Маленький памятник эпохе прозы

Подруги и перемены

Первой об изменении моего матримониального статуса узнала, разумеется, Вера. Прямо на следующий день после того, как в моём доме за Тимуром захлопнулась дверь.

Нет, я не явилась на работу бледная и заплаканная, несчастная и подавленная – такого не могло быть, никогда себе не позволила бы. Кроме того, я не испытывала положенных, как мне казалось, эмоций. Растерянность – да, я была фантастически потеряна! Ведь в моих глазах перерождение человека произошло будто от злого колдовства, но стадию процесса превращения принца в лягушку я прошляпила. Вдруг вместо умного и красивого мужа – земноводное. От внезапности у меня и разум вскипел, и сердце дрогнуло. И дрожало, трепыхалось, беспокоило, мешало дышать.

Прямо за рабочим столом, я закашлялась и инстинктивно схватилась за левую сторону груди, где разбушевался «моторчик».

– Что такое? – испугалась Вера, сидевшая напротив меня.

Я пыталась выровнять дыхание. Не получалось.

– Сейчас! – подруга умчалась, вернувшись через минуту со стаканом воды. – Там валокордин, двадцать капель.

Пришлось послушно выпить гадость. А вокруг уже стояло человек пять, глядевших на меня с тревогой.

– Скорую вызвать?

То ли от гадкого валокордина, то ли само по себе, но через минуту отпустило.

– Нет-нет! Я уже в порядке. Всё, ребят, спасибо, извините! – я улыбнулась и в знак благодарности подняла сцепленные ладони, изобразив рукопожатие. Народ нехотя разошёлся.

– Напугала! – Вера никуда не уходила, держала меня за руку и считала пульс. – И что это было?

– Перепсиховала. Мы с мужем разбежались.

Вкратце я рассказала о происшедшем. Вера не охала, не хваталась за голову, а спокойно и внимательно слушала.

– Ну, и бог с ним, – вынесла она вердикт. – Жалеть не о чем, вернее, не о ком, а получить из-за этого инфаркт в твои годы было бы глупо.

– У меня просто в голове не укладывается сама причина!

– Молодая ишшо, – улыбнулась Вера. – Люди очень разнообразные существа, иногда слишком. Надо привыкать, а то каждый раз получать сердечный приступ из-за того, что мужик – мудак, никакого сердца не хватит.

Она помолчала, размышляя.

– Значит, так. Сегодня уходим с работы раньше, идём в наше кафе, вкусно жрём и… не пьём, нет. Раз ты сердечница. Будем пить сок за свободу от дебилов.

– Сегодня вряд ли получится, много работы.

– Я тебя «отпрошу»!

– Дело не в отпрашивании. Просто сроки.

– Окей, – медленно произнесла Вера. – Тогда так: я свою фигню откладываю, ты руководишь, работаем над роликами вместе. Я буду делать, что скажешь. Если надо, поработаю «голосом».

– А твоё?

– Моё подождёт. Эфир послезавтра, успею. Давай, приказывай: что редактировать, какую музыку искать, на кого орать, с кем выяснять отношения? Диктуй, начальник!

Подруга. Рядом со мной была та, которая строго следила, чтобы у меня не зашкаливал пульс, чтобы я не психовала. Каждый час приносила мне чашку со свежезаваренным чаем и печеньем.

Как понять, что рядом по-настоящему твой человек? Наверное, в том числе по таким ситуациям. Помню, весь день Вера посвятила только мне, ни разу не вспомнив о собственной работе. И задержалась со мной, позвонив своей маме и предупредив, чтобы её к ужину не ждали.

Верочка…

Как покажет будущее, я удивительно счастливый человек! Мне не один раз повезёт встретить людей необыкновенных, особенных, удивительных, за что я благодарна судьбе. Не каждому так везёт. И, говоря откровенно, не знаю, за что мне такой подарок. Не по заслугам, непонятно, почему мне?

С Полиной вышел забавный телефонный разговор. Набрав её номер и поздоровавшись, я с обречённым энтузиазмом начала:

– Поля, сейчас скажу жуткое, приготовься. Про Тимура! Он, оказывается…

И вдруг меня перебивает облегчённый вздох подружки:

– Про «славу КПРФ»? Фух, наконец-то. Теперь и ты знаешь. Тайны мадридского двора позади, ура!

– Ты в курсе? – я чуть трубку не выронила. – Почему мне не сказала? Какого чёрта?

