Хозяйка пряничной лавки – 2
- -
- 100%
- +
– Я смотрю, ель в гостиной становится доброй традицией в вашем кругу? – поинтересовалась я, кивнув на пушистое дерево. – У княгини Северской я видела подобную.
– Верно подмечено, – кивнула Глафира. – Эту моду ввела Анастасия Павловна. В свете пока относятся к новшеству с осторожностью, предпочитая ограничиваться еловыми лапами над камином, как водилось исстари. Но мне эта идея показалась очаровательной.
Мы обменялись еще парой ничего не значащих светских фраз, прежде чем я решила перейти к тому, ради чего, собственно, приехала.
– Глафира Андреевна, – я поставила чашку на блюдце и посмотрела ей в глаза. – Во время последней нашей встречи вы упомянули, что у вас есть своя версия событий, связанных с моим отцом. Если ваше предложение все еще в силе… я бы хотела ее услышать.
В гостиной повисла тишина. Только тихо потрескивали дрова в печи.
10.2Стрельцов подобрался, но Глафира Андреевна успокаивающе погладила мужа по руке.
– Я ценю ваше мужество, Дарья Захаровна. – негромко произнесла она – Это… не слишком приятная история.
Она начала рассказывать, негромко и спокойно. Честно говоря, не знаю, смогла бы я на ее месте говорить так же спокойно, даже после того как все разрешилось и, вроде бы, к лучшему. Ведь именно мой, с позволения сказать, батюшка, приложил немало сил для того, чтобы деревенская дворянка и уездный исправник виделись как можно чаще и дольше. Хотя у него самого, разумеется, были другие планы.
Купец Захар Харитонович Кошкин, сколотивший огромное состояние, страстно желал дворянского титула. Купить его легально было невозможно. И тогда он нашел изящный, как ему казалось, выход: жениться на девушке, последней из своего рода, которой высочайшим повелением разрешено удочерение титула. То есть передать его мужу и детям, дабы род не пресекся.
Дело выглядело довольно простым. Найти девушку, сироту из обедневшего рода, Глафиру Верховскую. Договориться с опекуншей, обеспечить указ о передаче титула – какими именно средствами, оставалось только догадываться, учитывая что род Верховских не был ни древним, ни знатным, ни прославленным.
– Мне эта идея, мягко говоря, не пришлась по душе, – все так же спокойно и вежливо продолжала Глафира.
Мне на ее месте тоже не пришлась бы: идти замуж за купца, чья дочь выглядит моей ровесницей. Но утром того дня, когда должны были объявить о помолвке, опекуншу Глафиры нашли убитой. Дворянская опека вернула девушке права, и та наотрез отказалась выходить замуж за Кошкина.
– Захар Харитонович не привык отступать, – продолжала Стрельцова. – Когда уговоры и посулы не помогли, он перешел к экономическому давлению. Попытался разорить меня окончательно. Но и я – человек упрямый.
Она улыбнулась, легко и открыто, как бы признавая этот, с точки зрения местного общества, недопустимый для девицы недостаток. А я, наконец, поняла, что мне нравилось в этой женщине. Она, как и я, не собиралась сдаваться даже когда все выглядело хуже некуда.
– Глафира Андреевна организовала товарищество среди местных дворян, – вступил Стрельцов. – Чтобы продать товары, производимые на их землях, на ярмарке в Великом Торжище. Обоз получился большой. Захар Харитонович нанял людей, чтобы напасть на этот обоз. Ограбить, уничтожить товар, а вместе с ним – и репутацию Глафиры Андреевны, и ее возможность встать на ноги.
Он замолчал. Я поняла намек.
– Его… взяли с поличным? – В глазах Стрельцова промелькнуло недоумение, и я поправилась. – Арестовали на месте нападения?
Супруги переглянулись.
– Прошу прощения, Дарья Захаровна, вам будет больно это услышать. – очень осторожно произнес граф. – Но именно во время этого нападения погиб ваш старший брат. При многих свидетелях.
