- -
- 100%
- +
И вот, мой милый дневник, я, наконец, приблизилась к пересказу своего дня рождения, случившегося позавчера. И заодно дня рождения моего друга, твоего тёзки, Поля. Хотя ты и сам всё знаешь, потому что Гасандровна накануне моего дня рождения положила тебя в буфет кухни. Но всё же…
Ты, конечно, не пробовал морковный пирог, испечённый Татьяной Алексеевной. Она жена нашего маячника Сергея Леонидовича. Они оба чудесные люди. Они тебе понравятся. Я уверена. Так вот – пирог обалденный. Жаль только ты не смог бы его попробовать, но поверь мне на слово. А ещё была тушёная с мясом картошка. И то и другое – великая редкость у нас. Продукты привёз дедушка Карпуха с большой земли, из тайги.
Есть там, в селении, замечательный человек. Его Медведем зовут. Не смейся. Он вовсе не медведь, не зверь. Он человек. И хороший охотник. Следующим летом я обязательно тебя с ним познакомлю.
А вот про дедушку Карпуху хочу рассказать тебе особо. Он необычный и самый мой любимый на всём острове человек. Он старенький уже, но крепенький, что его бычок, и ещё лет сто точно никуда не денется. Живёт он в стороне от всех, под горой, здесь на острове. Это чтобы ты понимал. Мы все на острове живём. И по большому счёту все на горе. Ах, позабыла, под горой ещё метеорологи живут и немного бичей. О них всех я позже расскажу.
Дедушка Карпуха, между нами, слывёт человеком странноватым. Этаким фантазёром. И не сказать чтобы всех сторонящимся. Больно уж как-то неправильно называть его отшельником. Например, мне он всегда рад. Мы с ним вообще первейшие друзья. Он любитель рассказывать обо всём на свете, особенно мне, и жутко охоч вызнавать о моих делах. А вот перед другими взрослыми, даже теми, кто младше его, тушуется, двух слов порой связать не может, и вид у него при этом, как будто он напроказничал. Вообще дедушка Карпуха застенчивый. И любит выпить, а это плохо. И я немного слукавила. Дело в том, что трезвым он бывает редко. Чаще «под мухой», как говорит Мария Васильевна. Но сильно пьяным, тем более буянистым я его ни разу не заставала. А вот во хмелю весёлости у него – хоть отливай лишку. Интересно, что между ним и Гасандровной особые отношения. И хоть дедушка сильно старше её, но перед ней ведёт себя, как нашкодивший ребёнок, а она реагирует на старика подобно строгой матери.
В его же отсутствие Гасандровна, если разговор заходит о Карпухе, частенько фыркает, от чего может показаться, что она его недолюбливает, но это не так. Гасандровна по-своему любит Карпуху, отчего, по всей видимости, и не может спокойно воспринимать его проделки. Именно так и говорит: «проделки».
Вот и в день моего рождения дедушка, но только по предосудительному мнению Гасандровны и ни по чьему более, выкинул «фортель» (это тоже её словечко) – подарил мне лук, который сам же и смастерил.
Ты, вероятно, мог видеть, сколь рада я была такому подарку! Ведь я помнила, как давненько спрашивала его, может ли он помочь мне сделать лук, после того как несколько дней до того провозилась и порядком измучалась, сама мастеря его, а в результате у меня так ничего путёвого и не вышло.
Как мне потом объяснял дедушка (частенько я именно так его зову, потому как он в самом деле мне почти как дедушка, прям как родной, наверное), так вот, как он мне объяснял: на острове не растут те кусты, ветки которых годятся для лука. Значит, дедушка помнил о моём желании. Он даже побывал на том берегу, что за салмой, нашёл правильные, по его разумению, кусты и привёз ветки от них. Какой же он замечательный человек!
И ты, конечно же, видел, как Гасандровна на него посмотрела, на Карпуху. Я подумала тогда, что она его расстреляет взглядом, и ей даже лук для этого не понадобится, а он, бедненький… он и без взгляда того всегда смущённый, неуверенный, стоит, шапку мнёт, как перед боярыней на взбучке.
И всё же Гасандровна не посмела отобрать у меня подарок. А я, чтобы не мозолить ей глаза, тихонечко смылась и спрятала лук. Я тебе позже покажу, куда его спрятала. Это в кочегарке, за котлами. Там всегда сухо, и тетива не отсыреет и не растянется. Так мне дедушка Карпуха сказал.
