Нет слов. Философия коммуникативной паузы
- -
- 100%
- +
Увы, но моменты, когда Бог нами чувствуется (то есть, правильней говоря, когда мы приобщаемся к этой беспредельности), как правило, кратковременны. По их прошествии наши память, ум и культура создают вымышленного Бога, чье внимание и признание мы пытаемся завоевать. На словах мы при этом готовы признать его необъятность и полноту, и все же он воспринимается нами как иной или как иное, ограниченное как минимум нашим присутствием.
Женщина, от лица которой исполняется песня, обращена туда, где Бога нет, потому что ему там не место, потому что ему туда не вместиться. Женщина ориентирована вовне – как будто Бог есть что-то, извне данное, внеположное. И она делала какие-то демонстративные действия, то есть действия, рассчитанные на внешний эффект, чтобы ее заметили, чтобы на нее взглянули, чтобы на нее отреагировали. Она производила внешнее, чтобы в ответ получить тоже внешнее – какую-то ответную реакцию.
Делая все, чтобы Бог на нее взглянул, женщина, выходит, не была искренней и натуральной. Что называется, делала вид. Предпринимала одно, а подразумевала другое. Примерно так, как подчиненный при появлении начальника почти инстинктивно начинает работать с преувеличенным усердием. Или примерно так, как мы делаем заинтересованное лицо, когда слушаем рассказы какого-нибудь старика, хотя нам совсем не интересно, просто к пожилым людям принято проявлять уважение. Получается, женщина рассчитывала, что Бог будет реагировать на такого рода уловки и манипуляции. «Да за кого вы Бога принимаете!» – можно было бы ей возразить, вот только за кого бы кто Бога ни принимал, он будет принимать его за сущность, которая в любом случае обитает вовне.
Когда действуешь в расчете на внешний эффект от своего действия, действие само по себе становится второстепенным, тогда как Богу, по идее, важнее, чтобы сосредоточенность была именно на поступке или на непосредственном результате этого поступка. «Бог не Тимошка, видит немножко», то есть видит все, в том числе то, что ему пускают пыль в глаза. С Богом в такие игры не играют, однако это напрочь забывается, едва он начинает восприниматься в качестве внешнего зрителя или жюри. С другой стороны, с Богом не играют ни в какие игры.
Люди часто делают что-то ради внешней оценки, например ради расположения других людей, от этого никуда не деться. Другое дело, когда мы ищем расположения Бога. Мы догадываемся, что показное его не интересует, и вовсю стараемся сделать вид, будто действуем не напоказ, а это вдвойне отвратительно. Проявлять интерес к правде или делать доброе дело с явным расчетом на похвалу – в чем-то неизбежная наша слабость. Однако непотребство лишь умножается, когда наличие расчета отрицается и симулируется интерес к истине ради истины же, изображается забота о живом существе, как если бы он важен сам по себе. Кстати, то, что Богу ведомы наши истинные помыслы и что показное для него неважно, лишний раз подтверждает его ненаружное местоположение.
Если человека волнует, как оценят его праведность или бескорыстие со стороны, то он занимается даже не лицедейством, а лицемерием. Рассчитывать при этом на отзывчивость того, кто читает в наших сердцах… Саморазоблачение расчетливости как таковой, не иначе. «Я пыталась сделать все, чтоб ты на меня взглянул», – как раз тот случай.
И, кстати, ошибка здесь еще глубже – в самом допущении, будто наша захваченность чем-то самим по себе может кем-то приветствоваться. Захваченность чем-то самим по себе в принципе не предполагает никакого третейского судьи, никакого зрителя, даже такого зрителя, как Бог. Бог скорее проявляется в самой этой захваченности, а не в качестве того, кому она мила и приятна, кто одобрительно кивает, глядя на нашу вовлеченность во что-то большее. Бог и есть то, что захватывает нас само по себе, заставляя забыть о внешнем мире вместе с располагающимися там зрителями, болельщиками и прочей публикой. В этом смысле сделать Богу приятное, порадовать его заведомо не получится: раз, захватываясь чем-то самим по себе, именно Богом и захватываются, следовательно, уж кто-кто, а он точно не в стороне от происходящего.
