Поджигатели. Мюнхенский сговор

5

В Германии Кроне забыл, что такое чувство опасности, привыкнув сознавать себя настоящим немцем и полнокровным наци и чувствуя свою полную безнаказанность. Тем более трудно было ему признаться себе теперь, что ощущение постоянного присутствия за спиною чего-то постороннего есть не что иное, как самый обыкновенный подлый страх. Здесь, на чуждой ему славянской земле, он всем своим существом ощущал собственную враждебность не только к людям, но, казалось, и к самой природе. А сохранившееся чувство реальности говорило ему, что единственной правильной реакцией на эту его ненависть ко всему здешнему может быть только ответное неприятие его самого как темной и враждебной силы, пришедшей предавать и разрушать.

Порой он пытался доказать себе, что чехи не должны питать неприязни к нему, американцу, мистеру Мак-Кронин. Но эти утешительные мысли быстро тонули в трезвом сознании того, что он давно уже, даже в сокровенных тайниках своей души, не чувствует себя частицей собственного народа, природному здравому смыслу которого и доброй воле он, Мак-Кронин, противопоставлен. Он не пытался анализировать силы, по воле которых оказался враждебен и собственному народу. Наличие в его жизни сил ванденгеймовского золота и власти Говера стало чем-то столь же органическим, как для верующего божественная воля. Лишиться этих движущих сил было бы для него равносильно тому, чтобы очутиться в безвоздушном пространстве. Атмосфера нравственной чистоты, бывшая для миллионов людей кислородом, явилась бы для него чем-то вроде углекислоты, в которой он должен был бы задохнуться.

Мысль о принадлежности к американской нации показалась самому Кроне несостоятельной, почти вздорной. Разве сам он мог отделить свое американское «я» от второго – благоприобретенного, немецкого? Это второе, немецкое «я» давно уже перестало для него быть маской. Оно гармонично и полно сливалось с его природой американского разведчика. Не существовало никакой разницы в целях, которые он преследовал как агент Ванденгейма – Говера и как гестаповец. А это было главное – цель, цель его хозяев и его собственная.

Они совпадали.

Да, в Чехословакии Кроне испытывал чувство обыкновенного страха. Страх следовал за ним неотступно. Кроне сделал открытие: он трус.

Прохаживаясь по лесной тропинке с Августом Гауссом, которого он вызвал на свидание, Кроне крепко сжимал кулаки, засунутые в карманы. Страх подкрадывался к нему из-за каждого дерева. Враждебными казались эти деревья, лесная темень. Закрадывалось чувство зависти к той беззаботной легкости, с которой держал себя Август.

– Мы должны получить в свои руки и Зинна, и Цихауэра, – мрачно ответил Кроне. – Оставить их здесь – значит иметь удовольствие не сегодня-завтра снова услышать голос «Свободной Германии».

– В первый же день, как Судеты станут немецкими, мы накроем всю компанию.

– Вы должны помочь мне теперь же!

– Я не могу компрометировать себя. А такая игра не осталась бы тайной, – возразил Август. – Потерпите, потерпите, Кроне. И лучше будет, если вы не станете меня таскать на эти любовные свидания. Это может дорого обойтись нам обоим.

Кроне в задумчивости потрогал носком ботинка светившуюся возле пня гнилушку, молча повернулся к Августу спиной и пошел прочь.

Он ждал, что за спиной его послышится смешок патера, и знал, что тогда он обернется и крикнет что-нибудь грубое, чтобы сорвать накопившееся раздражение и прикрыть боязнь всего окружающего. Но Август не только не издал ни звука, он даже не взглянул в сторону Кроне. Как ни в чем не бывало он стал закуривать сигару.

Кроне шел, вздрагивая от каждой хрустнувшей под ногой ветки, и все крепче стискивал зубами папиросу. Прежде чем постучать в дверь показавшегося среди деревьев домика, он обошел его кругом, прислушался, посмотрел на все окна. Он боялся засады даже здесь, в жилище Каске, служившем конспиративной квартирой агентуре гестапо.

Когда Кроне вошел, Штризе сидел за столом и, разглядывая потрепанный альбом, потягивал пиво. Он тотчас откупорил новую бутылку, но Кроне с гримасою сказал:

– Нет ли тут чего-нибудь крепкого?

Штризе рассмеялся:

– У вас такой вид, словно на улице мороз.

Кроне и вправду едва удерживался от того, чтобы не лязгнуть зубами, и нервно повел лопатками.

