Хозяйка старой пасеки – 4
- -
- 100%
- +
– Какая разница? – Я мягко высвободилась из ее объятий. – Когда два упрямых барана сходятся на узком мосту, неважно, кто кого первым боднул. Оба свалятся в реку.
– Да уж, упрямства вам обоим не занимать. Ну ничего. Лучшее средство от душевных мук – мозоли на руках.
И верно. Я мысленно перебрала список дел и, отринув все – подождут полдня, – направилась к дворнику.
– Герасим, научи меня ульи ладить.
Дворник на миг замер с поднятым молотком. Бывший староста Воробьева, работавший с ним рядом, перестал пилить, озадаченно глядя на меня. Герасим постучал указательным пальцем по лбу, тыкнул в меня, извлек из кармана церу, с которой теперь не расставался, но вместо того, чтобы писать, стал водить по ней пальцем, будто читая.
– Да я не о том, – отмахнулась я. – Я тебя научила теории. В смысле, какими должны быть ульи. Научи меня руками работать.
Вроде и невелика премудрость сколотить деревянный ящик с крышками. Однако и в этом хватало своих тонкостей. А главное – непривычная работа занимала не только руки, но и голову, не пуская в нее лишних и совсем ненужных мыслей. Там меня и нашел Нелидов с бумагами. Я была благодарна ему за это, как и за то, что он деликатно не замечал красных пятен на моем лице и опухших век.
Слава богу, у меня было слишком много дел и слишком мало времени для бесполезных страданий.
За обедом Варенька выглядела так, будто это была не скромная трапеза в деревне, а как минимум как прием у самой императрицы. Спина прямая, движения отточенные, вот только на лице застыло выражение странной решимости, а в глазах появился тот стальной блеск, что и у ее кузена.
Что эта девица опять надумала?
Марья Алексеевна тоже все замечала, но не торопилась расспрашивать, явно давая Вареньке самой начать разговор. Нелидов, чувствуя назревающее напряжение, так старательно смотрел в свою тарелку, словно впервые в жизни ел гречневую кашу. Я от души ему посочувствовала: мало ему хозяйственных забот, так еще и вокруг сплошная драма.
Когда подали десерт, графиня решилась.
– Марья Алексеевна, Глафира Андреевна, – начала она, и голос ее прозвучал на удивление твердо, почти официально. – Я хотела бы уведомить вас, что воспользовалась оказией и отправила письмо моему другу, Алексею Ивановичу. Я пригласила его посетить нас в Липках с дружеским визитом.
Она замолчала, обводя нас вызывающим взглядом. В наступившей тишине было слышно, как жужжит пчела, запутавшаяся в кисее занавески.
– Ты прекрасно знаешь, что твой кузен будет категорически против, – медленно произнесла Марья Алексеевна, не отрывая от нее взгляда.
– Именно поэтому я и пригласила Алексея Ивановича, – отчеканила Варенька. – Вы все – и Кир, и вы, и даже ты, Глаша, – судите о человеке, которого никогда не видели. Вы считаете меня глупым ребенком, неспособным отличить истинные чувства от фальшивых. Я хочу, чтобы вы увидели Алексея Ивановича своими глазами. Чтобы вы сами убедились, насколько он благороден, умен и как сильно вы все были несправедливы. К нему. И ко мне.
Значит, графиня разобиделась на вчерашнюю выволочку от Марьи Алексеевны и решила доказать, что нос у нее вполне дорос и она взрослая, умная дама, которая прекрасно разбирается в людях. И чувствах.
– Марья Алексеевна, а вы знакомы с Алексеем Ивановичем? – поинтересовалась я.
– Наслышана. Игрок и жуир.
Нелидов стиснул чайную ложечку так, что побелели пальцы.
– Вы несправедливы! – вспыхнула Варенька. – Вы тоже судите по мнению света, а свет никогда не способен оценить по-настоящему выдающуюся личность! Свет любит ординарных – покорных и посредственных, тех, кто не смеет ни выделяться, ни иметь собственного суждения!
– И к какой из этих категорий ты относишь своего кузена и князя Северского? – вкрадчиво спросила я. – Их обоих выбрало на должность дворянское собрание.
– Дворянское собрание – деревенские помещики! Они… – Она осеклась.
– Недостойны называться светом, – все так же вкрадчиво закончила за нее я.
– Я не то хотела сказать!
