Штано, штани. Жизнь со скидкой 99%. Позволь себе всё!

Глава 7

Я продолжал сидеть в штанах странника, глубоко засунув руки в карманы. Тепло былых мгновений постепенно остывало, уступая место иному чувству — тревожному, липкому, просачивающемуся под кожу. Я медленно выпростал ладони и уставился на них. Пусто.

— Аки… Аки-тян4, — произнес я, не поднимая головы, — я ведь всю жизнь занимался собирательством. Копил счета, вещи, полезные связи. Я свято верил: если окружить себя этой крепостью из материальных благ, я буду в безопасности. Но сейчас, когда на мне эти штаны, набитые призраками прошлого, а не реальными деньгами… мне по-настоящему страшно.

— О каком страхе вы говорите? — мягко уточнила она.

— Страх оказаться нищим духом. Что если я сойду с дистанции, откажусь от погони за статусом и всеми этими игрушками «серьезного человека» — и обнаружу, что за душой у меня ничего нет? Пустота.

Я поднял взгляд. Аки смотрела на меня с безмятежным, почти целительным спокойствием. Старик Сато мерно раскачивался в своем кресле, и его приглушенное «штано» теперь напоминало ритмичный шепот прибоя.

— Вы боитесь встретиться с самим собой без посредников, — констатировала Аки. Это не было вопросом.

— Именно, — выдохнул я. — Боюсь, что без внешних декораций я — абсолютный ноль. Что я потратил лучшие годы на возведение фасада, а если его снести, за ним не окажется даже фундамента.

Аки придвинулась ближе и опустилась на низкую табуретку прямо напротив меня.

— Знаете, что дедушка говорит о пустых карманах? — негромко спросила она.

Я лишь молча качнул головой.

— Он убежден: пустые карманы — это не беда. Истинная трагедия — когда пусто в груди. Человек лихорадочно набивает одежду вещами и атрибутами успеха лишь для того, чтобы заглушить этот внутренний сквозняк. Со временем он начинает верить, что пухлый бумажник делает полным и его самого. Но это опасная иллюзия.

Я молчал, оглушенный простотой этой истины.

— Вы копили капитал, потому что до дрожи боялись остаться ни с чем, — продолжила Аки, глядя мне прямо в глаза. — Но что, если вы уже… банкрот? Что, если все ваши накопления — лишь гора мертвого пластика и дерева, а ваша собственная душа давно выгорела дотла?

Эти слова ударили наотмашь, потому что в них звенела беспощадная правда. Я вспомнил свои серые утра, когда часами сверлил взглядом потолок, не находя ни единого повода вылезти из-под одеяла. Вспомнил вечера в роскошной квартире, обставленной по последнему слову моды, где я чувствовал себя случайным квартирантом в чужой жизни. Вспомнил пустые разговоры с друзьями — бесконечные замеры статусов, мощностей и должностей, за которыми мы старательно прятали собственное одиночество.

— Я наивно верил: стоит заработать достаточно, и страх отступит, — произнес я севшим голосом. — Но он не уходит. Он лишь разбухает вместе с капиталом. Чем больше я имею, тем в более крупную мишень превращаюсь. Страх потери стал моей тенью.

— Дедушка говорит, — Аки взглянула на старика, и тот ответил едва уловимым кивком, — что ужас перед пустыми карманами — это на самом деле страх потерять лицо. Но истинное лицо не спрячешь за подкладкой. Оно в том, что ты несешь в самом себе.

Я погладил плотную ткань штанов странника. Они пахли детством, первой влюбленностью и той острой, забытой искренностью, которую я проявлял, когда еще был настоящим. И вдруг меня прошило: я ведь боюсь не банкротства. Я боюсь, что если прекращу эту крысиную гонку за статусом, то обнаружу — всё это время я бежал по ложному следу. Что я отчаянно пытался купить чувство собственной ценности, которого мне всегда не хватало. И подменял внутренний стержень внешним лоском.

— Я понятия не имею, кто я такой без всех этих регалий, — выдохнул я.

Аки улыбнулась той самой обезоруживающей, теплой улыбкой, которая превращала эту странную лавку в единственную твердыню реальности в зыбком мире.

— Возможно, именно сегодня вы это выясните, — тихо произнесла она. — Собственно, ради этого момента мы здесь и собрались.

Глава 8

Я стянул штаны странника, и вместе с ними из лавки начало утекать тепло прожитых мгновений, оставляя после себя гремучую смесь облегчения и сосущей тревоги. Передал их Аки, и она, повинуясь уже знакомому ритуалу, бережно отложила их в сторону.

— Готовы к новой примерке? — спросила она. В её голосе прорезалась новая нота — осторожная, почти благоговейная.

Я кивнул, хотя в груди всё сжалось в тугой узел. Предыдущие вещи перекраивали меня изнутри, вытряхивали память и заставляли чувствовать забытое. Что же уготовано мне теперь?

Аки подошла к пустой вешалке в тени стены. Медленным, почти сакральным жестом она сняла с неё нечто незримое. Она бережно расправила в воздухе невидимую ткань, которую, казалось, могла осязать лишь она одна, и протянула этот призрачный сверток мне.