– Действительно… холодно!

Штризе, распоряжаясь, как дома, обыскал буфет Каске и налил полстакана анисовой водки. Кроне медленно выцедил ее и некоторое время сидел, прижав ладонь к глазам. Наконец, не отнимая руки от лица, негромко пробормотал:

– Что у вас там?

Штризе никогда не видел его таким.

– У меня?.. Вы же сами хотели меня видеть.

Кроне отнял руку, и на лице его отразилось напряжение мысли. Он медленно проговорил:

– Нам нужны заложники, чехи.

– Мы держим кое-кого на прицеле.

– Их нужно… туда! Фюрер желает иметь их под рукой. Могут понадобиться расстрелы.

– Прежде чем мы войдем сюда? – удивился Штризе.

– Именно для этого. Может быть, нужно будет вызвать чехов на эксцессы.

– А-а… – Штризе понимающе кивнул. – Много нужно?

– Мелюзга не нужна. Вы должны перебросить в Германию Кропачека.

Пауль удивленно моргнул и переспросил:

– Директора Кропачека?

– Поскорее и без шума. Лучше всего, чтобы он поехал сам, по каким-нибудь делам, что ли…

На лице Кроне появилась гримаса усталости.

– С семьей? – спросил Штризе.

Кроне подумал.

– Кого-нибудь из двух – дочь или жену. Другая пусть остается тут.

Пауль понимающе кивнул.

Они помолчали.

Кроне, нахмурившись, с неприязнью смотрел на молодого инженера. Почему и Штризе, и патер Гаусс – оба чувствуют себя здесь, как рыба в воде? Они не боятся или научились скрывать страх?

Чтобы нарушить возбуждающее зависть спокойствие Штризе, Кроне сердито спросил:

– Все поняли? Дело должно быть сделано. Я не потерплю никаких отговорок.

– Все, что смогу…

– К черту! Я должен знать: когда Кропачек вылетит в Германию?

Штризе пожал плечами:

– К сожалению, пока еще директор тут он, а не я.

– Если вы будете так работать, то вам не видать директорского кресла, как своих ушей. «Все, что смогу…» – передразнил он.

Крепко сжатые кулаки Штризе лежали на столе по сторонам пивной кружки. От его лица отхлынула краска, брови сдвинулись, подбородок угрожающе выпятился. Можно было подумать, что он удерживается от искушения схватить тяжелую кружку и опустить ее на голову собутыльника. Но на Кроне его угрожающий вид не произвел никакого впечатления. Ему были страшны не такие, не свои, не немцы. Он боялся темноты чешского леса, закоулков чешских городов, загадочной глубины чешских глаз…

– Проводите меня до отеля, – сказал он, не заботясь больше о том, как поймет это приглашение Штризе. Но, подумав, как бы невзначай прибавил: – В этих трущобах я не найду дороги до городка.

Он старательно застегнул пальто, переложил пистолет в наружный карман и кивком головы приказал Штризе погасить лампу.

6

Корт был окружен пожелтевшими буками. Совсем недалеко, за деревьями, слышался шум набухшей от осенних дождей реки. Возгласы играющих не нарушали, а еще больше подчеркивали тишину, заполнявшую уединенный уголок парка. Это не была звонкая, горячая тишина лета, состоящая из неуловимого жужжания насекомых, шороха трав и неугомонной возни птиц, а усталый покой увядающего леса, уже не сопротивляющегося приближению неизбежного октября.

Быстрые движения белых фигур игроков то и дело прорезывали яркую желтизну площадки. Игра Марты была ничуть не менее стремительной и точной, чем удары ее противника. Ослепительный смэш, данный ею к самой сетке, заставил Яроша сделать длинный прыжок. Но зато и ей пришлось, в свою очередь, мчаться что было сил, чтобы взять коротко срезанный мяч. Она приняла его и с возгласом торжества послала противнику, но, прежде чем успела опомниться, отраженный молниеносным драйвом мяч прочертил по песку и плоско ушел за линию, едва не заставив Марту растянуться и бесплодной попытке отрезать ему путь.

– Два – один! – негромко, словно смущаясь своего выигрыша, крикнул Ярош.

Марта сбросила козырек.

– Только, пожалуйста, не делай вида, будто это само собою разумелось.

Он улыбнулся.

– Хочешь реванш?

– Пауль возьмет его за меня, – сказала она, устало опускаясь на скамью.

