Молитвы о воле. Записки из сирийской тюрьмы

День тринадцатый

Чем больше я теряю в весе, тем больше становится мой авторитет. Думаю, если я помру от голода здесь, то прославлюсь на несколько поколений осужденных и мне склеят памятник из раздавленных тараканов.

Сегодня Ширин заставили постирать свои трусы. Дело в том, что белья здесь не выдают. С чем ты сюда попала, с тем и живи. У Ширин в день ареста были только одни трусы. Их она и носила последние пять недель заключения. Неделю назад я еще чувствовала, как воняет женщина, которая не меняла белье в течение месяца. Сейчас уже я никаких запахов не чувствую44, но другие женщины на Ширин жаловались.

***

Днем на нас неожиданно вылили два ведра холодной воды.

– За что? – обиженно спросили все.

– Спросите животное Русию.

Все посмотрели на меня. Я переглянулась с Патрон, но ничего не ответила.

Девушки не успели подготовиться, и намокли почти все одеяла. Высушить их невозможно. Теперь мы спим на холодном каменном полу, а укрыться могут только человек десять. На остальных площади одеял не хватает.

***

После ужина Шадя ни с того ни с сего начала выкрикивать.

– Аллах! Сурия! Башару бас!45

Никто ее не поддерживал, и охранник грубо велел ей заткнуться. Она села и растерянно смотрела по сторонам.

Я вспомнила весну две тысячи одиннадцатого года. Тогда все улицы Дамаска были заполнены людьми. Толпа выкрикивала то же, что и Шадя. Я пришла домой взмыленная и, танцуя, начала готовить обед.

– Что это ты такая резвая? – спросила меня Рита, моя соседка из Англии.

Я сказала ей, что снаружи веселятся люди в поддержку Асада и что мне тоже хочется покричать, но на улице это делать неприлично.

– Я тоже так хочу! – сказала Рита.

И мы вместе начали выкрикивать на всю кухню:

– Аллах! Сурия! Башару бас! Аллах! Сурия! Башару бас!

Не могу сказать, что мы были в восторге от Асада, но было радостно что-то кричать, прыгая у себя на кухне. Мы были такими беззаботными. Такое хорошее было время. Тогда еще не было войны.

***

Все уже расселись ужинать, когда я узнала, что наш с Кристиной хлеб (она его почти не ела) делились не между всеми, как я просила, а только между Зиляль, ее приближенными и Айей с Сафией. Я спросила у Динары, которая была завхозом, в чем дело, но она только пожала плечами.

Тогда я рассердилась и сгоряча попросила выдать мне мой хлеб. Это было зря.

Делить хлеб, не евши около двух недель. Руки у меня задрожали. Я постаралась разделаться с ним как можно быстрее, поэтому не всем досталось поровну. Но мне уже было плевать. Хотелось просто скомкать все лепешки и разом запихать их себе в рот. После дележки мои руки были в муке. Самое тяжелое было не сорваться и не облизать их. Я зашла в туалет и не закрыла штору, чтобы все видели, как я мою руки, иначе бы сорвалась.

Вечером нас с Кристиной позвали на переговоры. Нас из камеры привели в каморку накыбов. Там за столом сидел какой-то араб с очень серьезным видом. Нас поставили перед ним, как провинившихся школьниц.

Это был заместитель начальника криминальной полиции. Он приказал нам сесть.

Казалось, он наслаждался важностью момента и считал, что оказывает нам большую честь. Упершись своим пузом в стол, он с усмешкой предложил мне поесть.

Я сидела перед ним вшивая, грязная, одуревшая от голода, измученная платяными вшами и чесоткой. Я уже забыла, что значит – чувствовать себя человеком, и все, что мне оставалось, – это хамить и огрызаться, как обыкновенному животному.

Я не верила ни одному их слову. Я не верила ни одному своему слову. Я просто грубила, чтобы они поняли, что не блефую.

Но замначальника был очень мил и ласков со мной. На все мои грубости он отвечал снисходительной улыбкой. В начале разговора она даже представился.

– Мукаддим46 Басим, – скалясь до ушей, проворковал он. – У вас тут возникло некоторое недопонимание с нашими работниками…

Он говорил низким грудным голосом, и если бы не полное разочарование в мужчинах, которое постигло меня за последний месяц, я бы обязательно ему поверила.

– Но я-то вас понимаю! – якобы искренне продолжал он. – Вы просто решили навестить своих друзей…

– Да! – хором закричали мы.

