Автобиография йога

Глава 2. Смерть матери и мистический амулет

Самым большим желанием мамы было женить моего старшего брата.

– Ах, когда я увижу лицо жены Ананты, я обрету рай на этой земле! – я часто слышал, как этими словами мама выражала свое сильное индийское чувство семейной преемственности.

Когда состоялась помолвка Ананты, мне было около одиннадцати лет. Мама находилась в Калькутте и с радостью наблюдала за приготовлениями к свадьбе. В нашем доме в Барейли, на севере Индии, куда отца перевели после двух лет работы в Лахоре, остались только мы с отцом.

До этого я уже был свидетелем пышных свадеб двух моих старших сестер, Ромы и Умы, но для Ананты, как старшего сына, планировались поистине грандиозные торжества. Мама принимала многочисленных родственников, которые ежедневно приезжали в Калькутту из дальних стран. Она с комфортом разместила их в большом, недавно приобретенном доме по адресу Амерст-стрит, 50. Все было готово – угощение для банкета, нарядный трон, на котором брата должны были доставить в дом невесты, ряды разноцветных огней, гигантские картонные слоны и верблюды, английские, шотландские и индийские музыканты, профессиональные артисты, священники для древних обрядов.

Мы с отцом были в приподнятом настроении и планировали как раз к началу церемонии приехать и присоединиться к семье. Однако незадолго до этого знаменательного дня у меня случилось зловещее видение.

Это произошло в Барейли, в полночь. Когда я спал рядом с отцом на веранде нашего бунгало, меня разбудил странный шорох москитной сетки над кроватью. Тонкие занавески раздвинулись, и я увидел любимую фигуру матери.

– Разбуди отца! – ее голос был едва слышен. – Сядь на первый попавшийся поезд, который отправляется сегодня в четыре часа утра. Поспеши в Калькутту, если хочешь меня увидеть!

Призрачная фигура исчезла.

– Отец, отец! Мама умирает! – ужас, прозвучавший в моем голосе, мгновенно разбудил его. Всхлипывая, я сообщил роковую новость.

– Не обращай внимания на свои галлюцинации, – отец, как обычно, отреагировал на новую ситуацию отрицанием. – У твоей мамы отличное здоровье. Если придут плохие новости, мы поедем завтра.

– Ты никогда не простишь себе то, что прямо сейчас не отправился в путь! И я, – добавил я с горечью и болью, – никогда тебя не прощу!

Печальное утро началось с недвусмысленного послания: «Мать опасно больна; свадьба откладывается; приезжайте немедленно».

Мы с отцом в растерянности выехали. Один из маминых братьев встретил нас по пути в пересадочном пункте. Навстречу нам с грохотом мчался поезд, стремительный в своем телескопическом увеличении. Из моего внутреннего смятения внезапно родилось желание броситься на железнодорожные пути. Я уже чувствовал, что лишился матери, и мне казалось, что я не смогу вынести этот мир, который внезапно оголился до костей. Я любил маму как самого дорогого друга на земле. Ее черные глаза, несущие утешение и отраду, были моим самым надежным убежищем от пустяковых трагедий детства.

– Она еще жива? – я остановился, чтобы задать дяде последний вопрос.

– Конечно, жива!

Дядя не замедлил истолковать отчаяние, отразившееся на моем лице. Но я едва ли поверил ему.

Добравшись до нашего дома в Калькутте, мы столкнулись лицом к лицу с ошеломляющей тайной смерти. Я потерял сознание. Прошли годы, прежде чем в моем сердце появилась хоть какая-то способность с этим примириться. Штурмуя врата рая, я наконец воззвал к Божественной Матери. Ее слова окончательно исцелили мои гноящиеся раны: «Это я жизнь за жизнью присматривала за тобой с нежностью многих матерей! Посмотри – и увидишь в Моем взгляде те прекрасные черные глаза, которые ты ищешь!»

Вскоре после церемонии кремации нашей возлюбленной мамы мы с отцом вернулись в Барейли. Каждый день рано утром я совершал трогательное паломничество к большому дереву шеоли, которое отбрасывало прохладную тень на ровную золотисто-зеленую лужайку перед нашим домом. В поэтические моменты мне казалось, что белые цветы шеоли с готовностью и благоговением осыпают травянистый алтарь. Смешивая слезы с росой, я часто наблюдал странный потусторонний свет, сияющий с востока. Меня охватывали сильные приступы тоски по Богу. Неудержимо хотелось попасть в Гималаи.

