Растревоженный эфир. Люси Краун

Глава 3

Четверть часа спустя Арчер открывал дверь своего дома. Наверху горел свет, и он понял, что Китти не спит.

– Китти! – крикнул Арчер из прихожей, закрывая за собой дверь. – Китти, я дома!

– Клемент, – приплыл с лестницы голос Китти. Даже когда она произносила только его имя, в голосе слышалась радость. – Я в постели, дорогой.

– Хочешь чего-нибудь? – спросил Арчер, бросив пальто на стул. – Я могу принести.

– Ну… – Он без труда представил себе, как Китти сидит в кровати и выпячивает губки, думая о том, чего же ей хочется. – Ну… в жестянке на кухне свежее печенье. И стакан молока. Полстакана.

– Уже несу. – Через гостиную Арчер прошел на кухню. В вазочке стоял букетик фрезий, наполняя комнату тропическим, летним ароматом. Служанка, прежде чем уйти, аккуратно расставила стулья и поправила подушки на диване. Гостиную отличало приятное глазу смешение стилей. Столы раннего американского периода мирно соседствовали с викторианскими стульями, обитыми ярким шелком. Чувствовалось, что художника по интерьерам дальше порога не пускали. «Дом, – удовлетворенно думал Арчер, – дом». Здесь он мог позволить себе расслабиться, забыть об О’Ниле, программе, листке с версткой статьи из «Блупринт», что лежал сейчас в кармане.

Когда он вошел в спальню, неся на подносе печенье и молоко, Китти, подложив под спину подушки, сидела в кровати с синим платочком на голове, так как вечером она вымыла волосы. Плечи ее были оголены, она выглядела на удивление молодой, была похожа на девушку из приморского городка, готовую отправиться на пляж. Арчер поставил поднос, наклонился, поцеловал Китти в плечо.

– Так будет со всеми, кто посмеет лежать в постели полуголым, – прорычал он.

– М-м-м… – Китти похлопала рукой по кровати, показывая, что хочет видеть его рядом. – В этом заведении обслуживание с каждым днем становится все лучше.

Арчер снял пиджак, бросил его на стул, расстегнул воротник рубашки, снял галстук, а уж потом сел на кровать. Китти пила молоко. Прямо-таки послушная маленькая девочка за обеденным столом.

– Я стала прожорливой, – призналась она. – Пролежала здесь весь вечер, думая о еде. Знаешь, на что я надеялась?

– На что?

– Я надеялась, что кому-то придет в голову заскочить в «Шраффт» и купить пинту мороженого. Кофейного.

Арчер рассмеялся, похлопал жену по коленке, прикрытой одеялом.

– Завтра. Обещаю, что завтра заскочу.

– Я пыталась воспользоваться телепатией. – Китти откусила кусочек печенья. – Говорила себе, вот сейчас он идет по улице, поравнялся со «Шраффтом», и тут моя мысль заставляет его остановиться. «Я слышу голос, – говорит он себе. – Этот голос требует кофейного мороженого». – Китти захихикала. – Я растолстею до трехсот фунтов.

– Об этом не волнуйся, – улыбнулся Арчер. – Так хорошо ты никогда не выглядела.

– Мне стыдно за себя, когда я вхожу в кабинет доктора и он ставит меня на весы. – Китти взяла второе печенье. – Он считает, что у меня полностью отсутствует самоконтроль. Я вижу это по его глазам.

– Именно такой и должна быть моя жена, – ответил Арчер. – Без самоконтроля.

– Это ты идеальный муж, – удовлетворенно промурлыкала Китти. – Абсолютно идеальный муж.

– У тебя был хороший день? – Арчер встал, начал раздеваться.

– Бо`льшую часть времени я провела в кровати. Не читала. Не вязала. Не подходила к телефону. Не сказала Глории, что приготовить на обед. Мне в голову не пришло ни одной мысли. Тебе стыдно, что у тебя такая ленивая жена?

– Естественно. – Арчер снял рубашку и на мгновение замер, держа ее в руке.

– Стенной шкаф, – напомнила Китти. – Повесь ее в стенной шкаф. Я вижу, что ты уже собрался бросить рубашку на стул.

Арчер улыбнулся и направился к большому стенному шкафу, половину которого занимала его одежда, а вторую – разноцветные наряды Китти.