— Невидимые штаны, — произнесла она. — Мир их не заметит. Их видит лишь тот, на ком они надеты. Дедушка называет их самой честной вещью в нашей лавке. Они не латают вашу внешность. Они меняют ваш взгляд.

Я со щемящим сомнением уставился на её пустые ладони.

— Но… как мне их надеть?

— Зажмурьтесь и представьте, что они уже стали вашей кожей, — отозвалась Аки. — Эта ткань соткана из воображения. Но не смейте думать, что они менее реальны, чем всё остальное в этом мире.

Я прикрыл веки, пытаясь вообразить на себе то, чего не существовало. Сначала была лишь пустота. Но вдруг я ощутил фантомное прикосновение — словно прохладный ток воздуха скользнул по ногам, обтек бедра и невесомым обручем замкнулся на талии. Я распахнул глаза. Внешне ничего не изменилось: я стоял в своей привычной одежде. Но внутри что-то бесповоротно сдвинулось с мертвой точки.

— Ну как? — шепнула Аки.

— Не знаю… — начал я и в то же мгновение увидел.

Не глазами — всем своим существом, каждой порой. Я внезапно оказался в собственном офисе. Стерильно-серые стены, удушливый гул кондиционеров, бесконечные лабиринты столов. На мне — безупречный дорогой костюм, выбранный лишь потому, что он «транслирует статус». Накрахмаленная сорочка, удавка галстука, часы, обязанные кричать о моем триумфе. Я смотрел на себя со стороны и содрогался: передо мной был актер, заигравшийся в чужой пьесе. Я видел, как этот «я» льстиво улыбается боссу, веско кивает коллегам и чеканит пустые, «правильные» слова. Но я видел и другое: под этой дорогой броней не было ничего. Только вакуум.

Картинка дернулась и сменилась. Теперь я на корпоративном рауте. Звон хрусталя, приглушенный, интимный свет и раскатистый смех, в котором нет ни капли искренности. Я стою в плотном кольце таких же, как я, — в безупречно дорогих костюмах, которые никто из нас не выбирал по доброй воле. Мы облачены в униформу соответствия. Мы транслируем лишь то, что положено. Мы сканируем друг друга, вычисляя цену галстука или часов, и в этом порочном круге я внезапно узнаю себя. Того, кем меня вылепили чужие ожидания.

Новый кадр: ресторан, ужин с родителями. Мать с нескрываемым торжеством оглядывает мой пиджак. «Наконец-то ты стал серьезным человеком», — произносит она, и я послушно растягиваю губы в улыбке. Но внутри всё скручивается в тугой узел. Я отчетливо осознаю: этот «серьезный господин» — не я. Это роль, вызубренная до автоматизма ради порции материнского одобрения.

Мелькают вспышки: вот я в бутике, лихорадочно выбираю вещь, которая должна кому-то что-то доказать. Вот я застыл перед зеркалом, до миллиметра выправляя воротничок, чтобы соответствовать анонимному стандарту. Бесконечная галерея лиц, которые оценивают, взвешивают, выносят вердикт…

И вдруг меня накрывает тоска. Она настолько беспросветна, что перехватывает дыхание. Я вглядываюсь в эти навязанные образы и не нахожу там себя. Только карнавальные костюмы, застывшие маски и заученные позы — что угодно, кроме живого человека. Где я? Кто скрывается под всем этим тряпьем, которое я годами напяливал на себя, чтобы угодить другим?

— Вы увидели? — негромкий голос Аки выдернул меня из оцепенения назад, в тишину лавки.

Я распахнул глаза. Щеки жгло от слез.

— Видел, — выдохнул я, и голос предательски дрогнул. — Я видел того, кем отчаянно пытаюсь казаться для остальных. И я… я не узнал этого человека.

— Дедушка говорит, — Аки осторожно накрыла мою ладонь своей, — что невидимые штаны — самое суровое испытание. Стоит их надеть, как понимаешь: десятилетиями ты носил одежду, которую видели все, кроме тебя самого. Сбрасывать это тряпье страшно. Кажется, что за ним не останется ничего.

Я опустил взгляд на свои ноги. Зримая пустота. Но я кожей чувствовал присутствие этой призрачной ткани — единственной честной вещи, которую я когда-либо носил.

— Я действительно не знаю, что от меня останется, — прошептал я в пустоту лавки.

Дерево кресла натужно скрипнуло. Старик Сато открыл глаза. В его прозрачном взоре не было и тени жалости — лишь донная, древняя мудрость. Он смотрел сквозь меня, и его губы вымолвили заветное:

— Штано.

Аки перевела:

— Дедушка говорит: то, что останется после разоблачения, — и есть вы. Не бойтесь сорвать с себя чужое. Под ворохом навязанных истин всегда дожидаются свои, настоящие штаны. Просто вы слишком долго позволяли им пылиться на дальней полке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

В переводе с японского «страна штанов».

2

Тансу — традиционные японские переносные сундуки для хранения одежды.

3

В практике дзэн-буддизма это состояние внезапного просветления или интуитивного постижения своей истинной природы.

4

Данный суффикс «-тян» присоединяют к именам девушек, выражая особое дружелюбие и теплоту.