Я склонила голову. На самом деле я не испытывала каких-то особых чувств по этому поводу, не помня ни самого Захара Кошкина, ни его сыновей, которые сейчас считались моими братьями. Но этот жест позволял ненадолго спрятать лицо и подумать.
Пусть, как утверждает тетка, дело сфабриковано. Пусть тогда и нападение подстроил сам исправник. Подстроил и притащил за тридевять земель старшего сына Кошкина, чтобы тот помахал саблей, или чем там они рубились, и дал себя угробить при всем честном народе – а исправник потом мог свалить все на его отца?
Бред.
Как ни крути, приходилось признать, рыльце у батюшки Захара Харитоновича было в пушку. И сыновей он втянул свои дела, а дочь, к моему счастью, счел негодной ни на что, кроме как продать ее замуж дворянину ради титула для внуков на случай, если собственная затея не выгорит.
Она и не выгорела. Только вместе с собой Захар Кошкин утянул на дно всю свою семью. Даже сестру жены, пусть и не на тот свет, но на грань выживания.
Я подняла голову.
– Спасибо за откровенность, Глафира Андреевна, Кирилл Аркадьевич. – и, пожалуй, я не буду уточнять, от чьей именно руки погиб мой так называемый брат. – Эта версия событий действительно отличается от той, что рассказывала мне тетка. Боюсь, ей трудно принять, за чей счет Захар Харитонович содержал семью в достатке.
Графиня кивнула.
– Я понимаю. Иногда для того, чтобы услышать правду действительно нужно мужество, которое найдет в себе не каждый. У вас оно есть.
– Дело не в мужестве. Отец у меня один, каким бы он ни был – другого не будет, и прошлого я изменить не способна. Однако теперь я знаю, что он не был невинной жертвой оговора и буду лучше понимать, какое наследство он мне оставил.
– И что вы намерены с этим делать? – поинтересовался Стрельцов.
– С этим – ничего. Никому не под силу исправить прошлое. – повторила я. – Я могу только решить что делать со своей жизнью. А с этим все просто. – Я улыбнулась. – Сегодня я собираюсь готовиться к благотворительной ярмарке. А потом – печь пряники, вступить в гильдию и торговать в лавке, которая осталась мне вместе с домом. Пусть наследство моего батюшки послужит чему-то хорошему.
Стрельцов хмыкнул. В его глазах мелькнуло одобрение.
– Что ж. Весьма прагматичный подход, Дарья Захаровна. Желаю вам удачи на ярмарке. И… – он чуть прищурился, – будьте осторожны. Ваш супруг, господин Ветров, человек не самого большого ума, однако отчаяние делает людей непредсказуемыми.
– Прошу прощения?
– Он – игрок. А карточные долги, как известно, требуют быстрых решений.
Только этого мне не хватало!
– Спасибо за предупреждение, Кирилл Аркадьевич. Я буду осторожна.
10.3Дом Марьи Алексеевны оказался деревянным, одноэтажным, с мезонином. Вместо лакея меня встретила горничная, приняла одежду и корзину с пряниками и вскоре меня провели в гостиную.
Первым, на что падал взгляд заходящего в комнату, оказались три портрета. Мужчины в военной форме с богатым шитьем. Двоим на вид не больше сорока, третий выглядел, наверное, лет на десять моложе нынешней Марьи Алексеевны. Родственники? Мужья? Все трое, судя по черным лентам на рамах, уже на том свете.
Мебель выглядела добротной и крепкой – прямо как сама хозяйка. Генеральша поднялась мне навстречу из тяжелого кресла с гнутыми ножками, и стало видно, что когда-то яркая обивка выцвела до благородной приглушенности.
– Здравствуй, здравствуй, Даша, – она оглядела меня с ног до головы. – Проходи, садись. Чаю?
Горничная поставила на столик у кресла корзинку, и Марья Алексеевна кивнула сама себе.
– Чаю. Принеси, милая. – это уже горничной.
– Чаю с удовольствием, Марья Алексеевна, – я подождала, пока она сядет и опустилась в кресло напротив. – И примите пряники, пожалуйста. За помощь с ярмаркой не знаю и как вас благодарить.
– Благодарить будешь, когда продашь, – отрезала она. Развязав салфетку, взяла пряник.
– Рисунок другой, – она повертела его, разглядывая. – Тот вроде с розочкой был, а это что за зверь? Белка?
– Белка, – кивнула я. – У меня ручная живет, вот я и решила, пусть на пряниках будет, чтобы мои сразу от всех отличали.
– Ручная, говоришь? – прищурилась она. – Ты приручила или от родителей досталась?
– Она сама ко мне прибилась, замечательная умница оказалась.
Марья Алексеевна задумчиво покачала головой, но делиться своей мыслью не стала. Понюхала пряник.
– Мятный?
Я кивнула.
Она откусила, медленно прожевала.
– Весьма недурно. Пожалуй, даже лучше чем, те что ты князю привозила.
– Не хуже, по крайней мере, – кивнула я.
– Мой второй муж, Павел Игнатьевич, царствие ему небесное, – она обернулась к среднему портрету, – из каждого похода местные сладости привозил. Помнится, как-то вот такой – она показала ладонью примерно на метр от пола – ящик приволок. Думала на год хватит, так он все детям сослуживцев раздарил. – Марья Алексеевна снова откусила пряник. – Он бы одобрил.
Я склонила голову, не то благодаря, не то отдавая дань памяти покойному Павлу Игнатьевичу.
– Марья Алексеевна, хотела бы попросить вас об одолжении. Расскажите, пожалуйста, где будет ярмарка, и где там мое место, если оно вам известно. Чтобы я примерно понимала, к чему готовиться.
– Не только расскажу, но и покажу. – она поднялась из кресла с неожиданным для ее комплекции проворством. – Поехали. Заодно и я развеюсь, а то засиделась дома будто тесто в квашне.
Выезд Марьи Алексеевны, как и ее дом, оказался под стать хозяйке. Крепкие сани, медвежья полость. Лоснящиеся ухоженные лошади и кучер в тулупе.
Морозило. Солнце стояло низко, белое и яркое, и снег на улицах искрился так, что глазам было больно. Дыхание вырывалось облачками и тут же оседало инеем на воротнике. Город выглядел нарядно, по-праздничному: свежие еловые ветки на дверях лавок, расчищенные дорожки, бабы в ярких платках спешили по своим делам, стараясь не задерживаться на ветру.
Здание дворянского собрания стояло на той же площади, что и управа, и кафедральный собор. Белые колонны, широкое крыльцо, расчищенное от снега до камня ступеней.
Швейцар при виде Марьи Алексеевны распахнул дверь и поклонился так, будто встречал как минимум губернаторшу.
– Это Дарья Захаровна Ветрова, – Марья Алексеевна кивнула на меня. – Запомни. Она завтра в благотворительной ярмарке участвует. Пропускать беспрепятственно.
Швейцар поклонился снова, уже мне. Я ответила кивком, стараясь выглядеть так, будто меня каждый день представляют швейцарам дворянских собраний.
Мы двинулись через анфиладу комнат.
– Гостиная, – информировала меня Марья Алексеевна, – Бальный зал.
В обеих комнатах пахло свежей стружкой. Вдоль стен стояли козлы, накрытые где досками, а где просто рогожей. На козлах лежали записки с фамилиями.
Бальный зал впечатлял. Высокие потолки, лепнина, огромные окна, галерея под потолком для оркестра. Стены здесь украшали драпировки и искусственные цветы. Мой взгляд упал на табличку на козлах. «Кн. Северская», чуть дальше – «Гр. Стрельцова». Здесь действительно будет высший свет Комаринского уезда. Каким чудом меня занесло в столь сиятельную компанию?
– Столовая, – сообщила мне Марья Алексеевна, когда мы перешли в третью залу. Я едва не присвистнула: выглядела она раза в два просторнее бальной.
– На балах, Дашенька, танцуют не все, – заметила Марья Алексеевна, перехватив мой взгляд. – Кто-то стар, кто-то застенчив, кто-то ноги бережет. А вот от ужина еще никто на моей памяти не отказывался.
Только вот козлы здесь стояли потеснее, и досок на них не было, только рогожа.
Марья Алексеевна провела меня в самый конец залы, к углу без окон.
– Вот, – она указала на последние козлы у стены. – Прости, милая. Ты в самый последний момент вписалась, только здесь и сумела тебе место выбить.
Я улыбнулась.
– Ничего страшного, Марья Алексеевна. Как говорят, не место красит человека, а человек – место.
Генеральша хмыкнула и посмотрела на меня с тем выражением, с каким, наверное, ее покойные мужья смотрели на молодого офицера, который не пригнулся под огнем.
– А ты не из тех, кто киснет, голубушка. Мне это нравится.
Глава 11
11.1На обратном пути Марья Алексеевна закуталась в полость и какое-то время молчала, глядя на солнце.
– Ко скольки завтра приезжать, Марья Алексеевна? – спросила я.
– Гости начнут съезжаться к одиннадцати, но тебе надо разложиться и осмотреться. Корзины с пряниками привезешь сама, помочь тебе? Я с вышивками буду стоять, товар не тяжелый. Могу с утра к тебе послать, чтобы и твои пряники прихватили.
– Вы очень добры, Марья Алексеевна, но я не осмелюсь злоупотреблять вашей добротой. Найму извозчика, а мои девочки мне помогут.
– Не слышала я, чтобы ты работниц нанимала. Думала, ты сама у печи стоишь.
Об этом тоже уже в городе сплетничают?
– Я и не нанимала, они сами прибились.
– Как белка? – рассмеялась она.
Мы обговорили остальное: где оставить верхнюю одежду, будет ли чай для участниц, кому сдавать выручку. Я не особенно удивилась, услышав, что казначейша ярмарки – княгиня Северская. Жена предводителя дворянства, как-никак. На ближайшем дворянском собрании огласят список жертвователей и суммы пожертвований. И итоговую сумму, разумеется. Своего рода отчетность, но мне куда важнее было то, что прозвучит: дочь преступника Кошкина жертвует на благотворительность, как и полагается благородной даме.
– Марья Алексеевна, – решившись, спросила я, – мой постоялец говорит, что даже на благотворительной ярмарке я не могу стоять за прилавком.
– Благотворительная ярмарка – это не стяжательство, а сбор средств на богоугодное дело. Это дворянке не только не зазорно, а даже пристало. Так что торгуй себе спокойно. Вот в лавке – ни-ни.
Она фыркнула.
– Чересчур строг твой постоялец. К себе был бы так строг, когда давеча перстень на карту ставил. Весь город с утра гудит.
Внутри что-то екнуло.
– Проиграл?
– Отыгрался. – Она махнула рукой. – Но шуму было много. Уж не в долг ли он у тебя стоит, Дашенька?
– Нет, платит исправно.
– Ну и славно. В долг не соглашайся. Уедет в свой Ильин-град – и ищи-свищи его.
– Не буду, – кивнула я.
И этот игрок, как Ветров. Я тряхнула головой. Это не мое дело. Пока за постой и стол платит, пусть хоть из лукошка деньги разбрасывает по улице, аки сеятель. В долг ни кормить, ни пускать не буду. И хватит о нем.
Сани остановились у моего крыльца, я попрощалась с Марьей Алексеевной и вошла в дом. Было тихо. Тетка, похоже, еще не вернулась с елкой, девчонки возятся со стиркой. Я прошла в свою комнату, села на лавку. Луша, выбравшись из своего гнезда, прыгнула мне на колени. Я погладила ее по спинке. Закрыла глаза, вспоминая ту залу.