А ты видел, что мне подарил дядя Серёжа? Это который маячник, Сергей Леонидович. Конечно же, ты видел этого милого дракончика. Дядя Серёжа сказал, что эта фигурка моя. Мол, кто-то, он не помнит, кто (как можно не помнить?), сделал её, когда я была ещё совсем малышкой. И вот он отыскал её, ошкурил, чем-то там покрыл (не помню, он говорил, но слово незнакомое и вылетело из головы). Теперь фигурка как новенькая. Такой милый подарок. И ты, конечно же, видел, куда я её поставила. Охраняй дракончика. Хорошо?
Мне и Степан с Сеней подарок сделали. Они отремонтировали старое кресло. Оно в столовой обеденного домика стоит. Уже и не помню, как так получилось, но это кресло давно стало моим. Не по моему велению. Ты ничего такого обо мне не думай. Так решили девчонки, и Поль заодно с ними. Так вот, кресло это старое, как мои прожитые жизни. Старое и большое. Я люблю сидеть в нём забравшись с ногами и укрывшись пледом.
Так вот. Ты ещё этого кресла не видел. Представь, что перед тобой на полу сидит медведь. Обычный бурый мишка. Его спина прямая, задние лапы он протянул вперёд, а передние положил на задние. Получилось этакое кресло. А теперь представь, что я забралась к нему на лапы, опёрлась спиной о его живот, а руки положила на его передние лапы. Представил? Так вот, как-нибудь я возьму тебя на кухню, сяду в кресло, а ты будешь лежать у меня на коленях. Только вот чернильницу придётся поставить на подлокотник и сильно не ёрзать, чтобы её не уронить. Тебе там понравится. А ещё тебе понравятся мои истории. Я их все-все запишу, для тебя и себе на память. Ты умеешь хранить память? Думаю – умеешь.
Ах да! Забыла тебе рассказать о подарке девчонок! Но для начала поделюсь с тобой своим наблюдением: мне думается, Машуня и Ната стоят друг друга. В общем, эти две кумушки поволокли меня под горку, к старому колодцу. Там они самым обыкновенным образом напали на меня, надрали мне уши и потребовали, чтобы я при них ходила вокруг колодца. Вообще-то, я в каждый свой день рождения прихожу туда и хожу вокруг. Просто мне так нравится. Для меня это такой ритуал, не имеющий прям никакой нужности. И я никогда это не проделывала при посторонних. Ну да ладно. Я сделала то, что они хотели. Кстати, Поль тоже был там, и он, как всегда, стоял в стороне и улыбался. Тихоня.
А после, как подруги удовлетворили своё желание лицезреть меня ходящей вокруг колодца, вдруг разом (прям, не сговариваясь, что ли? Не поверю я в это) захотели пить и потребовали у меня (напомнив мне о моей же именинности, будто я о том сама не знаю) поднять из колодца ведро. И почему я тогда не задумалась, какого такого таёжного лешего ведро оказалось в колодце? Ну, да ладно. Я его для них подняла. А эти кулёмы вдруг разом перехотели пить! Ты представляешь?! И смотрят на меня. А я на них. А они давай бровями водить вверх-вниз, тыкая взглядами в ведро. И молчат, как две рыбины. Ну, я и глянула. И вижу, лежит на его дне что-то блестящее. Сунула в ведро руку и вытянула оттуда… ты ни за что не догадаешься – свой камушек с цепочкой! Я, конечно же, сразу давай проверять, сунула руку за отворот кофты. А там нет камушка! Если ты, мой дорогой дневник, не знаешь – этот камушек у меня всегда со мной, сколько себя помню, и именно на этой вот цепочке. Я посмотрела на Поля. Я ожидала в его взгляде объяснений, но он, счастливый, лишь глупо улыбался. Похоже, они все немного того – тю-тю.
Дневничок, скажу тебе по большому секрету, и никому, никому не говори того, что я тебе сейчас скажу. У меня иногда создаётся впечатление, что Поль знает мои мысли.
Знаешь, ты только не ревнуй, пожалуйста, но у меня с самого моего детства, как я стала рисовать, всегда с собой маленькая тетрадочка (я её ещё блокнотиком называю иногда), в которой я рисую или пишу мысли. Эта тетрадка мне нужна.
Когда-то Гасандровна объяснила, мол, у меня отсутствует какой-то шибко нужный мне голос внутри (совершенно в голову не лезет, как внутри меня может быть какой-то голос). У всех он, мол, есть, а у меня отсутствует. Хотелось бы знать, ради какого такого тумана мне он нужен. Из-за этого я не могу размышлять молча, как это делают другие.