– Что я должна была сказать? – удивилась Поля. – Поздравляю тебя, Шарик, то есть, Белка, ты балбес? Как ты это представляешь? Откуда мне знать – вдруг ты одобряешь?

– Я могла бы такое одобрить? Я?

– А с каких пирогов я представляю степень вашей неземной любви? Может, ты готова прощать ненаглядному всё, вплоть до серийных убийств! А я влезу со своим бесценным мнением и стану тебе врагом. Сама я с ним прекратила всякое общение, но встревать в отношения мужика и бабы в связи с политикой – идиотизм!

Она права. Люди тысячу раз думают, сообщать ли другу про измену его дражайшей половины, а тут – коммунизм в отношения вмешался, смеху подобно.

– Поэтому я с некоторых пор и звонила тебе редко. И вообще – когда мы последний раз виделись?

– Давно, – вынуждена была признать я. – Полгода назад, кажется.

– То-то. А я была даже рада, что ты увлечена работой. Это давало возможность… поменьше с тобой общаться. Потому что понятия не имела, что делать с этим абсурдом.

– Погоди… Но почему тогда он боится, что кто-то узнает? Он умолял меня не трепаться даже тебе!

Полина тяжело вздохнула.

– Потому что, как выяснилось, он идиот. Конспиратор хренов. Наверное, вообразил себя дореволюционным коммунистом, сжиравшим листовки перед приходом полиции. На деле как алкаш из того анекдота: «Здорово мы замаскировались?». А то я не видела его статьи в тех помойных листках! Псевдонимы он себе придумывал… Стиль-то, вокабуляр куда денешь? Да и по телевизору засветился на коммуняцких тусовках рядом с папочкой. Видела своими глазами. Я-то отслеживаю эту шушеру.

– И что в институте? Как все… с ним?

– Да боже, мы ж на финише, последний курс на носу, все заняты своими делами, говоря откровенно. Люди работают, с тебя пример берут – жить-то надо. Кто-то женится, замуж выходит… В сущности, всем плевать. Чего он боится? Затихарился, придурок. Хотя, конечно, прежних поклонников он потерял. Фиг с ним. Как твоя заочка?

– Сдаю сессии, закончим почти одновременно. Надоело до ужаса.

– Я скучаю по тебе.

– Я по тебе тоже. Знаешь, у меня появилась… – чуть было не понесло рассказывать про Веру! Слюнявый рудимент глупых иллюзий попытался вырваться вперёд разума. Фиг тебе, не поддамся! – А ты сама – что и как?

– Я-то? В строю. Борюсь с твоим муженьком, его папаней и им подобными. Вступила в Демсоюз, хожу на митинги, пишу речуги и статьи.

– Всерьёз навострила лыжи в политику?

Внезапно Полинин голос стал строгим:

– Я, Белочка, всерьёз думаю о будущем своей страны и мне не всё равно. Если это называется политикой – пусть будет так.

Какой пафос! Но Разве Полинка когда-то была другой? Разве не это так привлекало в ней – горячая убеждённость, бескомпромиссность, идейность? Почему же резануло слух? Странно. Об этом надо подумать. Или не надо. Пафос раздражает, а мне очень не хотелось раздражаться на Полину! Ведь я искренне любила её.

Не сообщить о случившемся Люде и Марине никак нельзя. Да и пора уже увидеться и потрепаться – я соскучилась по ним, даже по Маринке. Несмотря ни на что. Но был август, все ещё в разъездах. Лишь к концу месяца мы созвонились и назначили встречу.

Начало сентября, Москва праздновала День города. Кажется, половина столичных жителей приволоклась именно в Центр, где я и встретилась с Малюдками, не сразу найдя их в шумной толпе.

Движение транспорта перекрыто, отовсюду звучит музыка, вокруг резвятся, развлекая детей, аниматоры в обличьях клоунов и ростовых кукол. На импровизированных подмостках, установленных, через каждые полкилометра, выступают артисты, играют и поют джазовые оркестры.

Мы были достаточно взрослые, чтобы помнить праздники в родном городе десятилетней давности. Удивительно, как всё изменилось! Стало ярко, непринуждённо, по-настоящему свободно во всех смыслах, без никакой цензуры, начальственного сапога и маршей колоннами. Милиции мало, а ничего плохого не происходит. Эпоха совка ушла, эпоха терроризма и реставрации ещё не началась. Самые прекрасные в этом смысле годы между двумя проклятыми эпохами. И люди вокруг были уже другие и… ещё пока другие. Никто ничего не боится, никаких «космонавтов» с дубинками и проверок с помощью магнитных рамок. Неужели так было?