– Если спросишь моего мнения, Глаша, пусть приезжает, – добродушно улыбнулась Марья Алексеевна. – Нечасто в нашу глушь заглядывают столичные блестящие кавалеры. Один вон уехал… – Она подмигнула оторопевшей Вареньке.
Щеки зарделись.
– Пусть приезжает, – согласилась я.
Пусть Варенька посмотрит на него не посреди блеска столичного света, а в мирке, который стал ей привычен и понятен, среди людей, которых она все же любит и ценит, – иначе бы не старалась так доказать, что она права.
И мы посмотрим.
2.3Лешенька не показался ни в ближайшие дни, ни на этой неделе. Мне было все равно. Потому что в назначенный день не явился и Медведев. Вместо него мальчишка, сын станционного смотрителя, привез письмо. Написанное корявым почерком с орфографическими ошибками. Но на ошибки мне было наплевать. А вот на содержание…
«Ваше благородие, Глафира Андреевна! Пишу Вам в великом смятении. Дорога на Липки, которая выглядела для меня путем радостным и прибыльным, нонеча стала непроезжей. Завелся на наших торговых путях не зверь лесной, а прямо Кот Баюн из старых сказок. Сидит высоко, речи сладкие ведет, да всякому, кто заслушается, сулит он погибель верную. Говорят, когти у него железные, и кто ему поперек дороги встанет, тому несдобровать. Я человек простой, сказкам тем не верю, да только и проверять на своей шкуре, правду ли бают, охоты нет. А потому сижу тихо и жду, пока найдется на того Кота удалец, что сможет его с высокого столба согнать.
Уповаю на Ваше благоразумие и прощаюсь в надежде на скорую встречу, когда дороги снова станут безопасны.
Нижайше вам кланяюсь, купец Медведев».
Я молча вручила письмо Нелидову. Внутри все клокотало от ярости. Этот… Кошкин, так его и разэтак, пытается перекрыть мне кислород. Чтобы у меня не осталось никакой возможности, кроме как пойти к нему на поклон. С его деньгами он может надавить на любого купца уезда.
Только ли купца?
Не может ли быть, что мое прошение «потерялось» в губернском суде не просто так? Помнится, Марья Алексеевна доходчиво объясняла мне механизм «подмазывания» правосудия. Не обязательно подкупать судью. Чиновники из низов, через которых проходит вся черновая работа с документами, получают жалование, недостаточное даже для нищенствования. А у них дети. И даже ничего особо незаконного делать не надо. Потерять прошение. Недоложить нужный документ. Перенести срок заседания суда.
Чтобы я без бумажки оставалась лишь смотрительницей при своем же добре. Без вводного листа я не смогу продать ни пяди своей земли. И хотя я не собиралась этого делать, сама мысль о том, что я не могу распорядиться собственным имуществом, бесила почти так же, как мысль о том, что какой-то зарвавшийся нувориш считает, будто может купить все.
Или я демонизирую Кошкина и потерявшееся прошение – всего лишь следствие обычной человеческой безалаберности?
Нелидов отложил лист. Лицо его было спокойным, и мне стало стыдно за собственную злость. В конце концов, один зарвавшийся купчина – еще не весь мир.
– Вы хотите выслушать мои мысли по этому поводу или сперва изложите свои? – сдержанно поинтересовался мой управляющий.
– Да у меня особо и мыслей-то нет. – Я пожала плечами. – Самое простое решение – договориться с соседями и продавать свои товары через них. Естественно, за процент от дохода. Не может же Кошкин заблокировать торговлю во всей провинции?
– Не может. Но почему-то мне кажется, что вам не нравится это самое простое решение.
– Не нравится. Как не нравится любая зависимость. Я надеялась на самый простой вариант – договоренности с Медведевым, и вот расплата за то, что не позаботилась о других возможностях.
– Согласен. Это ставит вас в прямую зависимость от доброй воли соседей и их деловых интересов. Это вариант на ближайшее время – чтобы получить хоть какой-то доход здесь и сейчас, но как долгосрочная стратегия…
– Чтобы получить хоть какой-то доход здесь и сейчас, я могу сама поехать в Большие Комары, пройтись по тамошним лавкам и поговорить с хозяевами напрямую. Свечи нужны всем, как и мед. А еще лучше придумать что-нибудь с более высокой добавленной стоимостью.
– Добавленной стоимостью?