Ага! Мне кажется, я на свою беду прекрасно слышу, как Наташечкина молчит и думает себе всякое, иногда часами. Уши вянут от её «молчаливых рассуждений».
Ну, в общем, если я напишу или нарисую мысль в тетрадке (мысль нарисовать – ты только вдумайся в это), в которой спустя время кто-то напишет то, что у других людей им говорит их тот самый голос, который внутри. Ты понимаешь? Конечно, не понимаешь. Даже я не понимаю.
Гасандровна (семь пядей во лбу) говорила мне, что написанное в этой тетради никому нельзя показывать. Но иногда по взгляду Поля мне кажется, что он знает, ну или догадывается о содержимости (смешное слово) этого блокнотика. Надеюсь, я ошибаюсь.
Некоторые мысли Полю знать нельзя. Это было бы неприлично с его стороны. Тем более в ней есть записи о чувствах к нему. Вот был бы конфуз, прочти он такое.
Ну вот. Теперь ты уже знаешь много всего обо мне. Ну, почти много всего. Об остальном расскажу позже, потихоньку. Я тебе и о секретах своих буду рассказывать. Как самому, самому другу. Только, пожалуйста, не обижаться из-за тетрадки. Она мне, как сказала Гасандровна, нужна по медицинским показаниям (уж как что скажет, так прям хоть в колокола бей). Да. Директриса любит щегольнуть умными формулировочками. Кстати, слово «формулировка» я у неё и подцепила. А слово «щегольнуть» я услышала от дедушки.
В общем, я отвлеклась и не рассказала тебе до конца о сюрпризе девчонок. Оказывается, они, пока я спала (как всегда, как убитая), сняли с моей шеи цепочку с кулончиком. Ты спросишь, зачем? Они уже давно хотели начистить цепочку до блеска. Если уж по правде, она, сколько я помню, – тёмная. А как оказалось, должна быть блестящей. Об этом я не знала, как не знала и того, что она, оказывается, – серебряная. Ты представляешь? Она серебряная! Это ж целое богатство! Так вот, эти мартышки стянули цепочку с кулончиком и каким-то химическим образом сделали так, что цепочка засияла не хуже искорок самого камушка. Ну, ты видел мой кулончик. Правда, он красивый?
Ах да! Чуть не забыла! Леонид Фёдорович (ты, может, ещё не видел его, он у нас врач, фельдшер, если уж точно), так вот, он отремонтировал мою корзинку. Ну, ту, я тебе о ней говорила (или не успела сказать?). Якобы в ней меня нашли на берегу. Глупости, конечно же. Но корзиночка мне нравится. Есть в ней что-то очаровательное, доброе что-то. Она всю мою жизнь висит в моей комнате. Ты прямо сейчас можешь её видеть. Вот она, в углу, под потолком. В ней спит слоник. Его мне связала Мария Васильевна. Так вот, корзиночка эта шибко старая и понемногу, там и сям, стала разваливаться. Она свита из лозы. Мне однажды об этом бабушка Лиза сказала. Знаешь, что такое лоза? Наверняка не знаешь. Я тебе позже расскажу. И вот дошло до того, что ручка корзиночки стала отваливаться. Помню, я всю ночь от расстройства не спала, когда ручка с одного конца сама собой порвалась, и корзиночка упала. Хорошо ещё не сильно, так как под ней стоит большой сундук. Он высокий, а потому несчастная корзинка просто опёрлась о его крышку краем своего донышка, а ручка осталась в петле верёвки.
Вот так вот. Наверное, я рассказала тебе всё о дне моего рождения. Если о чём и забыла сообщить, то расскажу позже».
Девочка закрыла дневник, провела по его обложке ладонью и, аккуратно взяв в руки, покрутила, любуясь им. Затем, подумав немного, выдвинула нижний ящик стола, так же аккуратно убрала блокнот в него. Уже собираясь задвинуть ящик, она вдруг ойкнула, тихонечко выругалась, поминая одного из запретных лесных жителей, достала дневник и вернула его на стол.
«Прости, мой милый. Я забыла рассказать тебе о подарке, что сделала для Поля. Я не одна делала подарок. Он шибко сложный, и требует нужных инструментов и всяких знаниев. А потому, мне помогал дядя Серёжа, наш маячник. У него есть целая мастерская с верстаком, а в углу мастерской даже есть очаг и маленькая наковальня.
Так вот, делали мы рубанок. Это такой инструмент. Им надо водить по деревяшке, и с неё снимается стружка. Очень нужная вещь. Поль давно хотел такую штуку. Рубанок есть у дяди Медведя, в селении. Дядя Медведь делает карбасы. Вот Поль увидал рубанок и загорелся прям. А где ж такое взять? Все сказали Полю, что рубанок – инструмент редкий. А дедушка Карпуха так и вообще заявил, мол: «Таковская штуковина встрячаиття хорошо, есля одна на тысчу чаловек, и имеить происхождению ручную, андивидуальную». Если что – дедушка всегда так смешно разговаривает. Все уже давно рукой махнули на этот его говор.
Вот после дедушкиных слов я и задумала сама сделать для Поля рубанок, а дядя Серёжа подвязался помочь мне. Мы с ним много времени его делали. Я досочки резала и строгала, а затем клеила и шлифовала, а дядя Серёжа делал самое важное – нож. Это такая железка, которая строгает деревяшки. Самое интересное – было смотреть, как дядя Серёжа закаливал в очаге полоску железную, а после, как она раскраснелась, положил её на наковальню и молотил по ней кувалдой. Сильно жарко было тогда в мастерской. Но мне понравилось.
А рубанок вышел замечательным. Дедушка Карпуха, как увидал его, так тоже одобрил и сказал, что ему такая «анструмента всенепременна нужна». Значит, теперь надо будет дедушке сделать рубанок, но это попозже.
Поль счастлив был. Он этот рубанок крутил и вертел в руках, весь день носил с собой и каждую досочку пробовал строгать, и всякий раз цокал языком. А меня в щёчку поцеловал. Три раза. Он бы меня и без рубанка поцеловал. Но с рубанком мне приятнее было.
Такой вот подарок получился.
А теперь и вправду всё. Если Гасандровна приметит свет в моём окне, обязательно придёт, примется ворчать, и сама спать уложит, как маленькую. А я уже не маленькая. Мне уже девять лет.
До завтра, мой друг».
За окном уже порядочное время хозяйничала темнота. Накрывшись одеялом, Саша тут же заснула.
Глава 2. Шестой день месяца рюина. Прогулка на берегу
«Я приходила, всякий раз приносимая морем, и на мир смотрела большими глазами. И уходила неслышно. И не было смерти, не было и рождения».
(из тех редких горестных мыслей, кои доверяла она своему дневнику)
***
В раннюю пору следующего утра, когда озябший, ещё квёлый со сна ветер раскачивал высокую начавшую уже сохнуть траву, две девочки-подростка сбегали по крутому склону горы, спеша встретить восход.
Солнце готово было вот-вот показаться над далёкой, ломаной верхами вековых сосен и елей, необозримой, величавой тайги. И тайга ждала восхода, как ждала каждый день от самого Сотворения. И каждый раз дожидалась первых лучей солнца, сначала золотивших макушки дерев, а после и озаряющих блистательным серебром морскую гладь. И в голубоватой белесости хрустально-прозрачного неба ранних осенних дней солнце, с усталой улыбкой, с грустью по ушедшему лету и с какой-то особой, только осени присущей нежностью, согревало маленький островок, затерявшийся в большом море где-то на северной стороне нашего мира.
Одну из двух девочек звали Сашей. Уже девять лет она взирала на мир парой неутомимо смеющихся глаз цвета неба ясного осеннего дня, а маленький острый носик и чуть заострённый подбородок делали её похожей на любопытствующий из-за туч полумесяц.
Сама она была небольшого для своих лет роста, с присущей многим подросткам угловатыми движениями. Худенькая, с тонкими чертами овального, бледного лица. Может, выбелило его морской солёный воздух, а может, была иная причина. Бывало, отметит кто белизну Сашиного лица да про кровь скажет, и улыбается, а она после, как с дедом Карпухой увидится, спрашивает его: что за кровь такая, и отчего от крови этой у неё кожа светлая. Старик на вопросы такие всё больше кряхтел да головой качал. А раз возьми да и скажи: мол, кровь эта от рода, то бишь от родителей, и передаются с нею наследствия всяческие, как хорошие, так и скверные. После тех слов он замолк, сильнее прежнего поджал губы, собрав вокруг рта борозды морщин и махнув рукой, заявил, что она, сирота Казацкая, без роду, без племени. Иной раз, бывало, Сашу посещали мысли, до оторопи странные, пугающие: а что, если и вправду не было у неё родителей? Да только быть того не могло, потому как у всякого человека они есть, а значит, обязательно есть и у неё, стоит лишь хорошенько поискать.