Веселость Яроша сняло как рукой. Он хмуро осмотрел ракетку и стал с ненужной старательностью укладывать ее в чехол. Прошло еще несколько мгновений тишины. Ярош наконец не выдержал:

– Сказать правду, это перестало доставлять мне удовольствие…

Она посмотрела исподлобья на его нахмуренное лицо.

– Все Пауль и Пауль… – пробормотал он.

– Право, ты рискуешь стать смешным! – Она закурила. – Я всегда думала, что такого рода чувства у мужчин принято держать при себе. – И посмотрев ему в глаза, добавила: – Разве это не наша женская привилегия – вцепляться в волосы сопернице?

– Именно из-за того, что у нас делают любезную мину там, где следует дать в зубы, эти господа и лезут во все щели.

– Пауль все-таки мой двоюродный брат!

– Я говорю вообще о хенлейновцах.

– При чем же тут Пауль? Я никогда не видела его в белых чулках.

Ярош присвистнул:

– Вот в чем дело! Может быть, ты по-своему и права: он действительно не совсем такой, как здешние громилы.

– Ярош! – Марта сердито смяла сигарету. – Ведь тут его родина! Он поэтому и вернулся.

– Именно таких они и посылают сюда.

– Зачем думать нехорошее, если…

Он не дал ей договорить:

– …если некоторым наивным чешкам хочется видеть своих в тех, кто явился только для того, чтобы убивать и разрушать?

– Разрушать свою родину? – В ее голосе прозвучал испуг.

– Да, разрушать страну, давшую им жизнь, вскормившую их. Все это для них жалкие условности!

– Ты… ревнуешь.

– Конечно.

– Пауль стал трезвее смотреть на вещи – вот и все. Он вернулся, наученный жизнью.

– Этих молодцов учила не жизнь, а их атаман, которого они называют фюрером. Пауль не тот, что был. Это совсем другой человек. С другой душой, с другой психологией. Он еще улыбается, он еще прячет когти, но недалек день, когда он выпустит их!

– Ты говоришь глупости!

– И тогда ты узнаешь настоящего гитлеровца. Такого, каких мы видывали в Испании. Их там и дрессировали.

– Не смей! Не смей так говорить о Пауле. Он был там совсем не за тем.

– Я-то знаю, зачем он был там!

– Я не хочу тебя больше слушать.

Марта отвернулась и стала собирать рассыпавшиеся волосы. Взяла сумочку и посмотрела в зеркало. Да, вот здесь и вся разгадка. Самая обыкновенная ревность! Именно поэтому наших молодых петухов будет труднее примирить, чем самых яростных политических противников. Впрочем, Марте это только льстит.

Она из-за сумочки украдкой взглянула на Яроша:

– Ну… отошел?

Он молчал, насупив брови.

– Не делай из мухи слона. Ты сходишь с ума от какой-то необъяснимой ненависти.

– Да, от этой ненависти действительно можно сойти с ума! Только она вовсе не необъяснима. Я и все мы отлично знаем, за что ненавидим эту проклятую гитлеровскую саранчу. Она пожрет все, что посеял чешский народ.

Марта резко отстранилась от него.

– Ты, наконец, забываешь: я тоже наполовину немка.

– Но между тобою и Паулем большая разница. Он из тех, кому не должно быть места на Чешской земле!

Он опустился на соседнюю скамью. Закурил.

– Давай переменим тему, – неохотно сказал он.

– Так-то лучше!

Они сидели, глядя на багровеющее закатом осеннее небо. Тени деревьев изрезали песчаную плоскость корта. В ветвях осторожно суетились птицы, устраиваясь ко сну. Время от времени они стайками перелетали с дерева на дерево. Когда стихали шум крыльев и возня на ветвях, становилось слышно отдаленное дыхание завода. Это не был ясный, определенный звук, а лишь ритмический гул, который нельзя было назвать иначе, как симфонией большого промышленного предприятия, слишком сложной и монолитной, чтобы в ней можно было выделить звучание отдельных инструментов. Впрочем, ухо Яроша не было ухом дилетанта: прислушиваясь к доносящимся из долины голосам завода, он отчетливо представлял себе их происхождение. Его связь с заводом не ограничивалась теми пятью годами, которые он провел тут летчиком-испытателем. Все его детство прошло в домике отца – машиниста силовой станции Вацлавского завода. И здесь же, на заводе, протекали месяцы его ежегодных студенческих практик.