– Товар ценится дороже, чем сырье. Свечи дороже воска, сласти на меду дороже самого меда…
– Понял, о чем вы, – кивнул Нелидов. – Однако Кошкин может точно так же надавить на мелких лавочников, как уже надавил на купцов нашего уезда.
Я проглотила ругательство.
– Но есть ярмарка в Великом Торжище, куда большая, чем в столице. И там Кошкин бессилен. Это далеко и дорого, поэтому я бы предложил поговорить с соседями. Анастасия Павловна со своей копченой рыбой и сухим вареньем помогла местным купцам нажить неплохой барыш, но, думаю, она не откажется попробовать продать свой товар и в других местах. Если кто-то возьмется за организацию: у нее своих хлопот хватает. Копченые сыры Белозерской. Шерсть Соколовых. Зерно – почти у каждого, кто здесь есть. Если мы создадим товарищество, можем собрать хороший обоз и нанять охрану. Надежную охрану, возможно, даже из отставных боевых магов.
Звучало как план. Но работы с этим…
– Это уже не просто управление поместьем, – медленно произнесла я. – Это биз… в смысле, самостоятельное дело. Вы справитесь с этим параллельно вашим задачам управляющего?
Нелидов улыбнулся.
– Я хотел показать себя – вот и возможность. Придется справиться.
Но семнадцать отрубов в месяц – это смешно. Я колебалась недолго.
– Сергей Семенович, возможность показать себя – это отлично, однако хорошая работа заслуживает достойной оплаты. Я предлагаю вам войти в долю. Скажем, пятнадцать процентов от прибыли.
Если я что-то знала о бизнесе из прошлой жизни – так это то, что на хорошем управленце нельзя экономить.
Глава 3
3.1У управляющего отвисла челюсть. Он открыл рот, снова закрыл. Достал из кармана платок и отер лоб.
– Глафира Андреевна. Это огромная честь для меня. Однако вам известно, что у меня нет капитала, чтобы вложить его в дело. А заем в моем положении – верный путь в долговую яму.
– То есть в принципе вы согласны? Вопрос только в капитале? – уточнила я.
– Если бы у меня были свободные средства, я согласился бы с радостью.
– Значит, соглашайтесь. У меня есть ресурсы. Мои земли, моя пасека, связи, пусть небольшие.
– Я бы не назвал дружбу первых лиц уезда небольшими связями, – улыбнулся он.
– Тем более. Однако капитал – это не только деньги. У меня нет того, что есть у вас. Глубоких познаний экономики в целом и местного рынка в частности… под рынком я, как вы понимаете, имею в виду не базар Больших Комаров.
Нелидов кивнул. Лицо его пошло красными и белыми пятнами.
– Понимания света. Память отказывается ко мне возвращаться, и то, что очевидно для вас, для меня – хатайская грамота.
Нелидов сочувственно кивнул.
– И… – Я лукаво улыбнулась. – Мужского пола. Который позволяет разъезжать по округе без сопровождающих, говорить с другими мужчинами тет-а-тет и обсуждать некоторые вопросы, скажем, в курительной комнате или за картами, куда дамы не допускаются. Это – ваш капитал. И он стоит тех пятнадцати процентов прибыли, которые я вам предлагаю. К тому же я рискую только деньгами. Вы – репутацией и будущим. Если вам нужно время подумать, я не стану торопить с ответом.
Он глубоко, прерывисто вздохнул.
– Мне не нужно время, Глафира Андреевна. – Нелидов прочистил горло. – Я… Я принимаю ваше предложение. И, клянусь честью, я сделаю все, чтобы вы никогда не пожалели об этом дне.
– Я рада. – Составьте договор, я изучу, и подпишем. Еще вам понадобится помощник – заниматься моим хозяйством.
Снова траты, будь они неладны! И это когда я уже начала рассчитывать на доход. С другой стороны, возможно, когда-нибудь я буду признательна несостоявшемуся жениху за возможность, которую я бы не увидела, не попытайся он загнать меня в угол.
– Я постараюсь справиться со всем сам, – вернул меня в реальность Нелидов. – Если пойму, что мне действительно нужен помощник, я вам скажу.
Не стоит обнадеживаться раньше времени. Пока мы обсуждаем планы. Которые еще десять раз могут сорваться: Кошкин не станет сидеть сложа руки.