– Когда-нибудь, – он повесил рубашку и брюки и надел пижаму, – ты зайдешь с чтением мыслей слишком далеко.

– Неужели тебя это раздражает? – игриво спросила Китти.

Арчер вернулся к кровати, на ходу надевая пижамную куртку.

– Как здорово! – воскликнула Китти, не отрывая от него глаз.

– Что здорово?

– У тебя совсем нет живота. Как только я замечу признаки живота, сразу улечу в Рино. А мне бы этого не хотелось. И будь осторожен с шеей.

– С шеей у меня все в порядке. – Арчер обеими руками ощупал шею.

– Я только сказала: будь осторожен. Ненавижу толстые мужские шеи.

– Ну и ну. – Арчер застегнул пуговицы пижамной куртки. – Большие у тебя, однако, запросы.

– Я хочу, чтобы ты был красивым. По моему разумению, не такая уж это большая просьба. – Китти поставила пустой стакан на столик и вздохнула. – Есть печенье на ночь – это грех. Что хорошего произошло сегодня в мире?

Арчер замялся. «Нет, – решил он, – незачем ей все это рассказывать».

– Все нормально. – Он присел на краешек кровати. – Передача тебе понравилась?

– Дорогой, – в голосе Китти послышались виноватые нотки, – я забыла послушать. Задремала и забыла. Ты меня простишь?

Арчер рассмеялся.

– Только не говори спонсору.

– Я стала такой рассеянной, – пожаловалась Китти. – Ничего не могу запомнить. Наверное, у тех, кто собрался стать матерью в столь преклонном возрасте, что-то происходит с головой. Я просто лежу и думаю, хочу ли я, чтобы у нашего ребенка были синие глазки, и облысеет ли он к двадцати пяти годам. – Китти протянула руку и коснулась Арчера. – Тебя это обижает, дорогой?

– Я ухожу в клуб, – с важным видом изрек Арчер. – Пожалуйста, проследите, чтобы туда пересылалась вся адресованная мне корреспонденция.

– Ты идеальный человек, Клемент, и ты это знаешь. Но нельзя же надеяться, что у мальчика до старости будет густая шевелюра, не так ли?

– Нельзя, – согласился с ней Арчер. – Но с че- го ты взяла, что будет мальчик?

– По тому, как он толкается. Он весь день марширует взад-вперед, словно рота морских пехотинцев. Джейн вела себя гораздо деликатнее. Лишь изредка давала о себе знать. Да… Джейн приезжает на уик-энд. Мальчик поведет ее в театр, но завтра нам придется накормить их обедом, потому что мальчик, по словам Джейн, бедный. Если я очень устану, ты справишься сам?

– Если мальчик не будет смотреть на меня свысока. Как ее прошлый кавалер. С факультета органической химии.

– С этим у нее все кончено. Он что-то отчудил на танцах. Как хорошо, что Джейн не стесняется своей беременной матери.

– Перестань, Китти, это нелепо.

– Она такая взрослая и современная, наша Джейн. Все ее забавляет, даже родители. Если бы моя мать начала раздуваться, когда мне было восемнадцать, я бы целыми днями пряталась в церкви.

– Позволь тебе напомнить, что в восемнадцать ты сама уже забеременела.

– Это совсем другое дело, – безапелляционно заявила Китти. – Ты не собираешься почистить зубы перед тем, как лечь спать?

Арчер задумчиво провел пальцем по передним зубам.

– Нет, – решил он.

– Почему нет?

– Мой рот слишком хорошо пахнет. Я ел вкусную еду, пил хорошее виски. Проснувшись ночью, я хочу провести языком по зубам и вспомнить, как хорошо я поужинал. Никакая мята не заменит такое удовольствие.

– Ты грязнуля, – вынесла вердикт Китти. – Я вышла замуж за грязнулю. Здорово, правда? Это самое лучшее время дня – сидеть и болтать ни о чем.

– Да, дорогая, – согласился Арчер.

– Думаю, что теперь бо`льшую часть времени я буду проводить в постели. Я устаю, когда хожу по дому, и не хочу, чтобы случилось что-то плохое. И ничего мне не хочется. Только лежать, дремать и ждать твоего возвращения.

– Ты должна чем-нибудь заняться, – покачал головой Арчер. – Вязать или вышивать. Найти себе какое-нибудь хобби.

– У меня есть только одно хобби.

– Какое?

– Ты.

