Венок тумана. Два сердца
- -
- 100%
- +
Я вскрикнула. И проснулась.
На меня в упор смотрело наполовину костяное лицо Яги.
– Что, пора? – спросила я ее.
Она усмехнулась живой половиной лица.
– А что, торопишься?
Я пожала плечами.
– Не тороплюсь, но не просто же так ты тут сидишь?
– И не боишься?
– Боюсь, – призналась я. – Да только есть ли на этой земле хоть один человек, за которым ты никогда не придешь?
– Человека нет, – согласилась она. – Существа – есть. Хотя совсем недавно я бы тебе сказала, что за водяницей никогда не приду. А вот поди ты.
Она помолчала, качая головой. Я тоже молчала. Если сама Яга, которая была вечно и будет вечно, не понимает, то где ж мне понять. Только при мысли об этом по спине пробежал озноб.
Что, если руны не врали?
– Нет, тебе не пора, – сказала она наконец. – Не понимаю, что тянет меня к тебе. Но провожать тебя я пойду не сегодня.
«А когда?» – завертелось на языке, и я прикусила его. Не то это знание, что под силу обычному человеку. Мне так точно не под силу.
– Ты – и не знаешь, зачем пришла? – приподняла бровь я.
– Даже боги всего не знают, а куда уж скромным проводникам вроде меня. Твое время не сегодня. И не завтра. Отсыпайся. Ритуал тебя здорово измотал, после него хорошо бы сразу в постель, а ты еще кулаками махать…
Я поморщилась, вспомнив городского. И правда, стоило держать себя в руках. Все равно он ничего не понял. И не поймет.
Яга исчезла, как водится, без предупреждения. Я уставилась в потолок. Приснится же такое! И забывать никак не хочется. Хотя я прекрасно осознавала, что сон – это всего лишь сон и кошмары, явившиеся в нем, не обязательно должны воплотиться в яви. Конечно, бывают и вещие сны, но сегодня не тот день, чтобы им приходить. Потому этот – просто пустой.
Но успокоиться не получалось.
Я слезла с лавки и сунулась в стоящий под ней сундучок. На самом дне лежали пухлые тетради в кожаном переплете – записки моей предшественницы. Хоть и говорят, что у каждой уважающей себя ведьмы должна быть своя книга заклинаний, на самом деле большинство из нас неграмотны. Моя предшественница была исключением. Как и я.
Записок она оставила много, и, когда выдавалась свободная минута, я перелистывала их. Часть – то, что касалось хозяев, примет, заговоров и ритуалов, – старательно переписывала себе. Остальное никому знать не надо. Эти тетради были скорее ее дневниками – все равно прочесть некому – чем рабочими инструментами. Когда я закончу их переписывать, спрячу подальше, чтобы не тревожить память старой женщины.
Что-то я такое помнила… А, вот оно:
«Говорят, наша сила идет от самой Морены. Некогда она сплела из собственных волос, луговых и лесных трав пять венков, чтобы одарить ими пять человеческих дочерей. Так они и обрели способность видеть изнанку мира и разговаривать с хозяевами. Чтобы потом передать свой дар по наследству.
Легенды на то и легенды, чтобы быть лишь красивой выдумкой. Иначе не пришлось бы мне всю жизнь бояться внезапной гибели, как теперь я боюсь, что не найдется в деревне подходящей души, которой я бы могла передать свою силу. Не просыпалась бы в холодном поту оттого, что мне снится, будто я не успела этого сделать и брожу неупокоенной душой, обреченная скитаться до скончания веков».
Я убрала тетради обратно. Что такого нашла во мне старуха, с которой я за всю жизнь не перемолвилась ни словом?
Снова, как наяву, вспомнился тот день, когда я вернулась из города. Раздавленная, опозоренная, с клеймом пусть и невольной, но убийцы. Хотя я совершенно точно знала, что не ошиблась и ничего не перепутала, но кто мне поверит?
Вдоволь нарыдавшись на плече у матери, я пошла за водой. У колодца, как всегда, стояли девчонки.
– Ой, городская выскочка наша вернулась! – пропела одна.
– Видать, несытно там жилось да несладко спалось, раз обратно прискакала, поджав хвост, – заметила другая.