– Хорошо. Теперь о добавленной стоимости…
Я все же высеяла подаренные Стрельцовым семена. Решилась на это не сразу, но Марья Алексеевна, с которой я поделилась сомнениями, потрепала меня по плечу.
– Мужчины дарят дамам цветы, чтобы те их радовали, – заявила генеральша. – Граф так и сказал, между прочим. А как они будут тебя радовать: во дворе, в теплице или целым полем на следующий год – это уж не его дело.
Но в моем плане на козинаки и халву был один здоровый изъян. От посадки до вызревания подсолнечника проходит сто двадцать дней, если дело не касается скороспелых сортов, которые тут явно еще не вывели. Сейчас оптимальная температура для того, чтобы их посадить и быстро вырастить, но осенью понадобится защита от заморозков. Теплица. Причем такая, в которую можно будет вставить стекла только по осени, потому что слишком высокая температура точно так же останавливает рост, как и чересчур низкая. Стекло дорого.
За советом я поехала к Насте – к кому же еще. В этот раз нам наконец удалось наговориться вдоволь. Но, как это обычно и бывает, разговор очень быстро перетек на темы, которые волнуют по-настоящему. Нет, обсуждали мы не мужчин. Работу.
Мы сумели договориться так, чтобы обе не остались внакладе. Мои – земля и пчелы, без которых семян просто не будет. Ее – работники и стекло. Моя доля урожая пойдет на козинаки и халву. Ее – на подсолнечное масло, которое здесь пока не знали. Оно прогоркает не так быстро, как льняное, и получить проще, чем самое распространенное здесь конопляное.
Так что сейчас недалеко от моей пасеки стоял каркас будущей теплицы, в который оставалось лишь вставить стекла, а под ним проклюнулись сквозь землю ростки.
Но халва и козинаки появятся не раньше следующего года, а придумать какой-то новый товар, с которым у меня не будет конкурентов, следовало сейчас.
Стоп. А почему я зацикливаюсь на подсолнечном семени? Халву можно сделать и из конопляного. Надо попробовать, что выйдет, и если выйдет хорошо – вот и необычный продукт, который можно продать задорого. Козинаки скопируют сразу, а халву можно и запатентовать, ее рецепт неочевиден. Правда, я до сих пор не получила ответ на свой запрос о привилегии на ульи, но и отправляя его, я знала, что дело это долгое и хлопотное.
А ближе к осени в лесах пойдет лещина, и я смогу убить сразу двух зайцев. Добыть сырье и дать крестьянам возможность дополнительного заработка на сборе орехов.
Нелидов, выслушав меня, кивнул.
– Я бы предложил еще вот что. Ваши товары должны выглядеть чисто и аппетитно. По-господски, чтобы не стыдно было преподнести их, скажем, барышне как диковинку. Тогда, даже если к осени партии будут относительно небольшими, они дадут ту самую добавленную стоимость, о которой вы говорили.
Когда мы закончили с планами на относительно отдаленное будущее, пришлось вернуться к настоящему. Веники точно не стоили того, чтобы тратить время и развозить их по лавкам, проще распродать их на рынке. Да и свечи тоже наверняка скупят на базаре. Брать ли с собой творог? Коровы доились исправно, Матрена не уставала восхищаться тем, сколько молока они дают. Наверное, тоже помогало благословение, но я была этому только рада. В леднике выстраивались аккуратные ряды горшочков, закрытых промасленной бумагой. Попытаться найти сбыт сейчас или подкопить товар для осенней ярмарки? Пожалуй, стоит прощупать почву здесь – не вездесущий же Кошкин! Почтовые станции, другие места, где много проезжающих, которым пригодится еда в дорогу.
Значит, нужно приказать Нелидову подготовить все, чтобы как можно быстрее распродать запасы на рынке Больших Комаров.
– Завтра никак, – огорошил меня он. – Вам понадобится свидетельство на право торговли на рынке. Разрешение от управы благочиния для торговли собственным товаром собственными силами. Ни то, ни другое не получить без вводного листа. И придется нанять продавца – а такого, чтобы обманывал в меру, еще поискать.
Вот же зараза, и тут мне Кошкин подгадил!
– И что, нет никаких вариантов?
– Были бы вы крестьянкой, могли бы торговать на рынке с утра до обеда. Без всяких свидетельств, и даже без платы за место, если со своей телеги.
– Так это же отлично! С утра продадим то, что продастся на рынке, а после обеда проедусь по лавкам. Только надо придумать, где оставить телегу, не на ней же по городу разъезжать.
– Да, но кого вы пошлете? Ваши работники никогда не покидали деревни. Герасим достаточно сообразителен, но он немой.
– Значит, надену сарафан и поеду сама.
Нелидов хватанул ртом воздух.
– Глафира Андреевна! Это невозможно!
3.2– Почему? – вытаращилась на него я.
Он помолчал, явно подбирая слова. Покачал головой.
– Иной раз вы ставите меня в тупик. Проще объяснить, почему небо синее. Однако попробуйте это оспорить и…
– Легко, – пожала плечами я. – На закате оно красное. Ночью – фиолетовое. И существующие законы физики вполне позволяют это объяснить. Так объясните же, какие законы запрещают мне надеть сарафан и поставить телегу с товаром на рынке?
Думается мне, Стрельцов бы тут же привел пяток цитат из устава благочиния. Я заставила себя не вспоминать о нем. Не сейчас.
– Кирилл Аркадьевич на моем месте сказал бы, что это попытка вести торг без уплаты установленных пошлин и сборов, присвоив себе права крестьянского сословия, к которому вы не принадлежите. – Нелидов словно читал мои мысли.
– То есть работать как крестьянка я могу. А торговать как крестьянка – нет? – Я сложила руки на груди, в упор глядя на него. – Где здесь логика, Сергей Семенович?
– Работа – это ваше личное дело. Честный труд почетен для любого сословия. Однако вы пытаетесь обойти закон.
Я не выдержала.
– Я никого не убиваю и не обкрадываю! Я готова заплатить и пошлину, и сбор за место, и любой налог, который требуется! Но кто мне это позволит? Вы же сами сказали, что я не могу получить ни один документ без вводного листа. Сколько я буду его ждать? Год? Десять? Суды неторопливы, вы знаете это куда лучше меня.
– Да, но…
Я не унималась.
– Что толку в благоволении первых лиц уезда, если Кошкин просто подкупит пяток мелких чиновников и суд каждый раз будет откладываться на неопределенное время из-за очередной проволочки? Не будет же председатель дворянского собрания или исправник контролировать каждого клерка! А мне все это время голодать в полном соответствии с законом? В конце концов, я могу пожертвовать суммы, равные необходимым пошлинам, дворянской опеке. Пошлины пополняют казну, казна тратится на благо государства. Пусть мои деньги помогут вдовам и сиротам, в этом тоже есть благо государства. Пока ситуация с вводным листом не разрешится, будем соблюдать дух, а не букву закона.
– Вы меня с ума сведете, – проворчал Нелидов, и на миг мне почудились интонации Стрельцова.
Нет, не тот страстный шепот в темноте спальни, а начало очередной нотации о том, как подобает или не подобает себя вести барышне.
Оказывается, не почудились.
– Торговля противна существу дворянства, писал в своем наказе государь еще четверть века назад. Дворянин живет доходом со своей земли и с государевой службы. Торговать… это даже хуже, чем наняться к кому-нибудь работать.
– Но вы нанялись работать.
– Мне нужно содержать мать и сестру. И мы говорим не обо мне лично, Глафира Андреевна. Мы говорим о мнении света. Том мнении, о котором вы, как вы сами признались, имеете довольно смутное представление. Да, жалованная грамота дворянству позже отменила запрет на торговлю, позволив дворянам иметь на своей земле фабрики и продавать оптом все, что произвели на своей земле. Но у нас, в провинции, до сих пор живы старые мнения.
Я ошалело моргнула.
– Погодите. Дворянин живет доходом со своей земли. Но он не может продавать то, что произвел на своей земле. Воля ваша, Сергей Семенович, но звучит не слишком последовательно.
– Может, но оптом. Не зазорно продать то, что выросло на вашей земле, заезжему купцу. Или создав товарищество, как мы с вами собирались, – в таком случае вы не торговка, а держатель пая. Дворянка, торгующая с телеги, в розницу, одетая крестьянкой… Когда вас узнают, скандал будет чудовищный.
– Если узнают.
– Когда узнают. Прошу прощения, что напоминаю о вашей репутации, но… В уезде будут говорить только об одном. Что дворянка Глафира Верховская опустилась до торгашки. Это унизит не только вас, но и дворян всего уезда.
– Господи, какой же бред, – выдохнула я. – Какой непроходимый, идиотский бред!
Нелидов выпрямился.
