Душой я с вами. Этюды. Размышления. Моменты

Десятка и мешок с деньгами

(Быль)

Деньги… деньги… Конечно, не в них одних счастье, но сколько же с ними хлопот! Вспомнились мне два случая, связанных с деньгами и с дорогими моему сердцу людьми…

Украинское село Богуслав… Воскресное утро. Дед Микола собирается в церковь. Надевает праздничную вышитую рубашку, кряхтя и охая, натягивает хромовые сапоги и своим зычным голосом зовет: «Стара, дай десятку!».

Бабуся молчит, будто не слышит.

– И шо ты ту десятку заховала? Думаешь, я не найду!?

Дед злится. Подняв свою палку, шарит ею за иконой, пряча глаза от сурового взгляда Николая Угодника, за серебряным окладом которого торчит уголок голубовато-серой заветной десятки. Зная крутой нрав своего супруга и боясь, как бы эта палка не развернулась в ее сторону, бабуся легко наклоняется, подбирает выпавшую из-за иконы хрустящую бумажку и молча подает ее деду. Тот сразу светлеет лицом, кладет десятку в карман и, опираясь на палку, «шкандыбает» в центр Богуслава, где в церкви его уже ждут певчие (он там у них регент, поет басом).

После службы, ясное дело, десятка «тает в облацех», перейдя из твердого состояния в жидкое, в долгожданную «горилку», согревающую грешные души певчих, служителей церкви и некоторых прихожан…

Прошло несколько лет. Я перешла в 10-й класс. Холодным летом 1953 года мы ехали с отцом из Мелекесса (ныне Димитровград) на ст. Чердаклы, где он, бухгалтер – кассир ПМС (Путевой Машинной Станции, занимавшейся капитальным и текущим ремонтом стальных магистралей), вез своим рабочим полученную в Госбанке зарплату. В тот день я попросила его взять меня в город, чтобы купить тетради к новому учебному году. Утром накрапывал мелкий дождик, и папа взял на всякий случай плащ-дождевик. Получив зарплату, оформив документы, папа зашел за мной в магазин «Канцтовары», где я уже ждала его, и мы отправились в обратный путь. Сидя рядом с шофером в кабине грузовика, я прижимала к себе папку с чистыми тетрадками и любовалась лесной дорогой, по которой мы ехали на предельной скорости: нас догоняла огромная свинцовая туча. Наш шофер Николай Кузьмич знал эту дорогу как свои пять пальцев, осторожно объезжал болотистые низины, но ливень все равно свое дело сделал: дорогу развезло так, что машина теперь пошла «юзом», вихляясь, как пьяная, а потом и вовсе влетела в какую-то канаву, из которой уже не могла никак выбраться, как ни старался наш бывалый шофер. Колеса скользили, как в люльке, и не хотели подниматься в гору, бесконечно срываясь вниз. Мотор внезапно заглох. Чертыхнувшись, шофер вылез из кабины, заглянул под колеса и выдал нам: «Все. Приехали. Подшипники расплавились!»

– «Дядь Коль, а может, еще попробуем подняться!» – умоляла я, не понимая случившегося.

– Что? Кататься понравилось, Маруся? Вверх-вниз, вверх-вниз!

До Чердаклов оставалось километров 5, а дождь уже лил как из ведра.

Никогда я не видела моего отца таким сосредоточенным и строгим.

Он взял у меня тетрадки, уложил их вместе с пачками денег в вещмешок, завернул этот драгоценный груз в свой брезентовый плащ, перевязал своим ремнем и помог мне вылезти из кабины. Этот час ходьбы под дождем, под страшные раскаты грома и сверкающие ежеминутно молнии, я никогда не забуду. Невольно вспомнила я бабушкину молитву: «Господи, помилуй, спаси и сохрани нас!» Но страха в душе у меня не было: рядом был мой папа!

Шли мы так быстро, что даже жарко стало. Мы вымокли до нитки, но деньги, этот драгоценный эквивалент тяжелого труда полсотни рабочих, папа донес сухими. Когда мы уже подошли к своим вагончикам, нас встречали, как героев. Про машину никто и не спрашивал, и так все было ясно. Мне жалко было Николая Кузьмича, который курил без конца, рассказывая о своей беде бригадиру- бульдозеристу. Тот, внимательно выслушав его, похлопал по плечу и куда – то ушел. Видно, договорились д

о наступления ночи вытащить машину.

– Федор Михайлович, как же Вы только добрались?!

– Вашими молитвами, братцы! – едва вымолвил отец и направился в контору. Кто-то из рабочих протянул ему бутылку «Московской», «для сугреву», но папа был непреклонен: «Сначала выдам зарплату, а уж потом…»

Что было потом – об этом история умалчивает…

Эхо прошедшей войны

(Этюд. 75-летию Сталинградской битвы, посвящается)

Всё в памяти и всё живое,

И до сих пор душа болит.

Всё, что до боли дорогое,

Пусть сердце сохранит.

Моя детская память удержала несколько эпизодов, связанных с зимой 1943 года, когда мы волею судьбы оказались в фашистской оккупации в Курской области.

Мы жили впроголодь, питались мерзлой картошкой, ели жмых, парили калину. Нас спасали заготовленные на зиму лесные орехи и сухофрукты, в основном, груши (село наше потому и называлось Грушное (это часть Солонец-Поляны),оно славилось садами, которые росли под горой, в низине, у самого лесного оврага. Широкая лента дороги уходила далеко в поле, а за нашим садом начинался глубокий овраг, поросший густым орешником. Место живописное в своей запущенности: крапива в человеческий рост, полынь, дикий малинник-самое настоящее лесное царство для детей, раздолье-есть где поиграть в прятки, затаиться и ждать, когда можно будет «застукаться».

Помню, мы играли в прятки с мальчишками по фамилии Кишкины. Их мать, тетя Варя, выйдет, бывало, на огород и зовет :

Колкяяя, Петькяяя, Васькяяя, абедыыыть!»

Отца эти трое братьев так и не дождались с войны: погиб на фронте в 1944 году…

Всю зиму 43-го мы просидели на печи (обуви не было, не в чем было выходить гулять). Немцы редко заходили в Грушное, все больше хозяйничали в центре Солонец-Поляны. Школа была закрыта.

Церковь немцы разорили. В селе был назначен староста. Мама говорила, что он был человеком покладистым, смирным, не злобствовал, в отличие от полицая Мишки Г., который пытался застрелить маму, когда она перед приходом немцев не отдала ему ключи от колхозного амбара с посевным зерном, и женщины успели разобрать по домам все мешки и сохранить их к посеву.

В начале февраля 1943 года мама, придя от соседки, радостно зашептала нам: Немцев под Сталинградом наши в кольцо взяли!»

Я тогда не понимала, как это «взяли в кольцо», представляя буквально маленькое женское колечко на пальце. Мама объяснила мне, что фашистов окружили и взяли в плен. Как же мы тогда радовались.! Это уже много позже появилась знаменитая карикатура Кукрыниксов, высмеивавшая Гитлера: (» Потеряла я колечко, а в колечке 22 дивизии»).Да, это уже потом, спустя много лет, изучая историю Великой Отечественной войны и,в частности, историю Курской битвы, я узнала, что именно армия Паулюса и входящая

в ее состав венгерская группировка войск («мадьяры», как их называли наши женщины), заходили в Грушное, разоряли наши курятники, грабили и жгли дома, издевались над мирными жителями.

Помню, как летом 42-го мы сидели в погребе, ожидая, когда бабушка принесет нам тайком кувшинчик молока (корову, правда, не угнали пока), а мадьяр выследил, куда она поспешила, и пошел за ней, спустился в погреб, ударил Алешку своим сапогом по лицу, выругался и ушел. Так и умылся кровью мой старший братишка… Ему тогда было всего 7 лет, а мне 5.Разве можно такое забыть?.Мама надевала на себя тряпье, низко покрывала платок, все время горбилась, чтобы не выдать свой возраст (ведь ей было всего 30 лет!

В Сталинград был сломлен фашистский хребет. Гитлеровцы драпали по зимним полям России, превратившись из самонадеянных вояк в жалкое отребье…

Конечно, до конца войны было еще далеко, впереди еще предстояла

Курская битва, форсирование Днепра, освобождениеУкраины и Белоруссии, Польши, взятие Берлина, но вера в Победу уже была крепкой и народ вздохнул свободнее, зная, что враг будет разбит и Победа будет за нами.

«А мимо пролетают поезда…»

(Этюд ко Дню железнодорожника)

«И гляжу я в окошко вагонное,

Наглядеться никак не могу…»

Мои детские годы прошли на железной дороге..

Об этом я рассказала в своей маленькой повести"В памяти моей».

Сегодня мне хочется поделиться с Вами своими воспоминаниями.

Вот отрывок из этой повести…

«В связи с разъездным характером работы наших родителей (Путевая Машинная станция стояла на одном месте не более 3—4 месяцев) мы, школьники, жили в интернатах, где было 3-х разовое питание, организован режим занятий и отдыха. В комнатах мы жили по 8—10 человек. Обычно соединяли нас в одной комнате по классам и по возрасту. Запомнились мне интернаты в Котельниче (Кировская область), в Гороховце (Горьковская область), в Мелекессе (ныне Димитровград). Особенно помню интернат и школу в Красноводске (Туркмения), где мы пережили зиму и весну 1950 года. Своей столовой в красноводском интернате не было, поэтому для нас организовали питание в соседнем детском саду. Было очень смешно Лёшке с его длинными ногами усаживаться за низенький детский столик, но это не мешало ему поглощать по две порции вкусного борща, который готовила для нас очень добрая женщина. Мы учились в русской школе вместе с детьми самых разных национальностей: туркмены, казахи, узбеки, украинцы, русские – мы жили дружно, вместе играли в лапту, в футбол, в волейбол.

Красноводск – удивительный город, чистый, уютный, солнечный. С юга его окружают отроги Копет-Дага. А с запада – блестит голубой Каспий. По выходным дням мы любили бродить по узким улочкам, заходить в Клуб моряков, гулять по набережной в морском порту, где вода в заливе Кара-Богаз покрыта черной плёнкой нефти и купаться там нельзя. С водой в Красноводске были проблемы: своей питьевой воды в городе не было, её привозили в специальных баках и заполняли резервуары. Жители стояли часами в очереди за водой, носили её очень бережно, чтобы не разлить ни капли. Тем не менее город отличался исключительной чистотой.

Когда начинались песчаные бури, то рабочие ПМС вынуждены были надевать специальные очки, чтобы не повредить зрение, а работать приходилось в любую погоду, так как требовалось срочно проложить участок железной дороги к Небит-Дагу, где там начинали добывать нефть.

Когда мы уезжали из Туркмении, мы увозили оттуда сушеные дыни, сплетённые в длинные косички. Помню, как мы переживали из-за своей собачки Пальмы, которая отстала от нашего поезда и, к сожалению, осталась в пустыне. Нам так хотелось, чтобы её взяли хозяева юрты, жившие на станции. Помню, на одном из вагонов было мелом написано крупными буквами: «Помните Хачика!». Это был продавец маленького магазинчика на станции Айдин…

Ашхабад мы проезжали ранним утром. Он был весь в руинах после страшного землетрясения 1948 года. Уцелело только одно здание – Госбанк, расположенный недалеко от вокзала. Строился новый Ашхабад, его центр был весь в строительных лесах. Это мы видели.

Помню цветущий Ташкент, его огромный вокзал, а рядом шумный рынок, где мы покупали продукты в дорогу. Наши родители договорились с начальником поезда «Ташкент – Москва» выделить нам 2 купе в плацкартном жестком вагоне и отправить 8 школьников этим пассажирским поездом до ст. Гороховец. Таким образом, мы не потеряли много времени в пути, чтобы не пропускать занятия в школе.

В Гороховце нас встретили воспитатели интерната, расселили по комнатам и отправили в школу. Родителей своих мы встретили только через 2 недели. Но эту встречу нам не забыть никогда. Наша школа находилась близко от линии железной дороги. Из окна нашего класса были видны проходящие пассажирские и товарные поезда. Вдруг мы увидели наши родные вагончики с привязанными лесенками, с торчащими трубами из крыш, с цветными шторками на окнах. «Наши едут! – крикнул кто-то из ребят, и, к удивлению учителей, мы помчались на вокзал, где остановилась на несколько минут наша Путевая Машинная станция №62.Нас никто не ругал за срыв урока: учителя прекрасно понимали наши детские чувства и радовались вместе с нами. Каждый из нас подбегал к своему вагону, обнимал родных и получал домашние гостинцы. Встреча длилась буквально 15—20 минут, но запомнилась навсегда. ПМС последовала до станции Сормово. Потом была Балахна, а дальше Котельнич Кировской области. Там мы жили уже в 2-этажном интернате вместе с детьми военнослужащих. Деревянное здание интерната хорошо отапливалось, так что суровую уральскую зиму мы пережили благополучно. Мне повезло: моя кровать стояла рядом с голландкой, и я никогда не мёрзла по ночам, а вот Алексею туго пришлось, так как его комната выходила на северную сторону и плохо отапливалась, поэтому мальчишки всегда приходили к нам греться. Мы вместе учили уроки, вместе читали интересные книги. Помню, как мы тайком от воспитателей всей комнатой до 2-х часов ночи читали «Повесть о Зое и Шуре».

7-й класс мы заканчивали уже в Мелекессе (ныне Димитровград). Рядом с нашим интернатом находился татарский интернат, но играли мы с ними в одном дворе. Нам нравились их танцы под маленькую гармошку. Они вставали в круг, пели и водили хоровод.

Мальчишки вместе играли в футбол. Из-за этого футбола Алексей не сдал экзамены и остался на второй год. Таким образом, я его догнала, и мы оказались в одном классе.

Когда он выходил к доске, я очень волновалась, переживала каждую его неудачу и радовалась его успехам. Учиться он стал лучше, появились даже пятёрки. Особенно ему нравились уроки географии. Помню, учительница Мария Алексеевна попросит: « Ну-ка, Алёша, расскажи нам о Средней Азии». Алёша смело подходил к карте, показывал знакомые места, где мы жили тогда: Красноводск, Небит-Даг, Айдин, Джебел, Чарджоу. Алексей подробно рассказывал об особенностях климата, о растительности в пустыне Кара-Кум, об обычаях народов, населяющих Среднюю Азию, об Аральском море, которое мы проезжали и во время короткой стоянки буквально руками ловили рыбу, которой там было видимо-невидимо.

Ребята слушали с огромным интересом, а я гордилась своим братом. Семилетку Лёня закончил так же, как и я, без единой тройки и поступил в Днепропетровский техникум железнодорожного транспорта.»

Читаю этот отрывок, и слезы подступают к горлу. Смотрят на меня с портретов на стене и папа в железнодорожной форме, и любимый брат Алеша, бригадир пути, улыбающийся, веселый, будто говорит: «Не унывай, сестренка»!

Дорогие мои! По вашим стопам сегодня идут ваши потомки: Сережа, Оля и Максим.

Сергей Щекин много лет служил на «хопер-дозаторе», контролировал качество стальных линий на всей протяженности Куйбышевской железной дороги; Ольга Щекина, его дочь, служит диспетчером в Управлении железной дороги, а Максим окончил учёбу в аспирантуре, защитил кандидатскую диссертацию и работает сейчас преподавателем ПривГУПС.

С Днем железнодорожника, дорогие мои!

Школьные годы. Слева направо: Маша Щекина, Лида Клименко, Зина Сулима. ПМС-62. 1952 г.

Помни имя свое…

(Этюд)

«Имя твое – птица в руке,

Имя твое – льдинка на языке,

Одно-единственное движенье губ,

Имя твое – пять букв».

М. Цветаева

Говорят, имя, данное человеку при рождении, несет в себе заряд будущей судьбы.

Нарекли меня Марией в честь Пресвятой Богородицы, так как родилась я под праздник Покрова.

Ой, сколько вариантов моего имени я слышала с самого раннего детства! Мама звала меня Маней, бабуся Киля-Манюней (росточком я не вышла, увы), папа звал Марусей, дедушка Микола вообще звал меня Кабардинкой и вот почему. Когда мне было 3 года, я выучила веселую частушку:

И принималась тут же плясать! Дедушка хлопал в ладоши и кружился со мной, притопывая и постукивая своим костылем (он был ранен в ногу еще в первую мировую).

И так эта «кабардинка» прилипла ко мне, что даже все богуславские подружки так меня и звали. «Кто это у бабуси Килины по двору бегает? Да это Кабардинка на каникулы приехала»!

Когда стала постарше, подруги и братья двоюродные стали уже звать Марийкой, по-украински. Кстати, мою крестную тоже звали Марусей (к сожалению, она погибла в фашистском концлагере в 1944 году).

В университете я была Машей. Но вот настал ответственный день, когда я впервые вошла в класс, положила на стол учительский журнал и представилась своим будущим ученикам:" Зовут меня Мария Федоровна.»

Имя свое люблю. Оно многозначное и святое.

Вот как об этом имени пишут:

«Мария- горькая, упрямая, превосходящая (др. евр.)

Вспомоществовательница, следует правде, справедливая. Искренняя и благожелательная в суждениях. Готова постоять за тех и других, за общество.

Умеет терпеть. Ее судьба подтверждает, что жизнь прожить – не поле перейти».

Это точно. Это обо мне. Терпеть умею. За всю мою жизнь

так натерпелась, что уже ничего не страшно.

Недавно меня немного повеселило сообщение Вконтакте одного из моих виртуальных друзей из Москвы:

«Маша, привет! Приходи завтра с друзьями на вечер и день рождения К.А…Будет весело и поэтично»!

Что и говорить, приятно, конечно! Эх,, ребятки, сбросить бы этак годков 60! Племянники меня до сих пор зовут тетей Мусей! Правда, редко мы теперь видимся…

ВКонтакте ко мне обращаются просто «Мария», и сразу забываю о возрасте!

А еще меня звали Маняшей… Машенькой… Но это уже другая история…

«Только сердце почему-то сладко таяло в груди…»

(Лирический этюд)

Ох, как же давно это было! Училась я тогда в 9-классе. Станция Дёма, рядом с Уфой. Маленький поселок железнодорожников (основное население-рабочие, машинисты, инженеры Демского депо, одного из крупнейших на Куйбышевской железной дороге). Мы тогда жили в вагонах Путьрема (путевой машинной станции, где работал мой отец).Приехали мы из Мелекесса, где я окончила 8 классов, и в Демской школе училась оставшиеся два года. «В нашем классе новенькая, -шептались девчонки на перемене, – ростом с первоклашку, а коса такая длиннющая»!

10 «В» класс был самым сильным не только по успеваемости, но и по спортивным достижениям, и по самодеятельности.

Наша «классная дама», Людмила Александровна Санаева, вела у нас русский язык и литературу. Выпускница Казанского университета, обаятельная, энергичная, человек большой души, умница, пользовалась огромным авторитетом у нас, будущих выпускников.

Именно она привила мне любовь к литературе, к Слову. Как часто на уроках она читала нам запрещенные в 50-е годы стихи С. Есенина, А. Ахматовой)!

Она руководила и драмкружком, который подготовил к выпускному вечеру чеховский водевиль «Предложение».

В каждом из нас она сумела разглядеть «изюминку», какой-нибудь талант и направить его в нужное русло… Но был в нашем классе один мальчик, который нигде не участвовал, ни в каких кружках не занимался, жил как-то особняком, сидел на последней парте, один, и очень редко улыбался.

Все его звали почему-то «профессором». Может быть, потому что он всегда получал только «отлично», решал быстрее всех контрольные и выручал всех тогда, когда класс, казалось, «проваливался» и мы все, уткнувшись в свои парты, не смели поднять глаз на учителя. И только он, наш Гена Егоров, смело выходил к доске и увлеченно, логично, «с чувством, с толком, с расстановкой», доказывал теорему или пересказывал параграф по истории.

Вот тут я и почувствовала впервые что-то такое, что не поддается объяснению, какое-то внутреннее волнение, радость, щемящую тоску, душевную наполненность-всё вместе, наверное, это и была потребность любви, влюбленность. Бывали дни, когда Гена Егоров долго не приходил в школу, возможно, болел, но эти дни были для меня какими-то серыми, тусклыми, и я ждала каждое утро, когда к первому уроку собираются все в кассе, чтобы открылась дверь и вошел ОН (да, теперь я уже точно про себя знала, что в мое сердечко вошло это чувство, но боялась даже себе в этом признаться, а не то чтобы сказать об этом вслух кому-либо).

Но стоило ему войти в класс и пройти мимо меня к последней парте («камчатке»), как всё вокруг преображалось для меня: и солнце светило ярче, и звонок звенел громче обычного, и учителя становились добрее… Так хорошо мне было на душе тогда, хоть ОН и не догадывался даже об этом! Так прошел год. Потом и второй год, выпускной. Я уже знала, что никогда не признаюсь ему в своем чувстве, тем более что это было не в моих правилах.

На выпускном вечере мы сидели рядом. Я безумно волновалась, почти до слез, чувствуя, что больше ЕГО никогда не увижу. Единственное, что я запомнила: «Маш, а ты молодец»!

Вот его слова. Он получил серебряную медаль, поступил в Ленинградский кораблестроительный институт. Дальнейшая судьба его мне не известна. «Только сердце почему-то сладко таяло в груди…»

«Судьбы моей простое полотно…»

(Рассказ – лауреат Международного конкурса «Семейная реликвия» журнала «Самарские судьбы»)

Семейные реликвии… Боже мой, сколько их у меня!… Каждая старинная вещь – это целая эпоха! Прабабушкина икона, папино старенькое пианино и шахматы, бабушкины серьги и мамины тарелки… К ним прикасались родные руки…

Но есть одна судьбоносная вещь, которой уже больше ста лет… Льняное полотенце, вышитое крестиком по краям. Чёрно-красный русский орнамент, где сказочные жар-птицы и домашние петушки важно шествуют по цветастой дорожке. Величественная картина восходящего Солнца и корона, венчающая пару лебедей. Подарила мне этот рушник моя незабвенная свекровь, Фёкла Кузьминична Штанова, в день нашей свадьбы, 23 июня 1963 года.

Вглядываюсь в этот причудливый узор и вижу молодую Феклушу, бегущую по колючей стерне во время июльского сенокоса. В степной Марьевке, что раскинулась на берегу речки Черненькой, травы – по пояс!

Косари выстроились в ряд… Дружно взлетают косы – и пахучие травы покорно стелются у ног. Вон и ее Петруша, высокий, косая сажень в плечах, отбивает косу, улыбается, завидев ее издалека.

В котомке у Феклуши краюха хлеба да бутылка холодного молока, прямо из погреба. Присели на скошенную траву. Жена… дорогая… троих родила ему, а все такая же стройная и красивая в каждом жесте, в каждом движении гибкого тела… И утонул Пётр в зелени бездонных глаз и в копне темных волос…

Вспомнил, как впервые пришел к её отцу, Кузьме Филипповичу Завалишину, просить руки его старшей дочери Феклы. Кузьма Филиппович, мужик степенный, воспитывал дочерей один (жена умерла от голода в 1921 году), держал их в строгости, но втайне был рад, что к старшей, Феклуше, частенько приходит посидеть на лавочке за двором молодой ветфельдшер Пётр Штанов, марьевский, недавно закончил курсы ветеринаров в Пестравке. «Парень серьёзный, при деле, хорошим хозяином будет, да и дочке замуж пора», – размышлял Кузьма, глядя на молодых.