– Купили билеты на автобус, как и все…

– Да! – подхватили мы снова.

– Ну что тут такого? Просто поделились книгой…

– Да! – продолжали мы.

– Но в Алеппо небезопасно! – неожиданно сменил он пластинку. – Вам лучше посидеть здесь, пока мы вас не отправим в Дамаск.

Он продолжал все так же ласково, но я ощутила запах лапши, которую он воодушевленно собрался вешать нам на уши.

А он живописно поведал нам, как хорошо с нами здесь обращались: не били, не приставали, не унижали. Охранники шли нам на встречу, заботились о нас и переживали.

По его словам выходило, что мы буквально попали на курорт. И так все правдоподобно!

В этот момент в помещение забежал Товарищ Доктор, неся в руках пустые шприцы. Нам рассказывали о том, как замечательно жить в тюрьме, в то время как в комнате напротив пытали нескольких заключенных.

– Я тоже делаю все возможное со своей стороны, чтобы улучшить им жизнь! – вставил слово доктор, проворно заполняя шприцы желтоватой жидкостью из небольшой склянки. Готовые к употреблению шприцы он ловко зажимал между пальцев левой руки так, чтобы этой рукой можно было наполнить следующий. Я прочитала этикетку на бутылочке. На ней было написано латиницей: «Abolin».

– Недавно я предложил им витамины! – не отвлекаясь от работы, пожаловался доктор подполковнику. – Но эта Русия отказалась!

Кристина еще помнила последствия тех волшебных «витаминов», и слова врача ее взбесили.

– Витамины? Витамины?! – выкрикнула она. – Какие еще витамины! Даже ребенок в Польше знает, что витамины растворяются в жиру! А Катя не ела две недели! Вы доктор вообще или кто?

Этим замечанием она его уела. Он даже заткнулся и замер так с согнутыми в локтях руками, между пальцами в разные стороны торчали иголки шприцов. Судя по всему, пытка, куда собрался наш добрый доктор, была групповой.

– Вот этого недоучку-дантиста называют здесь доктором! – обратилась ко мне Кристина уже по-русски. – А меня, доктора гуманитарных наук, называют шлюхой!

«Доктор» услышал слово «дантист», понял, что с ним здесь считаться не будут и, деловито зажав последний шприц в зубах, выбежал из комнаты.

Басим вернулся к нашим баранам.

– Девушки, – обратился он к нам, – я вас очень хорошо понимаю. Вы же ни в чем не виноваты.

– Если мы не виноваты, то почему тогда здесь сидим? – спросила я.

Он опять начал было гнать про нашу безопасность и про то, что нет самолетов в Дамаск, но я скривилась так, что он понял: еще чуть-чуть, и я перестану делать вид, что ему верю, а он хотел меня в чем-то убедить.

– Я не в силах вас выпустить, – замурлыкал он. – Но я могу попытаться вам помочь. Сейчас я запишу все ваши требования, а ты, Катя, должна поесть! Что ты хочешь? Шаурму, фаляфель, салат, пиццу? Ты только скажи, и мы все тебе принесем!

Мне понравилось, как он со мной разговаривает, и я начала с усмешкой перечислять:

– Возможность позвонить домой. Овощи и горячий чай хотя бы раз в день для всей нашей камеры…

Он старательно записывал с очень серьезным видом, но потом сказал, что все не так просто. По всему выходило, он хочет, чтобы я поела сейчас, а он за это отнесет мои требования своему начальнику – чурбану, которого даже охранники называют психопатом.

Мы с Кристиной только посмеялись над ним. Он принимал нас за арабок, которые верили в подобную чушь – то ли от глупости, то ли из вежливости.

Я решила пойти на уступку.

– Положите передо мной мой мобильник, – сказала я. – Я съем половину сэндвича, позвоню родным, после чего доем остальное.

Я считала свое предложение честным, но Басима мой вариант почему-то не устраивал. Я послала его, а он предложил нам чаю.

При мысли о чае в глазах у меня потемнело, и я почувствовала, что вот-вот потеряю сознание. Я попыталась перестать думать о горячей сладкой жидкости, но это было сложно. Тогда сфокусировалась на Басиме – он сидел передо мной, тщедушный, гадкий, трусливый ублюдок. И чудо свершилось – сознание вновь прояснилось.

Я грубо отказалась и подпрыгнула от неожиданности, когда услышала, как Кристина соглашается. Мукаддим распорядился сделать нам чай. Я уставилась на подругу.

– Не могла бы ты не пить с ним чай? – прошипела я.

– Почему же? – искренне удивилась Кристина.

– Я не ела две недели и не пила три дня! Ты спрашиваешь – почему?

Изголодавшейся Кристине было очень тяжело отказаться от сладкого чая, да еще и в обществе мужчины.

Она нерешительно отвергла предложение Басима, и тот спросил о причине.

Он весь светился благодушием и сердечной добротой. Чтобы сказать нет еще раз, Кристине пришлось наклонить голову, только бы не смотреть ему в глаза, так ей было неловко.

На самом деле Кристина тоже ему не верила. Она знала, что ему все равно, подохнем мы или нет. Если мы умрем, они засадят в нас пару пуль и скажут, что нас убили бойцы Свободной армии. Просто объясняться с русскими будет неприятно.47 Но Кристине очень тяжело быть невежливой с мужчиной, когда тот ведет себя так галантно. Это все последствия хорошего воспитания.

Отказ Кристины Басиму не понравился. Он даже в лице изменился.

– Что ты ей сказала? – прямо спросил он меня, прищурив глаза.

Возможно, если бы он знал, как ослабли мои ноги и как они дрожат во время ходьбы, если бы он ощутил ту сухость во рту, от которой так хрипит мой голос, то не злился бы на меня.

Но он не знал.

Еще больше он разозлился, когда посмотрел в мои глаза и увидел в них нескрываемую радость. Ему, заместителю начальника Уголовного розыска отказали те, с кем он никогда не считался, те, кого он и его подчиненные называют животными, тварями, ничтожествами, те, кого надзиратели отправляют на тот свет как назойливых мух.

Это было скотство высшей категории. Но я пошла дальше.

– Да я ничего ей не сказала, – буркнула я. – Просто нас уже ждут в камере.

Не спрашивая разрешения, мы с Кристиной поднялись и направились к камере, но я следила за мукаддимом, пока шла до двери. Он откинулся на спинку стула и с силой швырнул ручку на стол. Клянусь, я слышала скрип его зубов!

У двери я обернулась и, тыкая указательным пальцем в стол, сказала:

– Я подохну! Я вам точно говорю! Я не ела тринадцать дней – и не буду есть! Я не пила три дня – и не буду пить! Я не знаю, сколько еще мне осталось! Я подохну прямо здесь, если вы не вывезете нас отсюда! У вас осталось несколько дней! Вы это понимаете?

Он молчал.

В камере я долго сидела, поджав колени, продумывая наш разговор. Стало как-то тепло. Если к нам пришел заместитель начальника, значит, им не так уж и наплевать на нас. Потом ко мне подсела Кристина, и мы принялись обсуждать мукаддима вместе.

– Как думаешь, я с ним не перегнула палку? – спросила я ее.

Кристина, которая всегда ругала меня за некультурное поведение, впервые в жизни сказала:

– Ну что ты, Катя! Ты все сделала правильно!

После окончания вечерних пыток нас с Кристиной снова позвали к двери и сказали, что наиблагороднейший, наидобрейший и милостивый заместитель начальника тюрьмы разрешил нам помыться в общем душе, где нам приготовили горячую воду. Браво!

Я в ответ нахамила.

Кристина согласилась. В последние дни девушки все пытались заставить ее помыться48, но она отказывалась, говоря, что в холодной воде мыться не может. Ей на это отвечали:

– Я тоже не могла! Здесь все сначала не могли! Но ты попробуй – и привыкнешь!

Они не понимали, что у Кристины очень слабое здоровье. Она не могла позволить себе то, что переносили остальные.

Теперь она ушла мыться, и этот конфликт разрешился. По крайней мере, еще неделю на нее не будут давить или беспокоить по этому вопросу.

Сегодня еще один труп.

День четырнадцатый

Сегодня мы с монахом ловили ветер. Наверное, я схожу с ума, но мне все равно. Бангладеш для меня единственное место, где я могу дышать, могу заниматься айкидо, могу жить. Даже если мне суждено сойти с ума, чтобы оказаться там завтра, то я готова.

Мы долго отрабатывали техники, и я сказала, что больше не могу. Монах хлопнул меня по спине и позвал к краю скалы. Снизу дул сильный ветер. Он то крепчал, то становился слабее. Монах выбрал момент и прыгнул. Ветер поддержал его и вернул обратно на скалу. Я сказала, что тоже так хочу, но боюсь упасть. Тогда он мне сказал:

– Ты сама выдумала это место! Даже если упадешь, то ничего с тобой не случится!