– Вы называете бредом дворянскую честь?
О боже! Смогу ли я когда-нибудь по-настоящему понять этих людей?
– Дворянская честь состоит в том, что мы пользуемся привилегиями и не можем быть подвергнуты телесным наказаниям, так?
Нелидов кивнул.
– Закон позволяет мне торговать. Жалованная грамота дворянству от самого императора это разрешает. Почему же соблюдение закона государева унижает честь? Да, я помню про разницу между тем, чтобы договориться с купцом, и тем, чтобы самой встать за прилавок. Но торговля – это тоже работа. Такая же честная работа, как, скажем, сколачивать ульи, или вываривать воск, или приколачивать ступеньку, если уж на то пошло. Так почему честная работа должна оскорбить мою честь?
Нелидов вздохнул – который раз за этот недолгий разговор.
– Формально… формально вы правы, Глафира Андреевна. Закон на вашей стороне. Жалованная грамота действительно дает вам возможность торговать. – Он опять вздохнул. – Но есть закон писаный, а есть закон обычая, закон света. И он, увы, часто оказывается сильнее. Закон не запрещает графу самому чистить сапоги, но если он это сделает, его сочтут чудаком. А если дворянка встанет за прилавок… Свет решит, что она либо сошла с ума, либо окончательно пала. Закон защитит ваше имущество, но он не защитит вашу репутацию. А для дворянки репутация – это все. Вы уже столько сделали, чтобы ее восстановить, и хотите разрушить все одним днем.
– Но мне некого послать. Вы – дворянин, значит, тоже не встанете за прилавок. Все остальные слишком молоды или слишком простодушны. Герасим немой. Хорошо, свечи полежат до осени, пока вы оформите товарищество. Творог из ледника тоже никуда не денется – хотя ледник не бесконечен, вы можете поехать в город и пообщаться с лавочниками… если к тому времени Кошкин не надавит и на них, как надавил на купцов нашего уезда. – Я фыркнула. – Удивительно, сколько хлопот из-за одной несговорчивой барышни. Но веники… Воз веников не повесишь на чердаке. Нам нужно большое, сухое и проветриваемое помещение. У нас его нет. Значит, мы рискуем к осени получить вместо веников гниль или труху. А за них уже заплачено крестьянам.
Он открыл рот, я перебила его.
– Вы скажете, лучше потерять деньги, чем честь, и я соглашусь с вами. Но Савелий, будь он неладен, обеспечивал крестьян постоянным приработком. Да, незаконным. Однако крестьяне вряд ли об этом знали: барин нанял – они выполнили. К тому же, когда дети голодают и каждая змейка – сокровище, никто не будет вспоминать о законе. Значит, мне нужно думать о приработке для крестьян на моих землях. Чтобы они не взбунтовались. Чтобы доверяли мне. Чтобы не отправляли своих детей в город с рядчиком, который продает их как бесправную скотину. Вот в этом – настоящее бесчестье.
3.3Нелидов молчал. Долго. Но по лицу его было видно, что он по-прежнему не согласен со мной. Я была уже уверена, что он просто запретит мне ехать в лучших традициях исправника, когда он сказал:
– Я не могу вас переспорить. На каждый мой аргумент вы находите два. Но если вы поступите по-своему, это будет катастрофа, и… Все наши планы, все, что мы обсудили с вами, рухнет. Никакого товарищества. Никакой ярмарки. И соседи вряд ли захотят иметь с вами дело. Потому что люди не любят, когда кто-то бросает вызов обычаям. Даже Северские, хоть оба большие оригиналы и на многое готовы смотреть сквозь пальцы, не смогут и не захотят вас защитить.
– Да кто меня узнает? Я ни разу в жизни не была в Больших Комарах! Я же не… – Чуть не брякнула «селебрити». – …Государыня императрица, чей портрет на каждой монете!
– Глафира Андреевна, как вы с вашим умом можете быть наивней ребенка! Вас видели обе ваши деревни. Стоит кому-то из крестьян встретить вас на рынке, через четверть часа будет знать весь уезд. Я не говорю о людях Северских, у которых вы гостили. О людях Белозерской. Да даже если никто из знакомых не попадется. Вы – дворянка, и в вас узнают дворянку. Все в вас говорит об этом. Ваша белая кожа, ваши руки…
Я невольно бросила взгляд на сломанный ноготь, который я не успела подпилить. Нелидов покачал головой.