Было. В Москве. В середине 90-х.

Мы трое, в конце концов, отловили друг друга у памятника Пушкину и часа два неторопливо гуляли, останавливались у каждых подмостков, смотрели выступления артистов, подтанцовывали под вполне приличную игру оркестров. По ходу движения несколько раз покупали и жадно высасывали через трубочки подозрительные напитки в маленьких упаковках и не потому что мучила жажда, а просто хотелось выпить эту приторную гадость. Так детям бывают желанны сахарные ваты и петушки на палочках.

Вдруг Марина сказала, чуть поморщившись:

– Девчонки, я дико устала, мне надо где-то капитально присесть и поесть.

Мы выбрали знакомое кафе чуть в стороне от эпицентра гуляний, и нам даже повезло не просто туда попасть, отстояв всего четверть часа в очереди, но и занять только что освободившееся козырное место – столик у стеклянной стены с видом на улочку. Правда, столик был маленький, зато кругленький, мы уселись совсем рядышком друг с другом, почти соприкасаясь плечами, уютно. Праздник немножко выплёскивался с центральных улиц, и в этот проулочек проникали прохожие с возбуждёнными детьми с масками зверей на лицах или клоунскими красными носами. В руках детки обязательно держали шарики, игрушки, мороженое. Звуки музыки сливались здесь отовсюду, смешиваясь в абсурдную какофонию с лидирующими барабанами.

Мы взяли салатики, соки и кофе, не без труда разместив всё это на столике. Наконец, можно было спокойно разговаривать, потому что предыдущие два часа стихия праздника не просто не давала поговорить, а увлекала, заставляла смеяться, танцевать и на некоторое время превратила нас опять в школьниц.

Но в кафе всё изменилось: Марина выглядела бледной и утомлённой, а Люда озабоченной. И это я ещё ничего не успела им рассказать! И что сейчас будет?

– Девочки, я развелась, Тимур вернулся к родителям, я одна и очень этому рада, – чётко, как военный, отрапортовала я.

На меня уставились две пары испуганно округлившихся глаз.

– Что случилось? – Людин голос звучал сочувственно, будто она говорила с тяжелобольной.

– Э, нет! – засмеялась я. – Всё хорошо! Сейчас расскажу, так вы ещё ржать будете, – и я начала изображать в лицах абсурдную политическую пьесу про новых большевиков и их врагов. На лицах девчонок последовательно отражались правильные эмоции: недоумение, брезгливость и, наконец, облегчение.

– Так… не поняла… что делать? Выражать соболезнования или поздравлять? – спросила Марина.

– Мать, ты поглупела, что ли? – прыснула я.

– Может быть. Мать…

– Что – «мать»?

– Слово «мать»…

– Ты забыла, как правильно материться?

– Я беременна.

– Ой!

Повестка дня моментально изменилась: Люда закудахтала над Мариной, как придурочная курица, а я сидела с открытым ртом. Тем временем Люда тараторила:

– Правда? Как здорово! Как ты себя чувствуешь? Ты себя береги! Что ж ты сразу не сказала, мы столько времени ходили, бедные твои ножки! А какой срок? Мариночка ты наша хорошая!

Марина смотрела на нас, слушала и вдруг… расплакалась, уронив своё прекрасное лицо в не менее прекрасные ладони. Мы с Людой переглянулись: «Гормоны!» – одними губами артикулировала подруга.

Я обняла Маринку за плечи и зашептала ей в ушко: «Ну, что такое, мой хороший, ну, успокойся, всё будет отлично, это же здорово, подруга на работе уверяет, что ребёнок – самое большое счастье в этой жизни!»

Маринка подняла зарёванное лицо, вытерла соплюшки под носом и тихо заговорила:

– С кино – всё, девочки. Были предложения о ролях и даже в театр, но… Лёше это активно не нравится, он считает, что все артистки – шлюхи, просто более или менее. И про кино сказал так: «Моей жены не будет в этом блядюшнике». И он очень хочет, чтобы я родила ему ребёнка. И ещё хочет, чтобы я была просто… дома.

Как мне резануло слух всё ею сказанное! То есть, карьера Лоллобриджиды закончится ролью домашней обслуги? Вот эта вся Маринкина неземная красота была создана для того, чтобы ублажать квази-Михалкова, рожать ему детей и украшать дом на Рублёвке?

Во мне проснулась феминистка. Иногда такое со мной случалось, к счастью, нечасто.