Ярош не мог представить себе жизни вне завода… И если уж говорить откровенно – без Марты. А ведь Марта – дочь здешнего управляющего. Доктор Ян Кропачек пришел сюда вместе с первым заводским машинистом Яном Купкой. Значит, и старый инженер так же неотделим от завода, как сам он, Ярош.

Ему кажется, что старый управляющий так же хорошо, как он сам, понимает, зачем появилась на заводе эта группа немцев во главе с бородатой жабой Винером. Очень жаль, что Марта не хочет серьезно отнестись к тому, что перестало быть секретом для кого бы то ни было из желающих смотреть правде в глаза. Что это – простая девичья беспечность или?..

В калитку, соединявшую корт с парком, вошел Луи Даррак.

– Все философствуешь? – с улыбкой сказал француз.

– Вот, вот, – воскликнула Марта, – с ним невозможно говорить!

– Сейчас я его расшевелю! Новости, Ярош!

– Ты никогда не приносишь хороших.

– Да, тяжелая рука, – Луи как бы в подтверждение этого поднял было худую руку с узкой длинной кистью музыканта, но тут же смущенно спрятал ее за спину. Он все еще не мог привыкнуть к тому, что на ней не хватало трех пальцев. Именно на левой руке и именно тех, которые больше всего нужны скрипачу. – Сегодня на витрине булочной старухи Киселовой появился плакат: «Немцы покупают хлеб только у немцев».

– Подумаешь, новость! – сердито проворчал Ярош.

– И на пивной Неруды и на колбасной Войтишека тоже.

– Негодяи!

– В этом, конечно, нет ничего неожиданного, но странно: полиция не позволила нам сорвать эти плакаты!

– Наши полицейские? Они не позволили?.. Казалось, Ярошу не хватало воздуха.

– Говорят, чехословацкое правительство обещало Англии не давать немцам никаких предлогов…

– Предлоги! – воскликнул Ярош. – Это называется у них предлогами! Когда с нас будут стаскивать рубашку, когда нас будут бить сапогами по животу, мы тоже будем избегать предлогов?

– Еще год таких порядков – и немцы будут чувствовать себя тут, как дома, – пожимая плечами, сказал Даррак.

– Год?! – Ярош расхохотался. – Это случится через месяц! Не больше, чем через месяц, Пауль Штризе будет бить чехов по морде только за то, что они чехи. И его нужно будет называть господином штурмбаннфюрером… через месяц!

Он в бешенстве отшвырнул ракетку, порывисто поднялся и пошел прочь.

– Ярош – крикнула Марта. – Ярош!..

Ярош не обернулся.

– Он невыносим! – сказала Марта, стараясь казаться рассерженной, но в действительности едва сдерживая слезы.

Луи пожал плечами:

– Он не может не принимать это близко к сердцу.

– Я поверю чему угодно, – в отчаянии воскликнула девушка: – тому, что Гитлер хочет проглотить наши Судеты, даже тому, что говорят, будто он хочет пробить себе сквозь Чехию дорогу на юг, к Балканам, но этим глупостям насчет уничтожения славян поверить нельзя, нельзя!

– У хенлейновцев уже заготовлены списки тех, кто должен будет покинуть завод.

– Когда?

– Как только придут немцы.

– Я вас не понимаю!

– Тут не останется чехов.

– Какие глупости! – Марта пренебрежительно пожала плечами.

Быстро собрав ракетки и мячи, она пошла к дому.

Луи молча глядел ей вслед.

Когда фигура девушки скрылась между деревьями, Луи вышел с корта и медленно побрел в глубину парка. Он долго шел, задумавшись, когда вдруг увидел среди деревьев сидящего на земле Яроша. Он подошел к другу и, присев рядом, положил ему руку на плечо.

Ярош молча указал в сторону запада, где над синими силуэтами гор еще пылало зарево заката.

– Да, – сказал Луи, – как пожар!

– Он идет на Чехию, – негромко проговорил Ярош.

– Кто его остановит?

– Если нужно будет – мы, грудью! – Ярош вскинул голову. Его голос звучал твердо. – Мы зальем его своей кровью!

– Своей кровью? – В ласковых больших глазах Луи блеснул гнев. – Нет, мы будем заливать его кровью наци!

– А при чем тут ты?! – в раздражении воскликнул Ярош.