Наташа, вторая девочка, которой за месяц до описываемых здесь событий исполнилось одиннадцать лет, была на голову выше подруги, ещё не всегда складная в движениях, но с намёком на плавность и этакую степенность. Видно было, перенимала она подобные манеры от взрослых женщин и перенимала с охотой. К вышеперечисленному стоило добавить ладную фигуру, обещающую с годами подарить миру шедевр женской красоты. Завершал образ необычайно строгий взгляд больших глаз удивительно мягкого тёмно-зелёного цвета. Иные сравнивали их с затянутым ряской прудом.
Обе девочки, невзирая, на казалось бы, уже достаточный возраст, чтобы верно оценивать всякую житейскую ситуацию, одеты были неподобающе легко для столь ранней прогулки. Сбежав к берегу и преодолев пологие в подъёмах и спусках валы морской, щедро распространяющей свой гнилостный аромат травы, девочки выбрались на твёрдый, как камень, песок и остановились у самой кромки воды. Утро на берегу было хорошим. Над самым морем стелился лёгкий туман.
– А ты не хотела идти, – проговорила Саша, шумно вдыхая утренний воздух.
– Что? – не расслышав её, переспросила подруга.
– Да ты посмотри. Тебе разве не нравится? – девочка смотрела налево от салмы, туда, где изогнутым коромыслом плыла во влажной дымке линия морского горизонта.
– Слишком раннее утро, чтобы мне что-то нравилось. И одеться нам с тобой стоило потеплее, – сонно щурясь, несмотря на прогулку до берега, с недовольством проговорила Наташа и в попытке согреться сложила на груди руки.
– Ну, я не об этом, – рассеяно ответила Саша, переводя взгляд на ещё тёмный лесистый берег тайги.
Если бы Сашины мысли не были в этот момент, как, впрочем, и в любой другой, заняты постижением чего-то непостижимого, она, быть может, обратила внимание на то, как подруга на неё смотрит. Во взгляде Наташи читалось любопытство, смешанное с задумчивостью. Будучи старше на два года, девочка отличалась некоторой прагматичностью. Мир воспринимался ею как само собой разумеющееся, данное раз и навсегда, неизменное и не таящее в себе ничего ещё не раскрытого. Всё, что она видит, есть всё, что имеет этот мир.
А вот Саша… Она – невзрослеющий ребёнок, словно только для неё одной время крутит своё колесо, катится, да так быстро, что память не поспевает запечатлевать пройденные вёрсты. Как бы это не прозвучало парадоксально, – память её отличалась беспамятством.
Однако здесь надлежит оговориться, уточнить раннее высказанное и воздать должное одному свойству памяти девочки, а именно – памяти впечатлений. Именно они, впечатления, и были теми, пусть и призрачными кирпичиками, из которых выстраивались уже прожитые этой самой девочкой дни. Раз за разом смотрит Саша, к примеру, на бревно, лежащее в лесу возле колодца, и каждый день видит в нём новое, до того не замеченное ею. Зачем ей это, и главное: как так у неё получается? То бревно это на крокодила похоже, то девочка уверена, что тысячи лет назад бревно нерпой было, затем та нерпа умерла, её тело погрузилось на дно, но с течением времени дно в этом месте вспучиваться стало, подниматься – так, кстати, со слов Саши, наш остров и появился. И вот истлевающее тело нерпы начало деревенеть, и – посмотрите пожалуйста! – теперь лежит здесь бревном, а на него садятся. И ведь сама отказывается садиться. Говорит: «Не хочу сидеть на бедной умершей нерпочке, у неё же мордочка, как у кошки нашей». Вот так вот. Что тут скажешь?
Вздохнув, Наташа взяла Сашу за руку и потянула её в сторону длинной коряги, лежащей на небольшой возвышенности из намытого приливами песка. Подойдя ближе, девочки увидели, что коряга эта сильно поедена древоточцами и выбелена долгим пребыванием в морской воде. Подобных ей вдоль берега лежало много. Устроившись на коряге, подруги притихли, задумавшись каждая о своём.
Спустя какое-то время Саша встала и, подойдя совсем близко к воде, настолько, что отдельные волны заливали босоножки, остановилась. Её взгляд был где-то там, где сливаются море с небом и где линия горизонта неумолимо указывает каждому из них своё место. Так стоять и смотреть она могла, кажется, бесконечно долго. Во всём этом было что-то грандиозное, непостижимое, захватывающее.