– Марина! А аборт ещё не поздно? Вернуться в кино, поступить в театр, послав Лёшеньку ко всем чертям, а?

Непримиримые феминистки – они такие. За языком не всегда следят. Меня понесло в борцы за права, нечистая дёргала за верёвочки, чтобы я говорила то, чего не следует, и напрочь забыла понятие «бестактность».

Как случается, что твоему лучшему другу хочется изо всех сил врезать тебе по голове или выцарапать глаза? Да легко! Стоит ляпнуть такое, над чем ты, дурак набитый, не дал себе труда подумать всего несколько секунд. Эмоции… Любим мы прощать себе многое, если не всё, удобным объяснением: «Ах, я была на эмоциях!» На эмоциях можно и курок пистолета спустить. И ножом пырнуть.

Если ты такой эмоциональный – работай над собой или лечись! А нормальный человек сначала думает, прежде чем ляпает. Один умеет быстро думать и сроду не скажет недопустимого. Другой – тугодум, жираф, мыслительная улитка. Тогда молчи, животное, пока не прошло время, необходимое твоему медленному мозгу, чтобы оценить и проанализировать ситуацию. Заткнись! Пусть ты что-то скажешь аж на следующий день, но, по крайней мере, не устроишь ядерного взрыва.

А я его сотворила.

– Какая ты дура, Белка! – взвизгнула Маринка и, бросив на меня полный ненависти взгляд, кинулась прочь к выходу, неловко подхватив свою большую модную сумку.

– Марина, стой! – отчаянно крикнула Люда, но громко хлопнувшая тяжёлая дверь была ей ответом. На нас устремилось множество любопытных взглядов – надеялись стать свидетелями скандала?

– Ты что? – строгим шёпотом поинтересовалась Люда.

– Я неправа? – до меня ещё не дошло.

– Представь – да! – закивала Люда. – Она любит его, понимаешь? Очень любит.

– Думаешь, именно его, а не его миллионы?

В меня вселился злобный бесёнок. Я пришла к дорогим мне подругам со своей драматически-комической историей и вляпалась в вязкую, как тесто, банальную, словно мексиканский сериал, хрень про беременность красавицы, отдавшей всю себя богатому человеку. И главное действующее лицо хрени, Марину, я не в состоянии была понять.

В моём тогдашнем сознании всё объяснялось просто: он дико богат да ещё и внешне чертовски привлекателен, чего же зря время терять. Ладно, Акела не промахнулся, добыча годная, хотя до недавнего времени не знала, что Марина у нас охотница. «Продать себя дороже» для меня имело лишь карьерный смысл.

В любом случае никакая удачная поимка отечественного Рокфеллера не могла стать причиной наплевать на себя как на личность. Когда-то я гордилась уверенностью в моей замечательной подруге Марине, одной из драгоценных моих Малюдок, не способной тупо продаться, торганув свободой и прекрасным телом, пусть даже за дорого.

– Алёшенька желает размножиться? Марина – инкубатор?

Люда смотрела на меня, как на инопланетянку. Причём, неприятного вида инопланетянку – с щупальцами вместо рук и слизью изо рта.

– Мы про Марину говорим, точно? Она. Его. Любит. Белка, не могу понять, ты серьёзно?

Да, серьёзно, но я запуталась. И совсем не была уверена, что моё «серьёзно» – верное. Поэтому молчала, как двоечница у доски.

– Знаешь, если ты разлюбила Тимура, это не значит, что другие тоже любят условно – до ближайшей, к примеру, политической развилки.

– Как-то ты примитивно истолковала мой развод.

– Зато ты у нас сама сложность вкупе с деликатностью! Какие классные советы дала Маринке, особенно про аборт понравилось. Ты бы хоть для начала спросила, хочет ли она сама ребёнка.

– Она рыдала тут белугой или у меня глюки?

– Гормоны! Или от усталости, или токсикоз. Не все ведь живут с одним и тем же выражением лица вне зависимости, что вокруг – свадьба или похороны, не каждому дано!

Так, приехали: Демона ставят в упрёк дорогие мне люди. Тогда на кой хрен он мне сдался?

Самозащита. Папа говорил, что это главное. Если бы Маринка владела собой, своими эмоциями, слезами, лицом, может, всё вышло бы по-другому. Плохая она актриса!

– А она, часом, не была в образе и не устроила нам МХАТ? – меня несло, как сорвавшуюся с цепи собаку. Люда взглянула на меня даже с какой-то жалостью.

– Всё-таки ты травмирована разводом намного сильней, чем думаешь. Ой, девки, – вздохнула она. – Тяжко с вами. С обеими.

Что происходит? Мы становимся совсем взрослыми, и это больно?

Мой язык, тем временем, продолжал мести, как помело:

– Ну да, хорошо вам, ботанам, никакой личной жизни, одна наука.

Если бы не Людкин великий ум, то я вполне могла в тот день потерять обеих подруг.

Но мудрейшая лишь усмехнулась:

– Конечно, ты много обо мне знаешь. Я ж примитивная, из вторсырья, всего лишь ботан.

Только через время я в полной мере поняла значение этих слов.

Но тогда мне сделалось зябко от мысли, что про последние пару лет жизни Люды я в самом деле не знаю ничего. Что я слышала от неё, когда мы болтали по телефону или виделись? Вопросы, вопросы – обо мне, о моей работе. Иногда какие-то короткие рассказы про учёбу. И всё! Ах, да! Брат Женя отбыл в Штаты, получив грант как талантливый и перспективный математик. Вроде закрепился там. Кажется, собирался жениться…

– Кстати, как Женя? Женился на американке?

– Молодец, что вспомнила. Да, женился. Мы ездили на свадьбу.

– Когда?

– Год назад. Всего на неделю получилось, коротко так… обидно. Я даже не успела никому рассказать, – Люда покусала губы в нерешительности, но всё же твёрдо произнесла: – И женился Женька не на «американке», как ты подчеркнула, а на любимой женщине Клариссе.

– Кончай. Я не то имела в виду.

– Да ладно, не ты одна, все думают одинаково. А я уже, между прочим, тётя! У меня теперь есть племяшка по имени Рути!

– Ух ты! Здорово! – искренне порадовалась я. – Поедешь к ним в гости? Надо же новую родственницу понянчить.

– Ну да… вот мы и подошли к главному. То есть, к моему главному. Все хотели чем-то поделиться, но у Марины как-то неудачно вышло.

– Прекрати! И так тошно. У тебя-то что случилось?

Что ещё там у Людки? Роман с женатиком? Несчастная любовь без взаимности? Или тоже, не дай боже, беременна? Какого чёрта я так мало интересовалась Людкиной личной жизнью? Она всегда была закрытой в этом смысле для всех, даже для нас с Маринкой. Зачехлённая личность, даже немного человек в футляре. На её лице легко читаются эмоции, она общительная, а что, в сущности, я про неё знаю?

– Вот, хотела вам рассказать, – вздохнула тем временем подруга, – но вас разве переорёшь.

– Ну же, не томи!

– Я уезжаю, – выдохнула Людка. – Мои статьи попали в научные журналы в Штатах, и мне выделили грант. Еду скоро туда учиться, прямо в объятия к Жене, Клариссе и Рути. Вот!

– Полагаю, навсегда, – присутствие духа и умение «держать лицо» были необходимы, как никогда.

Людка дёрнула плечами, разглядывая через стекло московскую улочку на задворках праздника.

– Не знаю. Как сложится. Женька танцует от счастья, говорит, что моя жизнь сделана, что мы с ним больше не расстанемся… и родителей перетащим в скором времени. Он уже всё распланировал, во всём уверен, всё ему ясно.

– А тебе?

Люда помедлила с ответом.

– Нет. Мне – нет. К примеру, не знаю, смогу ли вот без этого? – она подбородком показала на улочку. Я взглянула на пейзаж за окном.

– И что ты тут видишь такого, от чего невозможно оторваться и чего не найдёшь в любом другом мегаполисе?

– Ты смотришь взглядом человека остающегося. А я… Поверь, это очень разные взгляды. Мы сейчас видим разное, понимаешь?

– Не очень.

– Ну да… с чего бы, – у Людки дрогнул подбородок. – И вот как с тобой, дурой, расстаться? – она смотрела на меня мокрыми глазами. – Хорошо хоть одна идиотка уже сбежала, теперь моя очередь реветь, – подруга зашмыгала носом, зажмурив глаза и уткнулась лбом мне в плечо. Я уловила знакомый и родной чуть горьковатый аромат её густых волос, как обычно, собранных в высокий хвост. Это перебор: Маринкина история и истерика, Людкин отъезд и её слёзы. Людка разнюнилась? Конец света приближается, теперь это очевидно.

Мне тоже хотелось плакать. Даже выть.