В детстве я не раз поколачивала обеих – за ядовитый язык. И сейчас бы поколотила, если бы рот разинули. Но в тот раз рана была слишком уж свежа. Я уезжала, чтобы стать целителем. Все пошло прахом, и моя жизнь, как мне тогда казалось, тоже. Я прошла мимо них, как сегодня, решив набрать воду в роднике у реки.
Я склонилась с одним ведром, со вторым, а когда распрямилась, рядом со мной стояла старая ведьма. Не знаю, как она успела подобраться так тихо – совсем дряхлая, сгорбленная. Кажется, уже и видела плохо, судя по тому, как подслеповато она щурилась на меня.
– Алеся наша вернулась, – проскрипела она.
Будь я такая же, как прежде, я бы шарахнулась от нее, как сейчас шарахались от меня на улице люди. Но я-то знала, каково быть оклеветанной. И тогда мне подумалось: может быть, и на ведьму нашу люди зря возводят напраслину.
А старуха с неожиданной прытью цапнула меня за запястье. Я попыталась вырваться и не смогла. Бабка, которая, кажется, едва стояла на ногах, росточком мне до пояса – потому, что большую часть ее роста скрывал выросший от дряхлости горб, – держала меня так, что я с места не могла сдвинуться.
А старуха сорвала с пояса нож и полоснула мне по запястью.
– Макошь, пряха-нить, переплети! – забормотала она.
Вернув нож на пояс, она сжала мою руку поверх раны, уставилась мне в глаза. Я увидела, что взгляд у старухи, который только что был водянистым, бесцветным, обрел молодую голубизну и остроту.
– Что было моим, теперь станет твоим. – И голос ее не дребезжал, звучал сильно и ровно. – Кому я служила, тому и ты будешь служить.
Окровавленной рукой она снова схватила нож, вложила мне в ладонь, своими пальцами сомкнув на скользкой от крови рукояти мои. И рухнула замертво.
Рядом с телом старухи появилась еще одна. Левая половина лица скалилась черепом, левая рука высовывалась из рукавов голыми костями.
– Ну, здравствуй, – сказала она мне.
Я сомлела прямо там, у родника.
Глава 6
Дверь, распахнувшись, шарахнула об угол лавки, прерывая мои воспоминания. В избу влетела старуха – бабка Матвея, того мальца, которого я заговаривала от заикания. Взмахнув клюкой, она с руганью бросилась на меня.
Я не пошевелилась. Старуха споткнулась на ровном месте, не дотянувшись до меня. Дедушка-домовой – за порядком приглядывал исправно и своих в обиду никому не давал.
Распластавшись на полу, бабка не успокоилась. Завыла, заколотила клюкой по полу. В бессвязных воплях слышались проклятья. В мой адрес. Я уже собиралась встать, отобрать у нее клюшку, а саму вытолкать за порог: даже старость не оправдывает того, кто оскорбляет хозяйку в ее собственном доме. Но тут в дверь вбежала ее невестка и, не обращая внимания на бабку, рухнула передо мной на колени.
Что-то случилось, что-то совсем из ряда вон. Каковы бы ни были отношения между свекровью и невесткой, при людях младшая к старшей всегда почтительна. А тут – не подняла, не спросила, что случилось, а едва ли не перешагнула через нее.
– Матвей мой пропал! – всхлипнула женщина. – Вчера вечером домой не вернулся. Парни везде искали, да не нашли. Помоги!
Как вчера не вернулся, если я с ним говорила? Ах да. То, что для них «вчера», для меня сегодня. То время, что я провела в беспамятстве, восстанавливая силы, выпало из жизни. Я даже как до дома добиралась, толком не могла вспомнить.
– Кого ты просишь?! – заорала старуха. – Она же его украла для своих дел черных! Наверняка от Матвеюшки-то нашего давно одни косточки остались. Говорила я тебе – не води мальца к ведьме! Тихий был да смирный, а как ведьма над ним пошептала, так и не узнать. Сперва душу украла, а теперь и тело…
– А не ты ли, дура старая, сынка моего прокляла? – взвилась женщина. – Не ты ли кричала: «Чтоб тебя русалка забрала»?
– Не было такого! Врешь!
– Было, мальчишки соседские слышали!
– Тихо! – гаркнула я. Обе женщины заткнулись, и я добавила: – А то немоту нашлю.
Обе, как по команде, закрыли ладонями рты.
Я поколебалась немножко, но все же решила уважить старшую и обратилась к ней первой:
– Рассказывай, что случилось.