Дальний угол. Без окон. Козлы под рогожей. Поток пойдет от входа через гостиную в бальный зал – там нарядно, там музыка, там Северская и Стрельцова. Большинство застрянет именно там. Дальше пойдут те, кто не истратит все в первых двух залах или заскучает.
До моего угла не дойдет почти никто.
Надо сделать так, чтобы дошли.
Я влезла в домашнее платье, заглянула на кухню за фартуком и пошла вниз. На черную кухню. Придется поработать еще.
Пряники пахнут сильно – корицей, имбирем, мятой. В закрытом помещении аромат расползется сам. Но к тому времени, как он доберется из столовой до гостиной, половина покупателей уже потратит деньги у Северской.
Значит, аромат надо принести к ним. Но как?
Стоять за прилавком мне можно. Выходить из-за прилавка и зазывать – нет. Торговать вразнос – тем более. Благотворительная ярмарка – не базар, тут приличия.
Однако кто сказал, что пряники должна разносить я?
У меня есть две девчонки. Кто запретит им ходить по залу и дарить гостям пряники? «Прянички от Дарьи Захаровны Ветровой, прошу отведать, а ежели понравятся – милости просим в столовую залу». Угостить на благотворительной ярмарке – святое дело.
Получается, мне нужны маленькие пряники, на один укус, чтобы только раззадорить. Чтобы захотели еще, а за «еще» – вперед, в дальний угол столовой.
И само место должно привлекать внимание. Поверх рогожи натяну белую холстину, в сундуках найдется. Расставлю красиво. На стену за прилавком – венок из еловых веток, а на него – тоже пряники, маленькие, на ленточках.
Вымешу килограммов пять теста, чтобы не надорваться. При этой мысли плечи и руки взвыли, но я проигнорировала их. Значит, тесто. Как раз и очищенную патоку всю использую. Впрочем, патоки у меня – завались, Северский выполнил свое обещание и прислал бочонок. Порежу тесто квадратиками, чтобы моя печать с белкой только-только поместилась. Получится даже не пряник, а скорее что-то вроде пряничного печенья, но оно и к лучшему. Только бы не сгорело, такое нужно будет держать в печи совсем немного.
Луша цокнула и соскочила с моего плеча на мешок с мукой. Одобрила, похоже.
Я подкинула в печь дрова и засучила рукава.
11.2Вымешивать тесто мне показалось проще, чем вчера. Возмутившиеся поначалу мышцы вскоре перестали протестовать – то ли разработались, то ли поняли, что все равно деваться некуда, то ли по сравнению со вчерашним подвигом нынешний объем показался им ерундой. Я накрыла тесто полотенцем, оставив подходить. Присела на лавку. Надо бы одеться, посмотреть, как там банька, да подтопить, если что. Закончу пряники, там все вернутся и попаримся как следует.
Звякнул колокольчик, стукнула дверь. В лавку кто-то пришел. Тетка, больше ни у кого ключей нет. Я прислушалась.
– Левее ставь! – раздался командный голос тетки. – Да не к стене, к окну неси! Вот сюда. Сюда, говорю! Да не прислоняй ты к окну, стекло выдавишь, лапы помнешь! Вот же безрукие!
Я отряхнула руки от муки и вышла через черные сени в торговый зал.
В лавке пахло морозом и хвоей. Чужих уже не было – только мокрые следы на полу. Елка, к которой уже успели приколотить распорки, стояла у окна, и я замерла, разглядывая ее.
– Ну? – Тетка уперла руки в бока. – Хороша?
– Хороша, тетушка, – искренне сказала я.
Ладная, пушистая, с густыми ветками до самого пола. Не слишком высокая – аккурат чтобы, встав на цыпочки, приделать на макушку какую-нибудь звезду. Не слишком раскидистая, не займет половину лавки. Как раз чтобы стоять у окна.