– Что ж вы делаете, девчонки? Куда ж вы все… – выдавила я из себя. Великая утешительница!

Так мы и сидели, замерев, два соляных столбика.

– Тебе надо успеть драпануть до президентских выборов, – в конце концов, всхлипнула я. – А то ведь неизвестно, как оно повернётся.

– Ай, брось, – вздохнула Людка. – Ничего не случится. Не слушай свою Полину-на-баррикадах. Да и я намного раньше уеду, намного…

– Маринка к тому времени уже, наверное, родит или почти родит. В смысле – когда мы тебя провожать будем.

– Значит, она не будет провожать.

– Спятила? Или ты про её Лёшеньку ещё худшего мнения, чем я?

– Да нет… Просто… ну, куда с малышом или с огромным пузом тащиться с Рублёвки…

– Так её же привезут в Мерседесе. Туда и обратно. И няньки у неё будут наверняка, кроме того, есть Маринина мама, если её в дом пускают, конечно.

– Ну, бабушку-то пустят, я уверена!

– Тем более.

– Белка… что мы несём? О чём мы говорим?

– О том, что ты скоро уезжаешь. А Маринка уже уехала.

Я хочу плакать, горько плакать.

Разговор с Людой про Демона… и не только

Некоторое время спустя мы с Людкой встретились только вдвоём. Замёрзнув, гуляя по промозглой Москве, пришли отогреваться ко мне домой и уютно расположились с чашками горячего чая в комнате. Я размякла в тепле, расслабилась, и мне вдруг взбрендило рассказать подруге про медвежонка-Демона, про страх перед свадьбой, про рыдание на розовом кафеле – в общем, открыться. Я этого больше не стеснялась. Или время пришло. Нет, не знаю, почему и зачем, но захотелось – и всё тут.

С каким интересом Люда слушала меня!

Чай выпит, чашки отставлены на столик, мы молча сидим на диване. Я всё сказала, жду реакции, и мне тревожно, отчего подруга молчит. А она, кусая нижнюю губу и скрестив на груди руки, смотрит куда-то в сторону, хмурит брови, напряжённо размышляя. Запасусь терпением, что мне остаётся.

Наконец, Людка тряхнула конским хвостом, улыбнулась и посмотрела на меня лукаво-вопросительно:

– Почему раньше об этом не рассказывала?

– А надо было?

– Ага. Это многое объясняет. Ты для меня была чуточку загадкой. Сфинкс непрошибаемый. А оно вона чо… Только несильно тебе помогло, как я погляжу.

– То есть?

Людка пожала плечами:

– Ну, например, ты рассказала, как до ужаса боялась встречи Тимура и Марины. Тебе было плохо во время собственной свадьбы! Да, никто ничего не заметил – ну и что? Тебя-то саму колотило.

– Лучше бы все всё заметили?

– Лучше бы ты такого не чувствовала в принципе, вот что! Была бы в себе уверена и получала удовольствие от свадьбы, от любви, от Тимура! Но твой Демон тебе в этом ни фига не помог. Зато ты «сохранила лицо» перед чужим человеком – Маринкиным мужем, никто из нас ничего не узнал про истерику в туалете. Почему ты не рассказала, не поделилась? Ну, хотя бы со мной? Ты боялась показаться слабой – перед кем? Перед этим… мистером Твистером? Ну, хорошо, понимаю. Но мы с Маринкой разве чужие? Разве я тебе чужая?

Мне показалось, в словах Людки сквозила обида. И голос подозрительно дрогнул. Какого чёрта я затеяла эту исповедь?

– И для чего я тебе всё это рассказала? Сдаётся мне, зря.

– Может, и зря, – буркнула та. – Теперь буду думать, сколько ещё всякого ты от меня скрываешь.

– А вот знаешь, что, – вдруг разозлилась я. – Можно подумать, что ты – сама откровенность! Из нас троих ты всегда была самой закрытой, между прочим. Я хоть морду делала, но, в основном, вы про меня всё знали. По крайней мере, про события в моей жизни. Ну, не про чувства, не про переживания, но уж про всё важное знали, ничего от вас не скрывала. Сколько я про родителей рассказывала, про папу. Или вот Маринка… Вспомни, как мы всех её парней обсуждали, она ещё ревела из-за одного, помнишь? Мы тогда много интересного узнали про её умение материться. Или про моего Тимура, про Полину – я вам все уши ими продырявила. А что мы знали про тебя? К примеру, про твои отношения с парнями, ну, или про то, что и как у тебя дома, про брата.