Вместо рассказа на меня полился поток брани и проклятий. Если эта женщина и в своем доме так же несдержанна, как в моем, неудивительно, что дела у ее семьи идут все хуже и хуже. Удивительно, как род ее мужа до сих пор не пресекся окончательно. Хотя… Сын у нее единственный. Матвей, пятилетка, у невестки первенец, остальные дети вовсе на этом свете не задерживались.
Я хотела приказать старухе замолкнуть, но слова извергались из нее будто рвота – и остановить их было не проще. Вздохнув, я вынула из-под лавки сундучок с рукоделием, достала оттуда иголку с ниткой и лоскут. Молодая ойкнула, старуха не отреагировала. Начинает выживать из ума или привыкла к безнаказанности?
– То не нитка по ткани, то чары по рту шьют, зашивают рот, замыкают, – пробормотала я.
Бабка осеклась на полуслове, замычала, глядя на меня вытаращенными глазами. Ее невестка осенила себя священным знамением.
– Говори теперь ты, – велела ей я.
– Матвей… Матвейка вчера домой не пришел. Уж и ребятишки его кликали, и парни искали – ни следа. А потом рассказали мне… – Женщина всхлипнула. – Что он из курятника два яйца стащил. Свекровь моя, как узнала, так на него и напустилась, поленом отходила. А что кричала при этом – так и повторять боязно.
– Понятно, – вздохнула я. – Получается, она сама, своим языком, внука и сгубила. Русалкам отдала.
Старуха замотала головой. Мать мальчика, охнув, замахнулась на нее. Я жестом остановила женщину.
– Оставь. Хозяева уже от нее отвернулись. Домовой ушел, и дворовый больше скотину холить не будет. Она и так наказана.
Молодуха охнула.
– Так и мы вместе с ней, получается! Надо мужу в ноги падать, просить от матери отделиться, да хозяев заново привечать! А мир-то что рассудит?
– А с миром уж ты сама, я не в нем теперь. Лучше вот что скажи. Твое слово, материнское, бабкиного главнее. Ты своего сына русалкам отдаешь?
– Да никогда и ни за что! – возмутилась она. – Вырастет мой Матвеюшка, женится, утешением мне в старости станет.
– Значит, так тому и быть, – заключила я.
Я вынула из сундука серебряное блюдце и засушенное целиком яблоко. Глаза женщины округлились, когда в моей руке кожура разгладилась, налилась, кажется, укуси – и брызнет сок.
Я пристроила его на край блюдца, яблоко покатилось, и вместо серебристого донца появилась лесная поляна. Матвей весело смеялся, о чем-то разговаривая с совершенно голой девицей.
Молодуха ахнула.
– Русалка, – подняла я глаза. – Как я и сказала.
– А я сказала, что не отдам моего сыночка голой девке! – Мать всхлипнула. – Можно его еще домой привести?
– Три дня, – сказала я женщинам. – Три дня уведенного русалками ребенка еще можно вернуть, если найти его.
– Так день уже прошел!
– Дадут боги силы – приведу вам Матвея.
Женщина поклонилась мне до земли. Старуха замычала, указывая на рот. Я покачала головой:
– Нет уж. Ты уже и без того много чего наговорила. Седмицу молчать будешь. Как седмица пройдет – заговор сниму. А если и впредь не станешь за языком следить, я об этом узнаю – до конца жизни тебе рот зашью. Поняла?
Я повернулась к матери Матвея.
– Сходи и принеси его рубашку. Да не новенькую, которую только на праздники, а ношеную. Непременно ношеную, иначе не найти мне Матвейку в лесу. И скажи мужу, что до вечера занята будешь: клубочек родной человек должен смотать.
– Клубочек? – переспросила она.
– Вернешься, научу. Ступайте.
Глава 7
Помянув про себя недобрым словом глупость людскую, я достала прялку и кудель. Поставила на печь томиться бузинный отвар и успела сбегать к дороге за полынью до того, как вернулась мать Матвея.
Едва переступив порог, она протянула мне рубашонку с залатанными локтями. Судя по размеру, Матвей из нее вырос и рубашка хранилась для младших – да носить оказалось некому.
– Стираная. Сгодится ли такая? – спросила она.
– Сгодится, – кивнула я. – А теперь пойдем в баню.
Ее глаза округлились.
– Так банник же…
– Банник знает, что не ради своей прихоти его побеспокоим. Пойдем.