Тетка расцвела.
– Я еще и веток еловых решила нарубить, развесим по комнатам, как спокон века заведено. Над дверями, под образа…
– И на ярмарку, – вставила я.
– На ярмарку? Да на что они тебе там сдались?
– Я сегодня видела наше место, тетушка. Угол в столовой зале. Глухой, без окон. Туда дойдут только те, кто заблудится. Нам нужно украсить наш стол так, чтобы его от самых дверей бального зала было видно! Сплетем венок из этих веток, повесим на стену за прилавком. На него – ленты красные и пряники на ниточках привяжем. А на сам стол – белую холстину. Будет не просто прилавок, а праздник!
– Венок, говоришь… На стену… – Она покачала головой. – Ох, Дашка, и откуда в тебе столько прыти взялось? Все-то тебе не так, как у людей, надо.
Она вздохнула, но без привычной ехидцы. Скорее с какой-то усталой покорностью перед моей неуемной энергией.
– Ленты у меня в сундуке есть. Алые, шелковые. Матушка твоя любила… – Она осеклась. – Ладно. Сплетем твой венок. Только, чур, в доме ветки тоже развесить!
– Договорились, – рассмеялась я.
Она оглядела меня с ног до головы.
– А ты чего опять в муке? Постояльцу никак печешь?
– Постоялец с утра сказал, что весь день на службе, а вечером в гостях. Пряники я пеку, тетушка.
– Да куда ж еще-то? – ужаснулась она.
– На ярмарке раздавать.
– Дашка, в уме ли ты? – возмутилась она. – Мало того что все проданное отдашь, так ты еще бесплатно раздаривать станешь! Кто ж у тебя купит, если ты все так раздашь!
Я обняла ее за плечи.
– Это называется дегустация. Люди попробуют один маленький кусочек, поймут, как это вкусно, и придут к нам в угол покупать целые корзины.
Она с сомнением покачала головой. Вздохнула.
– Ладно, пойду разденусь да спущусь тебе помогать.
– Не беспокойся, тетушка, управлюсь. Дров в баньку подкинь да и отдыхай пока, и без того поработала сегодня. Или, хочешь, сходи да попарься.
– Да я уж вас подожду, – отмахнулась она. – Вместе веселее.
Она ушла наверх. Я взяла с кухни мешочек с сушеной рябиной и суровую нитку, нанизала гирлянду и обмотала ею елку. Начало положено.
После вчерашнего марафона сегодняшние пряники казались детской забавой. Такие малыши пропекались моментально, только успевай вытаскивать листы да сбрасывать золотистые квадратики в деревянное решето. Воздух на черной кухне снова стал густым и сладким, одним запахом насытишься.
Я вытащила последний противень, когда стукнула дверь в черных сенях.
– Барыня, мы пришли! – донесся звонкий Нюркин голос.
Я собралась выйти к ним, но девчонки уже сами ввалились на черную кухню, держа вдвоем корзину с бельем. Волосы у лица у них побелели от инея, как и ресницы, щеки раскраснелись, руки… Я глянула на Парашкины бинты. Нет, в воду она не лезла.
– Ой, а мы думали… – начала было Нюрка. – Вы опять пряники затеяли, барыня?
– Потом расскажу, – отмахнулась я. – Живо раздевайтесь и наверх, на господскую кухню греться и чай пить.
– Надо белье у печки на лавку положить, чтобы вода ушла немного, – сказала Парашка. – Потом мы на улице развесим.
– Развешу я. Быстро наверх. Нюрка, возьми у Парашки мази, немного совсем, и себе руки помажь, чтобы не растрескались. Я сейчас.
Убрав пряники подальше, я достала белье из корзины. Отжимать его не было смысла: пока девчонки тащили корзину по улице, ткань прихватило морозом. Так что я встряхивала ее и раскладывала поперек лавки. Уйдет лишняя вода – можно будет нести на улицу.