Оба рассмеялись. Арчер потянулся и выключил свет.

– Полежишь со мной? – В голосе Китти зазвучали сладострастные нотки.

– Я так спать не могу.

– Зато я могу. – Китти хихикнула, и Арчер улегся на кровать.

Она перекатилась на его руку, поцеловала в шею.

– Клемент, Клемент, – прошептала она, потом повернулась на спину. – Сегодня я так хорошо себя чувствую. Первый день, когда я действительно хорошо себя чувствую. Сегодня меня не тошнило от запаха губной помады, и я попыталась понюхать свои духи. Два аромата мне даже понравились. – Голос ее звучал все тише и тише, и через несколько мгновений она уснула.

Арчер прислушивался к ее дыханию, к шуршанию штор от легкого ветерка. Неудивительно, что женщины живут дольше мужчин. Они знают, как засыпать.

Арчер закрыл глаза и попытался убедить себя, что дремлет. «Я не должен думать об этом сейчас, – убеждал он себя. – Я пролежу без сна всю ночь, и завтра, когда придется принимать решение, я буду нервным и вымотанным. Не сейчас, – говорил он себе. – Не сейчас. Покорны, Уэллер, Атлас, Матеруэлл, Эррес. Арчер. Эррес. Не открывай глаза. У меня есть две недели. Сделай десять глубоких вдохов, вытяни руки на одеяле. Арчер. Эррес. Что я знаю о своем друге? Разве после стольких лет дружбы можно воспринимать его таким, какой он есть на самом деле? Кто знает своего самого близкого друга? Кто решится суммировать все факты, шутки, ночные разговоры, совместные поездки, вечеринки, кризисы и несчастья и сказать в конце: “Вот он какой. Такой он на самом деле”?»

Впервые Арчер увидел Вика Эрреса на семинаре 22-й группы исторического факультета, в которой он вел обязательный для студентов курс «Европа от Ренессанса до Венского конгресса»[13]. Стояло индейское лето, за раскрытыми окнами зеленели трава и деревья. Семинар открывал вторую половину учебного дня, так что после ланча всех клонило в сон. Было это пятнадцать лет назад, за спиной Арчера с крюка свешивалась карта Европы XVI века, пахло свежескошенной травой, а все девушки ходили с голыми загорелыми руками. Семестр только начинался. Все еще бредили летом и думали о том, что сейчас самое время поплавать в бассейне, подремать на солнышке или погулять в лесу. Все крайне негативно относились к Европе от Ренессанса до Венского конгресса. Тридцатилетний Арчер перекладывал листочки на столе, ожидая звонка и начала учебного года. Он нервно оглядывал аудиторию, гадая, что о нем думают. Особенно девушки («Это же надо, он лысый! Настоящий книжный червь»). «Надо помнить, – говорил себе Арчер, дожидаясь звонка и заранее настраиваясь на конфронтацию, – надо все время помнить о том, что нельзя тереть темечко». Ни к чему ему насмешники-имитаторы, напрочь лишенные совести.

А потом в аудиторию ленивой походкой вошел высокий юноша с галстуком-бабочкой, держа за руку симпатичную девушку. Как потом выяснилось, это был Эррес. Он и девушка сели в последнем ряду. «В ближайшие пять месяцев они намерены о многом поговорить помимо истории, иначе не устраивались бы так далеко от моего стола, – мрачно подумал Арчер и всмотрелся в Эрреса. – Кандидат на вылет», – решил он. Потом Арчер заметил свежую ссадину на переносице и фингал. Почему-то его это рассердило, словно он считал неприличным являться на свидание к Людовику XIV и Робеспьеру с синяком под глазом. К тому же костюм на юноше был получше, чем у Арчера. А ссадина и фингал, вместо того чтобы уродовать, добавляли его лицу мужественности. Богатый хулиган, сделал вывод Арчер, небось и машина у него своя, наверняка «родстер»[14]. И среди студенток и официанток окрестных городков он пользуется бешеным успехом. Не говоря уже о волосах, густом ежике светлых волос. Девушка, сидевшая рядом с ним, смотрела на него так, словно могла растаять от одного доброго слова. Да, какие только стрессы не выпадают на долю преподавателя. И ведь никто никогда не узнает, что творится у него в душе.