Он был прав. Я долго собиралась с духом, чтобы прыгнуть, и наконец решилась. Меня поддержала струя воздуха. Ветер был холодный и продувал насквозь. Но вдруг все прекратилось. Я на секунду повисла в воздухе, даже успела увидеть хитрое выражение лица монаха, который помахал мне рукой, и камнем полетела вниз.

***

– Тетушка Нахед! Почему меня все обижают? – спрашивала Ширин.

– Ты ленивая, не молишься! Кто же тебя будет уважать? – строго отвечала Нахед. – Еще ты не моешься! Как это может не раздражать?

Меня такие беседы всегда умиляли.

Большинство уголовниц в камере молились. Сура Ар-Рахман49 распевалась по несколько раз в день. Это меня очень трогало, ведь милость в нашей тюрьме давно не появлялась, но люди не хотели ее забывать. Мне очень нравилась эта сура, я всегда слушала ее с удовольствием.

На третий или четвертый день нашего пребывания здесь нас с Кристиной пытались привести в ислам. Как обычно, такие попытки сопровождались большим волнением. Но я несколько лет была единственной христианкой в группе айкидо, поэтому в беседу не вмешивалась – по опыту знаю, что это бесполезно. А вот Кристина удержаться не смогла. Без агрессии с ее стороны не обошлось, хоть она и сдерживалась. В итоге не нее все обиделись.

А сегодня Нахед спросила у меня, молюсь ли я. Спросила с вызовом.

Это очень глупый вопрос. Здесь все молятся. Молятся постоянно. Когда не молятся вслух, то молятся про себя. В тюрьме – в нашей тюрьме – больше нам ничего не оставили. Здесь есть смерть и страдание, а Бог – между ними. Поэтому даже самый неверующий человек начинает молиться.

На воле меня столько раз пытались привести в ислам, причем так грубо и бестолково, что я привыкла никого не впускать в эту часть моей жизни. Я ни к кому не лезла с этим вопросом и следила, чтобы никто не нарушал и мои границы.

Вот и на Нахед я огрызнулась.

Я знала, что она меня очень любит. Любит так же, как и мой учитель айкидо в Дамаске.

Учитель Мухаммад всегда негодовал по поводу моей веры. Он очень хорошо ко мне относился и все никак не мог смириться с тем, что мне предстояло гореть в аду. Нахед моя загробная судьба интересовала не меньше. Но, как правило, чем больше мой учитель айкидо пытался привести меня к исламу, тем чаще я начинала ходить в церковь. Я на него не обижалась, но мне нравилось его дразнить. А когда он перечислял причины принять ислам, я читала ему девяносто восьмую суру50, которую успела выучить наизусть.

– Вот как так можно? – взрывался он. – Многие сирийцы не читают Коран, но являются мусульманами. Ты же читаешь священное писание и отказываешься от ислама! Почему ты меня не слушаешь?

В такие моменты я заверяла его, что я никого не слушаю.

– У меня было больше дюжины учителей айкидо, и никого из них я никогда не слушала, – говорила я ему.

– И русского учителя тоже? – недоверчиво спрашивал он.

– И русского тоже.

– А он мусульманин?

Я заверяла его, что мой русский учитель – настоящий христианин.

– Слава богу! – говорил тогда учитель. – Значит, дело не во мне!

А через минуту он добавлял:

– Вот потому у тебя до сих пор нет черного пояса, что ты никого не слушаешь!51

Я рассказала о моем учителе Нахед, это вернуло беседу в дружественное русло.

– А сейчас бы он сказал: «Вот потому тебя и посадили, что ты никого не слушаешь!» – сказала, ухмыляясь, Нахед.

Вечером пытали уже другого заключенного. Почему-то его били не прикованным. Били не плетью, а ногами и руками. Он орал. Я стояла у туалета и видела, как он пытался защитить себя руками. Но то были движения покорного человека – он цеплялся за надежду, что его жалобные вопли и жесты умилостивят охранников. И только со стороны можно было понять, что, как бы он ни кричал, эти уловки не помогут.

Его били двое. Удар за ударом он отступал в угол холла, к нашей камере. Я села на свое место, другие девушки тоже отошли ближе к стене.