Когда я поднялась наверх, девчонки уже сидели за столом, а тетка разливала чай. Я поставила перед ними миску с патокой.
– Сластите сколько хотите.
Перед самой баней есть не стоит, но после работы на улице углеводы не помешают, так что сладкий чай будет в самый раз.
– Пойдем, Дашка, белье с тобой раскидаем, да и в баньку, – сказала тетка. – И вы, девчонки, в баньку собирайтесь.
– Так мы с вами раскидывать пойдем! – подхватилась с лавки Нюрка. – Вчетвером-то раз-два и готово!
11.3В предбаннике пахло нагретым деревом. Мы открыли тяжелую, обитую войлоком дверь в саму парную, и жар накрыл нас плотной ласковой волной. Он проникал под кожу, в самые кости, вытапливая из них мороз, усталость и напряжение последних дней.
– Ух, благодать! – выдохнула тетка.
Плеснула из горшка на раскаленную каменку. Вода зашипела, к потолку пошел густой пар с запахом хвои – когда только тетка успела заварить горсть иголок!
– И правда благодать, – согласилась я, растягиваясь на полке.
Нюрка пристроилась на нижней лавке, а Парашка замерла у двери, обхватив себя руками.
– Чего встала? – буркнула тетка с полка у другой стены. – Садись, не стой столбом.
– Я… привыкну маленько, – прошептала Парашка. – Давно в бане не была по-настоящему.
Она осторожно присела на краешек лавки, прикрыла глаза. Мы тоже молчали, давая ей время прийти в себя. Наконец тетка не выдержала.
– Нюрка, залезай на мое место, – скомандовала она. – И ты, Парашка, не сиди как в гостях.
Она, кряхтя, слезла с полка и взялась за веник.
– Давай, Дашка, отхожу тебя по-родственному.
Я выдохнула и ткнулась лицом в сложенные перед собой предплечья. Горячие листья заходили по ноющим от скалки плечам, по уставшей от стояния у стола пояснице, разгоняя кровь и заставляя мышцы расслабиться.
– А помнишь, матушка твоя тебя маленькую в баню водила, а ты ревела как резаная, жарко тебе было? – спросила вдруг тетка.
Я не помнила, разумеется. Но что-то подсказало промолчать.
– Ох и голосистая была, – продолжила тетка, не дожидаясь моего ответа. – А потом ничего, привыкла. Полюбила даже.
– И сейчас люблю, – сказала я.
И это была чистая правда.
Нюрка плеснула на камни еще ковшик. Я взяла второй веник и начала парить ее, а тетка взялась за Парашку, приговаривая, что худую девку надо веником обхаживать аккуратно, а то кости рассыплются. Парашка смеялась – впервые за все время, что я ее видела, смеялась в голос, искренне и звонко.
А после парилки мы вылетали во двор, чтобы с размаху бухнуть на голову ведро колодезной воды и снова юркнуть в блаженное тепло. Я опасалась за тетку – все же в ее возрасте такие игры с сосудами опасны, но она только отмахнулась: «Окстись, Дашка, всю жизнь так делаю!» и с визгом окатила себя водой.
Когда мы, укутанные в чистые льняные рубахи и теплые платки, распаренные, с мокрыми головами пили на кухне чай, я чувствовала себя совершенно новым человеком.
– Ну вот. – Тетка отставила опустевшую кружку. – Теперь и помирать не страшно.
– Помирать нам пока некогда, тетушка, – улыбнулась я. – Нам завтра ярмарку покорять.
Обсохнув и отдохнув после бани, мы перебрались в лавку. Обвязывали пряники суровой ниткой, делая петельки, и развешивали их на елку. Тетка достала откуда-то алую, с золотой нитью тесьму и теперь плела венки, перевязывая ею еловые лапы. Луша носилась по веткам то вверх, то вниз, то ли разминаясь, то ли проверяя, равномерно ли развешены пряники.