Один из моих двоюродных братьев, только что вернувшийся из путешествия по святым холмам, навестил нас в Барейли. Я жадно слушал его рассказы о высокогорной обители йогов и свами [Прим. 2–1].

– Давай сбежим в Гималаи, – предложил я однажды Дварке Прасаду, младшему сыну нашего домовладельца в Барейли.

Однако я обратился не по адресу: Дварка рассказал об этом моему старшему брату, который как раз приехал навестить отца. Вместо того чтобы просто улыбнуться непрактичным планам маленького мальчика, Ананта решил поднять меня на смех:

– Где твоя оранжевая тога? Без нее ты не можешь быть свами!

Однако его слова меня необъяснимо взволновали. Мне увиделась четкая внутренняя картина: я был монахом и странствовал по Индии. Возможно, таким образом пробудились воспоминания о прошлой жизни; как бы там ни было, я начал понимать, с какой естественной легкостью я мог бы носить одеяние древнего монашеского ордена.

Однажды утром, беседуя с Дваркой, я почувствовал, как любовь к Богу нисходит на меня с мощью снежной лавины. Мой собеседник проявил мало внимания к последующему красноречию, но я прислушивался к себе всем сердцем.

В тот день я убежал в сторону Найни Тал, что в предгорьях Гималаев. Ананта предпринял решительную погоню, и я был вынужден с грустью вернуться в Барейли. Единственное путешествие, которое мне было разрешено, – это мое привычное рассветное паломничество к дереву шеоли. Мое сердце оплакивало потерянных Матерей, человеческих и божественных.

После смерти мамы в семье образовалась брешь, которую ничем невозможно было заполнить. За почти сорок оставшихся лет своей жизни отец так и не женился во второй раз. Взяв на себя трудную роль отца и матери для своих маленьких подопечных, он стал заметно более нежным и доступным. Всевозможные семейные проблемы он решал со спокойствием и проницательностью. После рабочего дня он уединялся в своей комнате, как отшельник в келье, и в приятной безмятежности практиковал крийя-йогу. Спустя долгое время после смерти мамы я попытался нанять английскую медсестру, чтобы она заботилась о мелочах, которые могли бы сделать жизнь отца более комфортной. Однако он только покачал головой:

– Служение мне закончилось со смертью твоей матери, – отрешенный взгляд отца был полон преданности, которая осталась с ним на всю жизнь. – Я не приму помощи ни от какой другой женщины.

Через четырнадцать месяцев после смерти мамы я узнал, что она оставила мне важное послание. Ананта присутствовал у ее смертного одра и записал ее слова. Хотя мама просила сообщить мне об этом через год, мой брат медлил. Вскоре ему предстояло уехать из Барейли в Калькутту, чтобы наконец жениться на девушке, которую выбрала для него мама [Прим. 2–2]. Однажды вечером он подозвал меня к себе.

– Мукунда, мне долго не хотелось сообщать тебе странные новости, – в голосе Ананты слышалась нотка смирения. – Я боялся разжечь в тебе желание покинуть дом. Но ты все равно полон божественного рвения. Недавно я поймал тебя на пути в Гималаи, и потому принял твердое решение. Я не должен больше откладывать выполнение своего торжественного обещания.

Брат вручил мне маленькую коробочку и передал мамино послание.

«Пусть эти слова станут моим последним благословением, мой возлюбленный сын Мукунда! – писала мама. – Настал час, когда я должна рассказать о ряде феноменальных событий, последовавших за твоим рождением. Я впервые узнала о твоем предназначении, когда ты был еще младенцем у меня на руках. Затем я отнесла тебя в дом нашего гуру в Бенаресе. Почти скрытая за толпой учеников, я едва могла разглядеть Лахири Махасайю, который сидел в глубокой медитации.

Укачивая тебя, я молилась, чтобы великий Мастер обратил на это внимание и даровал благословение. Когда мое безмолвное молитвенное желание возросло, он открыл глаза и жестом пригласил меня приблизиться. Остальные расступились передо мной; я поклонилась святым стопам. Мой учитель усадил тебя к себе на колени и положил руку тебе на лоб для духовного крещения.

“Маленькая мать, твой сын будет йогом. Как духовный двигатель, он перенесет многие души в Царство Божье”.

Мое сердце подпрыгнуло от радости, когда всеведущий гуру услышал мою тайную молитву. Незадолго до твоего рождения он сказал мне, что ты последуешь его пути.

Позже, сынок, мне и твоей сестре Роме стало известно о твоем видении Великого Света, поскольку из соседней комнаты мы наблюдали, как ты неподвижно лежишь на кровати. Твое маленькое личико просветлело, а в голосе зазвенела железная решимость, когда ты говорил о поездке в Гималаи в поисках Божественного.

Таким образом, дорогой сын, я пришла к пониманию того, что твой путь лежит вдали от мирских амбиций. Еще одно подтверждение появилось вместе с самым необычным событием в моей жизни – событием, которое лежит в основе этого моего послания, написанного на смертном одре.

То была беседа с одним мудрецом из Пенджаба. Когда наша семья жила в Лахоре, однажды утром ко мне в комнату вбежала служанка: “Госпожа, пришел странный садху [Прим. 2–3]. Он настаивает на том, чтобы увидеть мать Мукунды”.

Эти простые слова задели во мне глубокую струну; я сразу же пошла поприветствовать посетителя. Поклонившись ему в ноги, я почувствовала, что передо мной истинный Божий человек. “Мать, – сказал он, – великие учителя хотят, чтобы ты знала, что твое пребывание на земле будет недолгим. Твоя следующая болезнь может оказаться последней” [Прим. 2–4].

Наступило молчание, во время которого я не чувствовала тревоги – только вибрацию великого покоя. Наконец он снова обратился ко мне: “Ты будешь хранительницей одного серебряного амулета. Сегодня я тебе его не отдам; чтобы подтвердить правдивость моих слов, талисман материализуется в твоих руках завтра, когда ты будешь медитировать. На смертном одре ты должна поручить своему старшему сыну Ананте хранить амулет в течение одного года, а затем передать его второму сыну. Мукунда узнает значение талисмана от великих. Он должен получить его примерно в то время, когда будет готов отказаться от всех мирских надежд и начать жизненный поиск Бога. Амулет будет храниться у него несколько лет и отслужит свое, а затем исчезнет сам собой. Даже если его хранить в самом укромном месте, амулет вернется туда, откуда был взят”.

Я протянула святому пожертвование [Прим. 2–5] и склонилась перед ним в великом почтении. Он не принял дар и удалился с благословением. Следующим вечером, когда я сидела, сложив руки в медитации, между моими ладонями материализовался серебряный амулет, как и обещал тот садху. Этот предмет дал о себе знать холодным, гладким прикосновением. Я ревностно оберегала его более двух лет, а теперь оставляю на хранение Ананте. Не горюй обо мне, так как мой великий гуру поведет меня в объятия Бесконечности. Прощай, дитя мое; Космическая Мать тебя защитит».

С обретением амулета на меня снизошло озарение; пробудились многие дремлющие воспоминания. Этот талисман, круглый и древний, был покрыт письменами на санскрите. Я понял, что он достался мне от учителей из прошлого, которые незримо направляли мои шаги. Конечно, во всем этом был еще один уровень смысла, но невозможно полностью раскрыть суть амулета.

О том, как талисман в конце концов исчез в результате глубоко печальных обстоятельств моей жизни и как его потеря стала предвестником появления Гуру в моей жизни, будет рассказано позднее.

Но маленький мальчик, безуспешно пытающийся достичь Гималаев, ежедневно совершал далекие путешествия на крыльях своего амулета.

[Прим. 2–1] Санскритское коренное значение слова «свами» – «тот, кто един со своим “я” (сва)». Применительно к члену индийского монашеского ордена этот титул формально переводится как «преподобный».

[Прим. 2–2] Индийский обычай, согласно которому родители выбирают спутника жизни для своего ребенка, устоял перед грубыми атаками времени. Процент счастливых индийских браков высок.

[Прим. 2–3] Отшельник; тот, кто следует садхане, или пути духовной дисциплины.

[Прим. 2–4] Когда из этих слов я понял, что мать втайне знала о своей короткой жизни, я впервые догадался, почему она так настаивала на быстрой подготовке к свадьбе Ананты. Хотя она умерла до свадьбы, ее естественным материнским желанием было присутствовать при совершении этого обряда.

[Прим. 2–5] Обычный жест уважения к садху.

Глава 3. Святой с двумя телами

– Отец, если я пообещаю вернуться домой самостоятельно, без принуждения, можно мне съездить на экскурсию в Бенарес?

Отец редко препятствовал моему страстному желанию путешествовать. Он позволял мне, еще совсем мальчишке, посещать многие города и святые места. Обычно меня сопровождали друзья, один или несколько; мы с комфортом путешествовали по билетам первого класса, которые покупал нам отец. Его должность железнодорожного служащего полностью устраивала кочевников в нашей семье.

Отец пообещал должным образом рассмотреть мою просьбу. На следующий день он вызвал меня к себе и протянул билет на поезд из Барейли в Бенарес и обратно, несколько индийских банкнот и два письма.

– У меня есть деловое предложение к моему другу из Бенареса, Кедару Натху Бабу. К сожалению, я потерял его адрес. Но я уверен, что ты сможешь передать ему это письмо через нашего общего друга, Свами Пранабананду. Свами, мой брат-соученик, достиг высокого духовного уровня. Общение с ним всегда полезно; эта вторая записка послужит тебе рекомендацией.

Глаза отца блеснули, когда он добавил:

– Помни, больше никаких побегов из дома!

Я отправился в путь с энтузиазмом, свойственным моим двенадцати годам (хотя прожитое время до сих пор не омрачает моего восторга от новых сцен и незнакомых лиц).

Входная дверь была открыта; я прошел в длинную, похожую на коридор комнату на втором этаже. На слегка приподнятом помосте сидел в позе лотоса довольно полный мужчина, одетый в одну только набедренную повязку. Его голова и лицо без морщин были чисто выбриты, на губах играла блаженная улыбка. Он поприветствовал меня как старого друга, развеяв тем самым мое смущение от вторжения в чужой дом.

– Баба ананд («Счастья тому, кто мне дорог»), – сердечно поздоровался он детским голоском. Я опустился на колени и коснулся его стоп.

– Это вы Свами Пранабананда?

Он кивнул.

– Ты сын Бхагабати?

Он произнес это прежде, чем я успел достать из кармана отцовское письмо. В изумлении я протянул ему рекомендательную записку, которая теперь казалась излишней.

– Конечно, я отыщу для тебя Кедара Натха Бабу.

Святой снова удивил меня своим ясновидением. Он взглянул на письмо и с нежностью упомянул моего родителя.

– Ты знаешь, у меня две пенсии. Одну я получаю по рекомендации твоего отца, у которого я когда-то работал в железнодорожной конторе, а другую – по рекомендации моего Небесного Отца, для которого я добросовестно выполнял свои земные обязанности в жизни.

Эти слова показались мне очень непонятными.

– Какую пенсию, сэр, вы получаете от Небесного Отца? Он бросает вам деньги на колени?

Он рассмеялся:

– Я имею в виду пенсию, полную безмятежного покоя – награду за долгие годы глубокой медитации. Сейчас я не испытываю никакой потребности в деньгах. Мои немногочисленные материальные нужды полностью удовлетворены. Позже ты поймешь значение этой второй пенсии.

Внезапно прервав нашу беседу, святой застыл в строгой неподвижности, подобно сфинксу. Сначала его глаза блеснули, как будто он заметил что-то интересное, а затем потускнели. Меня смутило его немногословие: он еще не рассказал мне, как найти того отцовского друга. Немного волнуясь, я огляделся в пустой комнате, где не было никого, кроме нас двоих. Мой рассеянный взгляд упал на его деревянные сандалии, лежащие под сиденьем платформы.

– Маленький господин [Прим. 3–1], не волнуйся. Человек, которого ты хочешь видеть, придет через полчаса.

Йог читал мои мысли – но в тот момент это была не такая уж сложная задача.

Он снова погрузился в непроницаемое молчание. Мои часы показали, что прошло тридцать минут. Свами поднялся.