Вот он уже прижался к нашей двери и, чтобы не упасть, схватился окровавленной рукой за верхнюю решетку. Но простоял недолго. Когда он сполз вниз, его начали бить головой о металлическую поверхность. Звук был громкий, звонкий и неестественный. В какой-то момент я поняла, что он сделался глуше, а интервалы между ударами – больше. Я решила, что заключенный умер. Но его продолжали бить. В камеру стала затекать кровь. Мы пятились, но не могли оторвать от нее взгляды. Тюрьма и следователи исчезли вместе с чувством удушья и безнадежности. Мы словно перенеслись в другое измерение, состоявшее из грохота и алой лужи с неровными краями из-за мелкой плитки, выстилающей пол.

Трудно сказать, сколько еще минут его тело продолжали уродовать. Я потеряла счет времени. Нахед прикусила себе руку, чтобы не выть: шум в нашей камере во время пытки приводил надзирателей в ярость.

Наконец все стихло.

– Он уже мертв, – сказал один охранник другому.

– Надо вынести его и прибраться, – тяжело дыша, сказал второй и ушел.

Я утешаю себя тем, что для кого-то весь ужас закончился. Смерть – это милость. Я повторяю себе это каждый день.

Только в кино бывает, что пленника бьют между ног, а он смеется и грубит в ответ. В настоящей жизни пытка – это кощунство. Мужчины порой кричали как девчонки, тоненьким голоском. Видимо, под долгой нагрузкой свойства голосовых связок меняются. Заключенные орали до хрипоты, захлебываясь соплями вперемешку с собственной кровью.

Начало у пытки могло быть разное. Одни охали басом, другие призывали Аллаха, третьи пытались как-то польстить надзирателю или пожаловаться. Но сострадания в нашей тюрьме не было. Был Бог, и к нему обращались сотни раз на дню, но вот милосердие осталось где-то на свободе.

Надзиратели знали свое дело. Я долго гадала, каким образом они подбирали пытку для заключенного, ведь пытали здесь по-разному. Была растяжка, могли бить ногами, могли стегать по груди или спине, прикладывать головой о разные жесткие поверхности, ну и классика – плетью по пяткам. Электричество – это только для детей. Сейчас я думаю, они уже так наловчились, что просто нутром чувствовали, каким способом проще и быстрее сломать человека. Некоторые боятся унижения, некоторые стыдятся наготы, а из некоторых можно выжать признание, только избив до полусмерти. Полицейские наслаждались свой властью – властью калечить, убивать или миловать.

Совсем поздно, но пытки продолжаются. Мой мозг уже отказывается фиксировать происходящее. Я осознаю, что сейчас глубокая ночь, что все в камере спят, что за дверью пытают человека, но не могу заставить себя что-либо почувствовать. Заключенный истошно кричит и просит о смерти, а я так слаба, что чувствую, как сознание проваливается в темноту. Я пытаюсь заставить себя мысленно быть с ним, но даже слова молитвы путаются в голове и обрываются. Я не знаю, в кого превратилась. За дверью пытают человека, а я не могу плакать, не могу сочувствовать, не могу молиться. Я пишу безо всяких чувств.

Сегодня закончилась жизнь еще одного человека. Его убили о дверь нашей камеры.

День пятнадцатый

Сегодня в сознании у Кристины произошел прорыв. Она призналась, что пытка заключенных – непродуктивная вещь. А также, что это бесчеловечно и недопустимо. Хотя бы потому, что часть заключенных невиновны… Вот так! А я думала, что она безнадежна.

Утром выпустили двух проституток. Тех, что из новеньких. Мужчины, которых повязали вместе с ними, признались, что у них был секс не за деньги, а просто так. Думаю, они откупились, иначе как объяснить, что это произошло так быстро? Я даже уверена, что полицейские зачистили публичный дом, чтобы подработать. Нахед права: добыть доказательства в деле о проституции очень сложно. Все очень обрадовались, когда в камере стало свободнее. Правда, та грубиянка с розовой косичкой осталась.

А через два часа прибыло пополнение. Посадили еще двух, и нас стало опять двадцать семь. Первая женщина довольно пожилая. Ее зовут Ранда. Нахед взяла ее к нам.

Вторая еще подросток, пусть по внешнему виду и не скажешь. Ее зовут Басима. Она алавитка, но очень бестолковая. Посадили за проституцию, хотя она не признается. Но если судить по ее одежде и манере разговаривать, то, наверное, так и есть. Она мне не понравилась. Выпендривается больше, чем Шадя. Прямо совсем как я.

Ее поселили к Патрон, которая ее тут же поставила на место.

– Я здесь долго не задержусь! – заявила Басима.

Патрон усмехнулась.

– Да ну?

– Я им ничего не скажу!

– Да ну? – Патрон нашла себе развлечение.