Потом прозвенел звонок, начался учебный год, и Арчер провел перекличку. Эррес отчеканил: «Здесь». И тут Арчер вспомнил его фамилию. Квотербек[15] футбольной команды колледжа – еще один черный шар в его корзину. Наверное, через месяц-другой к нему пожалует Сэмсон, тренер команды, с просьбой удержать мальчика на плаву до Дня благодарения[16], несмотря на то что он пропустил половину занятий. «На этот раз, Сэмсон, старина, у тебя ничего не выйдет, – заранее настроил себя Арчер, – с этим юным героем в галстуке-бабочке ты пролетишь. Он может прийти с обоими заплывшими глазами и на костылях, принеся команде в последнем матче двадцать очков, но я не сдвинусь ни на дюйм».

Вот так он познакомился с Виком и Нэнси Эрресами, только Нэнси тогда еще не сменила свою девичью фамилию Макдональд.

– Дамы и господа! – начал Арчер, закончив перекличку и убедившись, что все, включая мистера Циммермана, замыкающего список, присутствуют на занятии. – Дамы и господа, все мы заложники истории. В двойном смысле. Во-первых, в такой чудесный день сидим в этой аудитории, хотя предпочли бы находиться где-то еще. Но этот курс обязательный, и учебный семестр уже начался. – Его слова, как всегда, вызвали вежливые смешки. Правда, ни Эррес, ни его девушка не рассмеялись. Арчер продолжал: – А во‐вторых, сейчас, в 1935 году, бытие Америки в определенной степени обусловлено некоторыми решениями, которые приняли в Париже в 1780 году, и некоторыми книгами, которые написали давно уже умершие иностранцы в самом начале девятнадцатого столетия… – Банально, конечно, но с чего-то следовало начинать, и каждому преподавателю приходится сочинять свой вариант вступления к курсу того предмета, который он преподает.

Эррес Арчера удивил. Он не пропускал занятий, слушал внимательно, лишь изредка что-то шептал красотке, которая сидела рядом (другие отвлекались на разговоры гораздо чаще), вроде бы ничего не записывал, но всегда отвечал без запинки и по существу своим холодным, уверенным голосом, не был чужд остроумию, не превращаясь при этом в шута, и, похоже, читал об истории Европы от Ренессанса до Венского конгресса гораздо больше, чем остальные студенты. Удивление Арчера сменилось недоумением, а потом благодарностью. Такой студент – тихая радость для любого преподавателя. Он уже с нетерпением ждал семинаров в 22-й группе, готовился к ним более тщательно, чем к занятиям с другими группами, и разрешал более продолжительные дискуссии, потому что ведомые Эрресом студенты гораздо быстрее усваивали материал. И когда в середине сезона Эррес подошел к столу Арчера и в свойственной ему небрежной манере предложил два билета на очередной футбольный матч, Арчер тепло поблагодарил его и пообещал прийти, несмотря на то что все субботы и воскресенья он посвящал пьесе о Наполеоне III, на которую возлагал большие надежды.

Стадионом назывались две дощатые трибуны, протянувшиеся вдоль футбольного поля. В день матча здесь царила праздничная атмосфера. Зрителей хватало, во время разминки играл оркестр, на октябрьском ветру развевались флаги. Эррес дал Арчеру билеты на самый верхний ряд, пояснив: «Это единственное место, откуда вы сможете оценить футбол по достоинству. Если сядете ниже, то не увидите ничего, кроме двух толп громил, два часа мутузящих друг друга». Сидя в последнем ряду, между Китти, которая по этому случаю купила желтую хризантему и выглядела моложе большинства студенток, и Нэнси Макдональд, со всей серьезностью играющей роль хозяйки, Арчер поверх деревянного забора, окружающего стадион, сквозь кроны деревьев с облетевшей листвой видел здания колледжа. В этот серый день они излучали спокойствие и надежность, и Арчер ощутил неразрывную связь с ними и радость от осознания того, что проводит здесь свою жизнь.

– Вон он, Вик, – бесстрастным голосом сказала Нэнси. – Двадцать второй номер. Сейчас он выходит на перехват, но во время игры это случается редко. У него другие задачи.

– Какой он большой! – воскликнула Китти. – Это же несправедливо: позволять такому здоровяку играть с этими маленькими мальчиками, которых, похоже, плохо кормили в детстве.