Она села на полок так осторожно, будто боялась обжечься. Я поставила светец: света из волокового оконца явно не хватало для рукоделия. К тому же солнце уже клонилось к закату. Не успеем до вечера. Плохо. Сейчас ночью в лес лучше не соваться. Однако выбора у меня не было. Русалки – мертвые, им не нужны ни питье, ни пища. Живому ребенку они необходимы. Напиться он сможет из ручья или родника, но добыть еду самостоятельно – нет. И даже пытаться не станет: нечисть лишит его чувства голода.
– Рубашку раздергивай на ниточки, свивай в клубок, – велела я. – Все время, пока работаешь, молчи и о сыночке своем думай: какой он маленький был, когда ты его на руках качала, какой сейчас, как любишь ты его.
На ее глазах показались слезы, она часто-часто закивала, открыла было рот, но я прижала палец к губам.
У меня тоже была работа – спрясть нити да сплести шнурок для оберега. Отвар бузины даст ему красный цвет, а отвар полыни, которым я пропитаю его после, отгонит нечисть.
Наконец был готов и мой шнурок, и клубочек, который женщина с поклоном отдала мне. Со двора она почти бежала, то и дело оглядываясь. Я не была уверена, что она не жалеет о том, что пришла за помощью к ведьме.
Мне оставалось только зайти к кузнецу, попросить у него железное кольцо, чтобы подвесить его на шнурок. Кузнец не стал ворчать, что побеспокоила его в неурочный час. Не просто так его изба и кузня стояли за околицей. Все знают, что у кузнеца свои договоры и с богами, и с хозяевами.
– Полынь на венок припасла? – спросил он, протягивая мне кольцо. – Русальная неделя.
– К тебе тоже приходили?
– Приходили. – он покачал головой. – Не по силам мне тягаться с родственным проклятьем. Удивляюсь, что ты взялась.
– Была бы мать, а не бабка, и я бы не взялась. А так нашлась другая сила.
Он кивнул.
– Попрошу огонь за тебя.
– Спасибо. – Я поклонилась ему.
Брошенный клубочек тут же исчез в траве, растворился в сумерках, но это было неважно: моя сила позволяла его чувствовать. Через несколько шагов над головой сомкнулись деревья, стало темно хоть глаз выколи. Хоть где-то наверху и светила полная луна, пришлось зажечь на конце посоха ведьмин огонек.
И я едва не споткнулась, увидев сквозь деревья где-то в лесу отблески костра. Нечисть не жжет костры, как и звери, значит, это человек. Но какой безумец полезет в лес в русальную неделю? Других ведьм рядом не было: до соседней деревни от нашей десять верст.
Однако любопытствовать было некогда. Я шла за клубочком все дальше и дальше – до реки, потом вдоль нее, в такую глушь, куда разве что охотники заходят.
Наконец передо мной раскрылась поляна, на середине которой рядом с русалкой, разумеется, совершенно голой, сидел Матвей.
Увидев меня, он подскочил.
– Олеся! – радостно закричал он и тут же замер.
Лицо расслабилось, глаза закрылись. Усыпила, зараза! Впрочем, оно и к лучшему: незачем мальцу слышать, что собственная бабка его прокляла.
– Он мой.
Я узнала голос: та самая русалка, которая утащила мой дар для водяного. Если что-то пойдет не так, сладить будет непросто – она напиталась моей силой.
Значит, придется договариваться.
– Он мой, – повторила она.
– Нет, – покачала я головой. – Мать против.
Вытащила из-за пазухи кусок бересты, призвав магию – не свою ведьмину силу, а городскую магию, которую там называют наукой. Подпалила бересту, дым и треск сами сложились в слова: «А я сказала, что не отдам моего сыночка голой девке!»
Хорошо, что, когда женщина это говорила, у печи нашлось березовое полено, а у меня хватило сил для чар.
– Бабка старше, – фыркнула русалка.
– Над ребенком главнее матери да отца никого нет. Мать отдать не согласна.
Русалка расхохоталась. Оборвала ветку с ивы, несколько раз переломила этот прутик и бросила в ребенка. Там, где только что стоял один малец, появилось шестеро – совершенно одинаковых.
– Забирай любого. – Она снова рассмеялась. – Коли угадаешь с первого раза, значит, настоящего заберешь. А коли нет – так и мать родная подменыша не отличит.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.