Лирическая героиня песни, ставшей толчком для создания настоящего этюда, обращаясь к Богу, обращалась туда, где Богу не место, и, не получив в ответ на свои демонстрации никакой реакции, в итоге восприняла дело так, будто оттуда, где, по ее мнению, должен находиться Бог, веет холодом безразличия, и этот ледяной холод буквально пронзает женщину как лезвие ножа. Печальная история.
С другой стороны, она не лишена комизма, однако вот вам куда более курьезный сюжет. Представьте, как вы, сидя в кресле, читаете философа, который убеждает вас, что Бог есть как неиное, как открытое и что мы ему открыты тоже, поэтому неправильно воспринимать его как обитающего вовне. «Ах да, действительно», – соглашаетесь вы… Уже начали смеяться? Надеюсь, не только над философом, ведь именно смех над собой, как считается, обладает очищающей, трансформирующей силой. Только смех не отстраненный, не опосредованный, не имеющий ничего общего с высмеиванием, то есть с тем, чем только что занимался я.
Неужели
Философия – это любовь к мудрости.
Хорошо, но в чем же заключается мудрость? В том, чтобы не думать.
Напомню притчу, имеющую несколько версий, но общую суть.
Старик поймал в степи коня, привел его в свою деревню и стал строить для него стойло. Собрались соседи, восклицая: «Вот же удача!» «Неужели?» – отвечал старик.
Через несколько дней конь сбежал, разрушив возведенную постройку. Соседи и тут заявились, выражая сочувствие. «Какая неприятность!» – сказал кто-то. «Неужели?» – отвечал старик.
Через несколько дней конь вернулся, да не один – привел с собой еще пару лошадей. «Прекрасная новость!» – поздравил старика кто-то из жителей деревни. «Неужели?» – отвечал старик.
Как-то раз сын старика, объезжая одну из лошадей, которыми недавно пополнилось хозяйство этой семьи, упал и сломал ногу. «Беда! Беда!» – причитала сердобольная соседка, на что старик, как читатель уже догадался, отреагировал все тем же «неужели».
Вскоре началась война, в деревню пришли рекрутировать солдат, забрали всех здоровых юношей. Не взяли только хромого сына старика. По всей деревне стоит плач. Повстречавшаяся старику на улице соседка бросила ему в лицо: «Везет же некоторым!» «Неужели?» – пробормотал старик и пошел дальше.
Конца у притчи нет, поэтому можно переходить к ее обсуждению, а именно попробовать ответить на вопрос: что стоит за неизменным «неужели» героя притчи?
Конечно, объяснений может быть много, как много и оптик, сквозь которые можно взглянуть на эту ситуацию. Я сосредоточусь лишь на одной из них.
Разница между стариком и остальными жителями деревни состоит в том, что последние спешат делать выводы, выносить оценки, генерировать трактовки и интерпретации. Другими словами, спешат раздумывать по возникшему поводу. Старик же, в свою очередь, не торопится окунаться в этот омут. В омут разгоняющегося мыслительного процесса. И лучше даже выразиться иначе: старик вообще не склонен в него окунаться.
Самое интересное, что в этом проявляется его мудрость. Ведь нельзя не признать, что он мудр. В сравнении со своими односельчанами во всяком случае. Выходит, мудрость состоит в том, чтобы не думать.
Чтобы нарушить оторопелость читателя от моего заявления, напомню знаменитую формулу Спинозы: «Не плакать, не смеяться, но понимать». Она мне тоже в свое время очень нравилась. Пока я не заметил, что есть непосредственные плач и смех, а есть опосредованные плач и смех, равно как опосредованные печаль и радость, горевание и торжество, ликование и отчаяние etc. Предлагаю непосредственные, или спонтанные, смех и плач пока отставить в сторону. Тогда получится, что положительным, равно как и отрицательным, эмоциям предшествует соответствующий вывод, умозаключение, соображение, суждение или, одним словом, понимание. Я что-то соответствующее понял, и вот я плачу. Или смеюсь.
После того как мы поняли, что все, например, плохо или что все, например, хорошо, нам уже не сдержаться. Понимание – это трактовка, а трактовка – это оценка. Оценка дает пищу для эмоционирования. Стало быть, для того, чтобы не плакать и не смеяться, уместнее заодно и не понимать.
Мне скажут, что старик, отказываясь трактовать происходящее и давать ему оценку, тем не менее что-то да понимал. К примеру, понимал, что все относительно. Потому и отвечал на поздравления и сочувствия одинаково.
Я с этим не согласен. Ведь – готов держать пари – если бы кто-нибудь подошел к старику и заявил: «Все относительно», пожилой человек и на это ответил бы своим коронным встречным вопросом: «Неужели?».
К тому же «все относительно» – половинчатый, поверхностный вывод. Когда происходит удача и неудача, победа и поражение, везение и невезение, то главным образом происходит нечто большее, чем что-либо из этих пар. И оно-то как раз безотносительно. Свободно от того, чтобы с чем-то сопоставляться, и всегда равно себе (не переворачивается, меняя плюс на минус).
«Вот это старик и понял – что мыслительный процесс запускается по поводу относительного. А оно имеет место скорее в виде кажимости. В свою очередь, базовая или основная реальность представлена безотносительным, которое не дает никакой пищи для сравнений, оценок, выводов и прочих умозаключений, в котором или про которое совершенно нечего понимать».
Глубокий контрдовод, однако, перечитав его вторично, в сухом остатке получаем следующее: старик понял, что есть такое, про что не надо ничего понимать, причем оно в основном и есть. Пожалуй, это еще не совсем сухой остаток. Выжмем еще раз: старик понял, что понимать нечего.
Кому-то, вероятно, такая формулировка вовсе не режет слух. Поэтому заострю внимание вот на чем: если имеется возможность для понимания, что понимать нечего, значит, понимать есть что. То, в чем нечего понимать, не является объектом или феноменом, взглянув на который, можно сделать вывод, что понимать здесь нечего. Потому и нечего здесь понимать, что здесь ничего нет. Точнее, что здесь нет «чего-то» – какой-то предметности, явленности, конкретности, выделенности, выпуклости, сгущенности и прочей феноменальности.
Про безотносительное понимать нечего – оно вообще не может быть уловлено внешним образом, то есть в качестве уже упомянутых объекта или феномена. Каким же образом оно может быть ведомо? Таким, что им проникаются. Это, конечно, вовсе не соответствует значению слова «ведать», однако по-другому, пожалуй, и не скажешь. Так или иначе, старик из притчи скорее проникся, преисполнился безотносительным, нежели понял про него что-то.
Пословица «На всякого мудреца довольно простоты», ставшая названием комедии Островского, подразумевает, что нельзя быть умным во всем, что даже умный человек совершает ошибки. Однако в этой крылатой фразе мудрость и простота совершенно напрасно разведены в разные стороны. Мы же убедились, что можно стать мудрее не через понимание – через преисполнение. И что мудрым ответом на реплики и комментарии окружающих будут не глубокомысленные выкладки, а простое, фактически необдуманное, даже в чем-то наивное «неужели?».
А теперь, под занавес, предлагаю сопоставить два утверждения. Первое звучит так: философия – это любовь к мудрости. Второе: мудрость заключается в том, чтобы не думать.
Как говорить, чтобы вас слушали
Плохому оратору можно было бы дать следующую рекомендацию: хочешь, чтобы твоя речь была ровной, добейся внутренней уравновешенности. Однако не будем прибегать к столь печальному приему учителей и наставников последнего времени.
Это же вопиющая профанация, когда к первичному (в нашем случае – к внутренней уравновешенности) устремляются ради вторичного (ровной речи). Или когда базовое, основное оказывается привлекательным в силу своих второстепенных, внешних аспектов.
У меня есть знакомый, которого интересно и приятно слушать. И не только мне. Другие люди тоже слушают его охотно и даже просят его высказаться, если он помалкивает. Он, кстати, не большой любитель ораторствовать, но если все-таки начнет рассказывать какую-то историю или отстаивать какую-то точку зрения, то внимаешь его речи не без удовольствия.
Несколько слов об этом моем знакомом как человеке. Он довольно спокоен, уравновешен. Его не так-то просто заставить суетиться, торопиться. Даже срочное дело он будет делать размеренно. В нем нет напряжения, во всяком случае, излишнего. Еще мой знакомый обладает тем, что называют чувством собственного достоинства. Скажем, ему совершенно не свойственно лебезить, угождать. При этом необидчив, на критику в свой адрес обычно реагирует легкой улыбкой и долгим, как будто удивленно-сочувственным взглядом в глаза критикующего. От чужих мнений защищен, как мне представляется, какой-то внутренней причастностью к чему-то более незыблемому, чем сторонние оценки и пересуды. Достаточно снисходителен к ошибкам и слабостям окружающих.
Пожалуй, на этом можно завершить описание моего знакомого как человека и вернуться к нему как к рассказчику. И здесь я должен констатировать, что когда он излагает свои истории или соображения, то как будто соблюдает все те рекомендации, которые изложены в многочисленных книгах на тему «как говорить так, чтобы вас слушали» или «как выступать успешно».
К примеру, он не мнется, не теребит пуговицу пиджака, принимает открытые позы, не скрещивает ни руки, ни ноги и свободно, естественно жестикулирует, говорит в умеренном темпе без слов-паразитов и звуков вроде «э-э-э» и «м-м-м», правильно интонирует, не проглатывает слова и не комкает фразы, не мямлит, сохраняет ровное дыхание. Что еще? Еще он поддерживает зрительный контакт с аудиторией, отзывается на ее реакции, не чурается делать паузы, не растекается мыслью по древу и не уходит далеко в сторону от темы, хотя может и пошутить при случае, соблюдает логику повествования или аргументации, избегает монотонности.
При этом мой знакомый не читал книг, авторы которых учат ораторскому мастерству, искусству сторителлинга, навыкам публичных выступлений, правилам ведения диалога и т. п. Почему же, выступая в роли рассказчика, он ведет себя так, как будто он с такими книгами знаком? Хотя, лучше сформулировать вопрос иначе: почему, высказываясь перед публикой, он почти неукоснительно следует тщательно разработанным и постоянно обновляемым правилам произнесения спичей?
За ответом далеко идти не придется. То, как мой знакомый выступает, неразрывно связано с тем, каков он есть. Какой он человек, такой он и спикер, оратор, рассказчик.
Он уравновешен, и речь у него тоже ровная. Он нетороплив, а следовательно, не забывает привести все необходимые аргументы. Он собран, так что повествование у него выходит цельное, крепко сбитое. Он не напряжен, поэтому ему удается удачно пошутить, сымпровизировать. В нем есть внутреннее достоинство, соответственно, у него нет проблем с артикуляцией и дикцией, он уверенно интонирует, не боится делать паузы. Ему не нужны аплодисменты, поэтому он остается самим собой, даже попав в перекрестье взглядов. Он ведет себя раскованно, и потому язык его тела подкрепляет звучащие слова. Его взгляд свободно гуляет по окружающим лицам, поскольку он может позволить себе роскошь наблюдать за теми, кто наблюдает за ним.
Назовем то, как мой знакомый ораторствует, следствием или побочным эффектом того, каков он есть (на самом деле, здесь одно следует из другого настолько органично, что никакого разрыва между «одним» и «другим» нет, а значит, нет и деления на причину и следствие). Скажем, ровная речь – побочный продукт внутренней уравновешенности. Отдельно его не получить. Отдельного продукта «ровная речь» не существует. Существует лишь внутренняя уравновешенность. Ровная же речь существует лишь «постольку поскольку», это несамостоятельный феномен, производное от чего-то большего.
Можно было бы составить следующую рекомендацию: хочешь, чтобы твоя речь была ровной, добейся внутренней уравновешенности. Однако не будем прибегать к столь печальному приему учителей и наставников последнего времени (последних пары-тройки тысячелетий). Во-первых, это же вопиющая профанация, когда к первичному (в нашем случае – к внутренней уравновешенности) устремляются ради вторичного (ровной речи). Или, другими словами, когда базовое, основное оказывается привлекательным в силу своих второстепенных, внешних аспектов. Во-вторых, неслучайно в словосочетании «внутренняя уравновешенность» имеется прилагательное «внутренняя». Стремясь к чему-то, добиваясь чего-то, мы неизбежно добиваемся его как находящегося снаружи. Однако внутренней уравновешенности там – снаружи – нет.
Желая того, в чем внутреннее важнее внешнего, мы, в силу природы желания, желаем его ради внешнего, то есть ставим во главу угла не то, что следовало бы. Желая внутренней уравновешенности, мы желаем ею обладать, мы желаем что-то от нее получить, в общем, мы не желаем ею преисполниться. Желание преисполниться чем-либо есть нонсенс еще и вот по какой причине: если человеку ведомо то, чем можно было бы захотеть преисполниться, – значит, он уже может им преисполняться, минуя фазу желания. Если же оно человеку неведомо – он желает не его, а тех дивидендов, которые с него якобы можно получить.
Теперь несколько слов о многочисленных книгах (а также лекциях, подкастах, статьях) на тему «как говорить так, чтобы вас слушали», «как удерживать внимание аудитории», «как стать интересным рассказчиком», «как покорять публику», «как убеждать людей словом». Кстати, сфера ораторского искусства – лишь пример, и читатель, я надеюсь, об этом догадывается.
Для кого написаны упомянутые книги, кому адресованы содержащиеся в них обильные советы и рекомендации? Впрочем, начнем с того, кому они не адресованы точно. Они не адресованы моему знакомому и ему подобным. В самом деле, зачем, например, рекомендовать ему не тараторить, а говорить ровно – он и ему подобные и так будут говорить ровно. В силу своей внутренней уравновешенности.
Стало быть, вышеупомянутые книги предназначены для неуравновешенных, суетливых, беспокоящихся, напряженных людей, которые, в силу отсутствия сообщенности с незыблемым и фундаментальным, зависимы от чужих мнений, уязвимы для едких замечаний и крайне чувствительны к малейшей критике.
Это им рекомендуется внедрить в свое публичное поведение перечень элементов, которые возможны как побочный продукт или частное проявление чего-то большего. Это им рекомендуется говорить размеренно и твердо, как будто размеренность и твердость речи существуют сами по себе, а не как продолжение внутренней уравновешенности и причастности к незыблемому.
Человеку спокойному и уравновешенному совершенно естественно «делать паузы в словах». Поэтому он, скорей всего, вообще пропустит мимо ушей подобного рода советы. Возможно, он им удивится, как удивляются тавтологиям и прочей нелепости, но не более того. Прислушается же к ним тот, для кого воззвание «давайте делать паузы в словах» прозвучит как нечто новенькое. Торопыга. И его внимание к этому воззванию будет проявлением его неадекватности, в частности, проявлением отсутствия у него внутреннего баланса или заземления, то есть контакта-сообщения со всегда равной себе, неизменной основой сущего. По сути, подкидывать ему одну за другой такого рода рекомендации значит подкреплять его неадекватность. То же самое касается радостного открывателя всего того, чему в норме или в идеале подобает быть само собой разумеющимся: чем больше открытий он делает, тем больше он погружается в искусственный, выдуманный мир.
Ущербностью страдают уже сами наблюдения вроде «выступающий делал паузы, не торопился и потому его лучше слушали». Не потому его лучше слушали. Это всего лишь внешнее выражение того, почему его лучше слушали. Его лучше слушали по той же причине, почему он не торопился и делал паузы.
Стоит упомянуть, что помимо советов и рекомендаций, заостряющих внимание на само собой разумеющемся для всякого адекватного человека, существуют еще приемы и уловки, с помощью которых можно обмануть не только других, но и себя. Скажем, создать видимость спокойствия и даже действительно ситуативно успокоиться. Как-то раз мне поведали о таком методе: за пару часов до публичного выступления нужно выпить литр и даже больше воды, чтобы возникшее затем желание опорожнить мочевой пузырь вытеснило бы волнение перед аудиторией на второй план. Возможно, это и работает, но вот что важнее: все «работающие» методики – примерно из этого же разряда, если не сказать пошиба.
Наружной активностью, активностью на поверхности – а мы как акторы только на нее и способны – можно залатать лишь столь же наружные и поверхностные прорехи. Соответственно тысячи книг, посвященные такой вот наружной активности, лишний раз подтверждают нашу чрезмерную зацикленность на внешнем слое чего бы то ни было, даже будь это наша собственная жизнь и наша собственная смерть. Надо признать, что указанная зацикленность более чем закономерна, потому как нет никакой возможности перенести наши усилия вглубь, сделать сферой их приложения трансформации внутреннего порядка.
Она все продолжается
Чтобы произвести дефиницию чего-либо, мы сперва его исчерпываем – проходим от начала и до конца, вдоль и поперек (если не ногами, то техникой или мыслью).
До тех пор, пока исчерпания не произошло, мы не в состоянии вынести вердикт, ответить на сакраментальный вопрос: «что это?».
Что есть жизнь, как ее определить? Формулировок и мнений множество, однако предлагаю обратиться к реплике, принадлежащей поэту Роберту Фросту:
In three words I can sum up everything I’ve learned about life: it goes on.
(В трех словах я могу суммировать все, что узнал о жизни: она все продолжается.)
Как представляется, это высказывание куда мудрее многих, если не всех так называемых позитивных, утвердительных или катафатических определений жизни. Заодно оно примечательно тем, что представляет собой не просто уход от ответа, но и указание на причину этого ухода. «Я не могу ничего сказать о жизни, кроме того, что она еще продолжается, потому что она еще продолжается». Так, наверное, можно развернуть реплику поэта.
В самом деле, чтобы обрести пределы и, соответственно, стать тем, чему можно дать определение, надо закончиться. Дающему определение жизни наблюдателю необходимо очутиться за ее пределами. Только тогда можно будет окинуть жизнь взглядом со стороны. Однако жизнь продолжается, то есть идешь по жизни, идешь, и никак за ее пределы не выйдешь.
Чтобы произвести дефиницию чего-либо, мы сперва его исчерпываем – проходим от начала и до конца, вдоль и поперек, охватывая весь его объем (если не ногами, то специальными приборами или мыслью). До тех пор, пока исчерпания не произошло, мы не в состоянии вынести вердикт, ответить на сакраментальный вопрос: «Что это?». К примеру, застав себя в тумане, мы можем начать двигаться в выбранном направлении, пока не выйдем туда, где тумана нет и, таким образом, обнаружить его как локализованное явление, от которого можно отстоять. Или, застав себя жарким летом, мы имеем перспективу дождаться осени, начало которой станет концом лета, и, взглянув на одно время года из другого времени года, выявить его специфику.
Чем плохи вышеприведенные примеры, так это тем, что на самом деле можно более или менее определиться и с туманом, и с летом, даже находясь внутри первого и второго. Блуждая в тумане, мы тем не менее находимся снаружи его. Мы испытываем на себе его внешние эффекты, они воздействуют на нас извне и воздействуют на наши ориентированные вовне рецепторы. С жизнью же ситуация принципиально иная. Она и снаружи, и внутри нас.
Двигаясь внутри жизни, никогда не доходишь до ее края ни во времени, ни в пространстве. И это в том числе связано с тем, что нет никакого отделенного от жизни агента, двигающегося внутри нее. Сказать, что по жизни шагает сама жизнь, тоже будет некорректным, потому что таким заявлением жизнь раздваивается на шагающего и на дорогу, по которой он шагает. Однако сущностно жизнь едина-в-себе, и именно как у единого-в-себе у жизни нет предела.
«Она все продолжается», – говорит поэт. И я рискну добавить за него: жизнь продолжается в том числе и в меня, жизнь продолжается в том числе и во мне, жизнь продолжается в том числе и мною. В частности, поэтому нельзя сказать о ней чего-то большего, кроме того, что она «все продолжается».
Жизнь все продолжается, она не ограничена ни тем, что меня окружает, ни мной. Жизнь все продолжается, соответственно, у меня не получается и не получится стать ее субъектом, стать ее описателем, стать ее определителем. Мне от нее не открепиться, мне некуда от нее открепиться, поскольку «она все продолжается».
Даже если взять какой-нибудь малый объем – окружность диаметром сантиметр или миллиметр, минуту или секунду времени, то даже в этом малом объеме жизнь будет все продолжаться и продолжаться, она не будет им стеснена или заточена. Даже в секунде ее будет так много, что охватить ее не удастся. А нет охвата – нет дефиниции. Даже в секунде она будет столь полновесна и полнокровна, что ее пульсацию не получится ощутить как локализованную, наружную, инородную, «не мою», «тамошнюю». А раз так, то не получится и появиться тому, кто, ощутив эту пульсацию как тамошнюю, вознамерится с жизнью определиться. Нет определяющего (того, кто определяет) – нет и определяющей активности.