Они рассмеялись. Глаза Китти сияли. Она обожала вечеринки, танцы, любые мероприятия. Искоса поглядывая на нее, Арчер почувствовал укол совести, потому что практически все время держал Китти взаперти. Сам он не любил шума и больших компаний, поэтому при малейшей возможности оставался дома. А Китти, хотя и вздыхала, когда он заставлял ее отказаться от очередного приглашения, не докучала ему жалобами.

Арчер отыскал на поле номер 22. Поднес к глазам бинокль, который захватил с собой из дома. В окулярах возник Вик Эррес. В шлеме, с наплечниками, он действительно выглядел огромным. Вот Эррес поймал мяч, брошенный с центра, пробежал несколько шагов, бросил его другому игроку. В его движениях чувствовались скука и расслабленность, тогда как остальные участники матча вибрировали от нервного напряжения. В сравнении с плечами бедра Вика казались очень узкими, а вот ноги, обтянутые шелковыми рейтузами, были длинными и сильными. Глядя на него, Арчер понял, что означала расхожая фраза спортивных журналистов: «Атлет знает себе цену».

– Мистер Арчер, – прошептала Нэнси, когда тот положил бинокль на колени. – У меня есть кое-что для согрева.

Арчер повернул голову и увидел серебряную фляжку, выглядывающую из-под полосатого пледа. Должно быть, на его лице отразилось изумление, потому что Нэнси тут же добавила: «Фляжка Вика. И виски тоже его. Он сказал, что настаивать не следует, но при первых признаках обморожения надо действовать быстро». Она улыбнулась, и Арчер решил, что Нэнси очень милая девушка.

– Китти, – он посмотрел на жену, – молодое поколение искушает нас спиртным. Посмотри.

Китти перегнулась через него, увидела фляжку. На ее лице отразилось сомнение.

– Прямо здесь? – Она стрельнула глазами по студентам, преподавателям, выпускникам и родителям, которые сидели ниже.

– Вик сказал, что ради этого он и взял для вас билеты на последний ряд. Сзади никого, и все смотрят в другую сторону.

– Вик Эррес – самый предусмотрительный человек из тех, кто играет в этом году за студенческие команды. Я прямо сейчас готов рекомендовать его во Всеамериканскую сборную[17]. – Арчер взял фляжку и протянул Китти.

Китти рассмеялась и взяла фляжку.

– Порочная юность, – изрекла она. – Я чувствую себя преступницей. Словно «сухой закон» еще не отменен. – Китти отвернула пробку, прикрепленную к фляжке тонкой серебряной цепочкой, выпила, высоко вскинув подбородок над воротником старого зимнего пальто, такая юная и озорная. Арчер улыбнулся, вдруг вспомнив их первую встречу. Выпив, Китти удовлетворенно чмокнула губами и вернула фляжку Арчеру. – Надо бы мне поближе познакомиться с виски. Скандал в кампусе. Жену преподавателя каждый субботний вечер находят в церкви пьяной.

Арчер вновь улыбнулся, довольный тем, что поход на стадион пришелся Китти по душе. Затем повернулся и предложил фляжку Нэнси.

Девушка покачала головой.

– Вик дал мне на этот счет четкие указания. Не пить.

– Я ему не скажу, – пообещал Арчер. – Буду нем как могила.

– Нет, – отказалась Нэнси. – Вик говорит, что, выпив, я начинаю вести себя глупо, и он прав.

– А Вик много пьет? – полюбопытствовал Арчер.

– Да. – В голосе Нэнси не слышалось осуждения. – Дважды мне приходилось затаскивать его в общежитие. Он весит тонну и очень опасен, когда пьян. Может сделать все что угодно. Последний раз прошел по водопроводной трубе над оврагом у озера. Ночью. На спор. Овраг там глубиной двадцать футов. Когда мы попытались его остановить, он и слушать не стал. Сшиб с ног Салли (это номер семнадцатый, он играет по центру), потому что Салли встал у него на пути. А Салли – его лучший друг.

Похоже, решил Арчер, этот студент исторического факультета свободное от занятий время посвящает не только подготовке домашних заданий. И маленькая Нэнси Макдональд не так проста, как может показаться, если смотреть на нее в аудитории, через шесть рядов разделяющих их столов.

Он поднес фляжку ко рту, выпил. Бурбон, очень мягкий и крепкий. Этот квотербек, одобрительно отметил Арчер, не поит старших по возрасту всякой дрянью.