Девочка не знала, что именно заставляет её сердце умолкать, словно оно устремляется вслед за взглядом, куда-то туда и… когда-нибудь так и случится: сердце выскочит из тела и, подхваченное жаждой узреть невидимое, скрытое за горизонтом, полетит, и останется только тело, истлевающее на берегу острова.
– Саша!
Сердитый окрик подруги заставил девочку обернуться.
– Сядь на камень, – Наташа показала рукой на высокий булыжник, лежащий в десятке метров от накатывающих волн, – и сиди там, сколько влезет, а то, боюсь, тебя скоро в песок засосёт. Да. И не забудь положить под себя чего-нибудь, а не то попу застудишь и снова температурой заболеешь, – она ухмыльнулась, использовав одно из любимых выражений подруги. На острове даже ходила шутка о том, что Саша болеет только одной болезнью – температурой.
Ничего не ответив Наташе, девочка подобрала с песка первый подвернувшийся под руки кусок доски, вероятно, оставшийся от лежащего неподалёку пришедшего в негодность карбаса, побрела к камню, вскарабкалась на него, положила дощечку, и уселась.
И вот рыжий хохолок солнца показался над тайгой, разбавляя плотную синеву неба жаром огня и перекрашивая до того тёмно-зелёную линию таёжного берега в невыразимую черноту протяжной, чуть не в половину горизонта, стены. А хохолок, пламенея, всё более выкатывался, ещё сонно, неспешно рисуя дугу солнечного лба, и в какой-то неуловимый момент вспыхнул, словно полностью проснувшись. Засияла таёжная кровля. И в тот же миг серебряным огнём заиграло море. Начинался новый день.
Наташа ковырялась в песке, сидя всё на том же месте – на коряге, а Саша словно замерла. Поначалу её мысли растворились в линии горизонта, то играя всполохами на волнах, налетающих на прибрежную отмель, то успокаиваясь, то погружаясь в толщу воды, исчезая в непроницаемой свинцовой густоте. И вот Сашин взгляд, блуждая по морской глади, взлетал вверх, к небу, пробуждая затаившиеся в морской пучине мысли, и те уже плясали меж двух стихий.
Но первые лучи солнца изменили Сашино настроение и, как от сильного разряда, дав искру, взорвали безмятежную созерцательность, разодрав в клочья союз моря и неба, песню волн и запах жизни. Сердце девочки сбилось в ритме, вздрогнуло, сорвалось с места, взвыло и, клокоча и неистовствуя, породило новую и сильную мелодию. Саша вдохнула, выдохнула, вдохнула снова… И снова мысли. Мысли, воспоминания, сны. И, как это нередко бывало с девочкой, что-то во всём ею виденном было не так. Тревожило, щекотало тонкий, острый кончик носа запахами чего-то далёкого.
Нескончаемые вереницы мыслей. Часто одна мысль прерывала другую и прерывалась третьей, а та, в свою очередь, сменялась первой, или не сменялась, или не первой, а какой-то ещё.
Волны, легко и чуть лениво наползая на песок, приносили с собой много всякого интересного, горя нетерпением показать миру свои богатства, а уходя, уносили обратно, в тайники пучины. Иногда, принеся что-то со дна морского, они оставляли это, но взамен забирали что-нибудь иное – можно подумать, у них были свои желания и пристрастия. А иногда море как бы хвасталось, немного застенчиво, иногда с опаской показывая что-нибудь этакое, что считало особенно ценным и значимым для себя. Вот и сегодня оно показало девочке маленького крабика.
Увидев его, выброшенного на берег волной и спешащего обратно в сторону моря, Саша встала, подошла к бедолаге, подняла и опустила его на песок ближе к воде в надежде, что волна обязательно его заберёт. Отчего-то девочке стало жалко крабика. Она присела на корточки и стала ждать следующей волны. Они, одна за другой, приходили и уходили, иногда окатывая собой краба, иногда не доползая до него, но вот очередная волна подхватила скитальца и унесла в море. Тогда Саша облегчённо вздохнула и поднялась.
Пройдя вдоль берега несколько метров и не найдя ничего для себя примечательного, девочка подняла глаза и увидела три внушительных размеров валуна. Те лежали здесь, казалось, с сотворения мира, и потому, наполовину погружённые в песок, образовывали правильный треугольник. Подойдя к ним, Саша запрыгнула на один, потопталась, цокнула языком, затем крутанулась, перепрыгнула на другой камень, развела руки в стороны, снова крутанулась и только потом опустила взгляд, обратив, наконец, внимание на сами камни.