– Я думаю, что Кедар Натх Бабу приближается к двери.

Я услышал шаги на лестнице. Внезапно я испытал изумление, смешанное с недоверием. Мои мысли в смятении заметались: «Как это возможно? Похоже, этот свами вызвал друга моего отца мысленно, не отправляя никаких посланников! С того момента, как я пришел, хозяин дома не разговаривал ни с кем, кроме меня».

Я стремительно вышел из комнаты и сбежал по ступенькам. На полпути вниз я встретил худощавого светлолицего мужчину среднего роста. Он, казалось, спешил.

– Вы Кедар Натх Бабу? – я не мог скрыть волнения.

Вновь пришедший дружелюбно улыбнулся:

– Да. Разве ты не сын Бхагабати, который ждал здесь, чтобы встретиться со мной?

– Господин, как вы здесь оказались? – я почувствовал растерянность и негодование из-за его необъяснимого прихода.

– Сегодня все так таинственно! Менее часа назад я закончил омовение в Ганге, и ко мне подошел Свами Пранабананда. Я понятия не имею, как он узнал, где я нахожусь. Он сказал: «Сын Бхагабати ждет тебя в моей квартире. Ты пойдешь со мной?» Я с радостью согласился.

Когда мы шли, держась за руки, свами в своих деревянных сандалиях, как ни странно, сумел обогнать меня, хотя на мне были вот эти прочные прогулочные ботинки. Внезапно Пранабананда-джи остановился и задал мне вопрос: «Сколько времени тебе потребуется, чтобы добраться до моего дома?» – «Около получаса». – «Сейчас у меня есть еще кое-какие дела, – он бросил на меня загадочный взгляд. – Я должен оставить тебя здесь. Ты найдешь меня в моем доме. Мы с сыном Бхагабати будем ждать тебя».

Прежде чем я успел возразить, он стремительно пронесся мимо меня и исчез в толпе. Я шел сюда так быстро, как только мог.

Эти слова только усилили мое недоумение. Я спросил нового гостя, давно ли он знаком со свами.

– Мы встречались несколько раз в прошлом году, а в последнее время не виделись. Я был очень рад снова увидеть его сегодня на набережной.

– Я не верю своим ушам! Я что, схожу с ума? Он явился к вам в видении? Или вы на самом деле видели его, касались его руки и слышали звук его шагов?

– Не понимаю, к чему ты клонишь! – он вспыхнул от раздражения. – Я тебе не лгу. Неужели ты не сознаешь, что только благодаря свами я мог узнать, что ты ждешь меня в этом месте?

– Да ведь этот человек, Свами Пранабананда, ни на секунду не покидал моего поля зрения с тех пор, как я впервые пришел сюда примерно час назад.

Я выложил ему всю историю. Его глаза широко раскрылись:

– Правда ли, что мы живем в этот материальный век? Или все это – просто сон? Я никогда в жизни не ожидал, что стану свидетелем такого чуда! Я считал этого свами обычным человеком, а теперь выясняется, что он способен материализовать дополнительное тело и работать через него!

Мы вместе вошли в комнату святого.

– Смотри, это те самые сандалии, в которых он был на набережной, – прошептал Кедар Натх Бабу. – На нем была только набедренная повязка, точно такая же, как сейчас.

Когда посетитель поклонился, святой повернулся ко мне с насмешливой улыбкой:

– Почему ты так ошеломлен всем этим? От истинных йогов не скрыто тонкое единство мира явлений. Я мгновенно вижу своих учеников в далекой Калькутте и беседую с ними. Более того, они, точно так же, как и я, могут по желанию преодолевать любые препятствия, которые создает грубая материя.

Свами снизошел до того, чтобы рассказать мне о своих способностях в области астрального радио и телевидения [Прим. 3–2] – вероятно, для того чтобы пробудить духовный пыл в моей юной груди. Но вместо энтузиазма я испытал лишь благоговейный страх. Ввиду того, что мне было суждено начать свой божественный поиск через одного конкретного гуру – Шри Юктешвара, с которым я еще не познакомился, – я не чувствовал склонности принимать Пранабананду в качестве своего учителя. Я с сомнением взглянул на него, гадая, кто передо мной – он сам или его двойник.