– Можно подумать, будто ты забыл, где мы с тобой встретились!.. Тогда ты поехал к испанцам, теперь они приедут помогать сюда. – И немного смущенно добавил: – Вообще все мы…

Ярош грустно улыбнулся:

– Опять интернациональная бригада?

– Если будет нужно…

– Я знаю, – уверенно сказал Ярош, – нам на помощь придут славяне: сербы, болгары, словенцы, черногорцы.

– На пилсудчиков не надейся, – скептически проговорил Луи.

Ярош в нерешительности посмотрел на француза:

– Но, может быть, придут и русские. Даже наверняка придут.

– Русские? – Луи подумал. – А ты знаешь, в этом нет ничего невероятного. Только бы Даладье не довел свою подлую игру до того, что сорвет и для русских возможность выполнить обязательства в отношении вашей республики.

– Впрочем, ведь речь идет о Чехословакии, – продолжал Ярош, – и заботиться о ней должны мы сами. Никто не полезет в пекло ради нас! Молодцы русские: они никогда не полагаются на других!

Луи хотел ответить, но его внимание привлек звук приближающегося по лесной дороге автомобиля. Из-за деревьев вынырнула маленькая, похожая на серую черепаху «татра». За рулем сидел худощавый брюнет с подвижным лицом, моложавость которого резко контрастировала с седыми висками. Затормозив, он поспешно выскочил из-за руля. Заметив его возбуждение, друзья в один голос крикнули:

– Что с вами, Гарро?

Он смотрел на них с удивлением:

– Как, вы ничего не знаете?! Чемберлен торгуется с немцами. Для отвода глаз он послал сюда какого-то лорда.

– На кой нам черт этот лорд? – гневно воскликнул Ярош.

– Он «изучает положение».

– Послушайте, капитан, – проговорил Луи, – не с ведома ли Даладье Чемберлен торгуется с немцами?

– О, Даладье! – воскликнул Гарро. – Это хитрый кабатчик! И этот его длинноносый Боннэ тоже.

– Тоже жулик первой статьи, – зло проговорил Луи.

– Но, но! Вы увидите: эти двое проведут и Гитлера, и англичан.

– Или нас с вами… Это скорее!

– Да, расплачиваться-то, по-видимому, будут все же нашей шкурой, – с горечью сказал Ярош.

– Перестаньте, Купка! – Гарро с жаром ударил себя в грудь. – Когда запахнет порохом, вы увидите, где будут французы.

– В воздухе уже попахивает этим снадобьем, – сказал Даррак и вопросительно посмотрел на своего соотечественника, как будто ожидал от него разъяснений.

Как член французской военной миссии, прикомандированный к Вацлавскому заводу, Гарро располагал данными, которых не было и не будет в печати.

– Я заехал к вам, – сказал он, – с совершенно мирными намерениями: вы обещали отвезти меня в Либерец, на демонстрацию независимости.

– Сейчас сговорюсь с Мартой, послезавтра мы едем, – отозвался Ярош.

– Стоит ли? – с сомнением произнес Луи. – Граница, немцы…

Но Ярош уже не слушал, он бежал к дому. Одним прыжком взлетел на веранду и уже открыл было рот, намереваясь позвать Марту, но слова замерли у него на устах: развалившись в шезлонге, перед ним сидел Штризе с книгой в руках.

Оживление Яроша погасло.

– Где Марта?

Пауль подвинул ему кресло.

– Садись…

– Мне нужна Марта.

Штризе отбросил книгу и поднялся.

– Ты не можешь ее видеть.

Не сдерживая себя, Ярош крикнул:

– На этот счет меня интересует мнение Марты, а не твое!

Он шагнул к двери, ведущей в дом, но Штризе загородил ему путь.

– Ты не можешь ее видеть, – повторил он.

Яроша одолевало желание ударить его. Охрипшим от ярости голосом он сказал:

– Сойди в сад!..

Пауль с усмешкой пожал плечами.

– Тебе действительно лучше сойти и… больше никогда сюда не подниматься.

Не помня себя, Ярош бросился к Паулю и поднял руку. Он не заметил, как Штризе сунул руку в карман и на его пальцах блеснула сталь кастета.

Дверь за их спинами распахнулась, и на балкон выбежала Марта. Она в испуге остановилась между молодыми людьми. Оба сразу, как по команде, приняли, насколько могли, непринужденный вид. Ярош напрасно пытался придать своему голосу спокойные интонации, когда обратился к Марте: