АЛЬФОНСИАНА

Глава 1 Ваять желаю вас руками!

– Уходи! Немедленно уходи!

Я по-спринтерски натягиваю брюки, деловито осведомляюсь:

– Какой этаж?

– Третий.

– Высоко! Я не десантник.

– Тогда под кровать!

– Ага! Чтобы пылью всю ночь дышать? Спасибочки!

Но пререкаться некогда, глаза у Риты точь-в-точь как у кошки, в которую летит кирпич дворового юната. Супруг ее, по слухам, – из категории крутых. Киллер – не киллер, но монстр еще тот. А посему следует поспешать. Очередной звонок в прихожей заставляет меня прыжком выскочить на балкон. Шустро осматриваюсь. Внизу далекий и удивительно бежевый асфальт, справа – водосточная труба. Само собой, ржавая в дым, фактурой напоминающую школьную промокашку восьмидесятых. Но, увы, ничего другого под рукой нет. Перелажу через перила, ласково обнимаю скрипучую жесть. Здравствуй, подруженька! Приглашаю на вальс, не урони кавалера. Труба отвечает молчанием, но перед самым носом обеспокоенный муравей угрожающе приподымает глянцевый зад. Я невольно зажмуриваюсь. Сейчас брызнет перчиком, и будет мне радость!

Шепотом ругая насекомое, пробую ползти вниз и почти тотчас застреваю. Пиджак, сволочь, задирается под мышки и не пускает. Дергаюсь, пытаясь освободиться, но все тщетно. Положение хуже губернаторского, тем паче, что на балкон выходит… Кто бы вы думали? Ну, конечно же, он! Мой любимый легендарный ленинградский почтальон… Шучу, конечно. Должно быть, от отчаяния, потому что на балкон выходит муж моей разлюбезной подруги. Лицо у него плоское и широкое, череп деформированный – с резко скошенным лбом и круто выпирающим затылком. Такой головой удобно, наверное, бодаться. Все равно как пулей со смещенным центром тяжести. Впрочем, бодать меня этот монстр пока не собирается – все, чего он хочет, это выкурить одну-две сигаретки. Взирая на его приготовления, я мысленно ругаюсь. Ни рук с дороги помыть, ни щец похлебать, – сразу за курево и на балкон! И неудивительно, что первым делом этот куряка усматривает на трубе меня. Трудно не усмотреть, когда расстояние – какой-нибудь жалкий английский ярд. А ярду до сажени, как попугаю до орла. При желании можно рукой достать, а можно и кулаком.

– Куда это ты пилишь, братан?

Он озадачен и чуточку встревожен, однако от истинной разгадки пока далек. Я кое-как высвобождаю одну кисть, пальцем указываю наверх.

– На пятый, браток.

– На фига?

– Да поспорил тут с одним чудиком, что долезу. На пару флаконов.

– Белой?

– Да нет, «Мартини».

– «Мартимьяновской»? – Он задумчиво шевелит бровями, верно, прикидывая, имеет ли смысл ради пары бутылок какой-то «мартимьяновской» рисковать собственной шеей.

– Ну, а пиджак чего не снял?

Я растерянно пожимаю плечами, дескать, виноват, не догадался.

– Голова садовая! Он же мешает! Надо было снять, – куряка уютно облокачивается татуированными ручищами о перила, видимо, собираясь и дальше лицезреть мои подвиги. – Ну давай, что ли, ползи.

Стараясь оправдать его ожидания, я начинаю усиленно шевелиться и потихоньку продвигаюсь к небу. Лезть не так уж просто, хотя помогают вбитые через каждую пару метров крюки. Некоторые из них чуть раскачиваются, что также отваги не прибавляет. Тем не менее, под бодрящим взором уплывающего вниз татуированного мужа я потихоньку продвигаюсь по трубе. На уровне четвертого этажа пробую слегка расслабиться и решаюсь на остановку. Хватит! Поползали! Не карабкаться же в самом деле до крыши! Без того перемазался хуже некуда…

Увы, финт не проходит. Стервец муж заглядывает снизу и снова подает советы:

– Ты ноги-то на перила поставь, перекури покуда. А то руки устанут, и кувыркнешься. – Этот юморист сипло гогочет. – Потом не отскребешь от асфальта.

Я бледно улыбаюсь его остротам.

– А как отдохнешь, обхватом работай. Обхватом, соображаешь?

– Спасибо, – бормочу я.

Совет учтен, «обхватом» дело и впрямь движется веселее, хотя на уровне пятого я чувствую, что сил уже нет и что до падения остаются считанные секунды. И вот смех! – здесь тоже стоит какая-то женщина, которая смотрит на меня во все глаза. В руках у нее тазик с бельем, на шее – традиционное украшение россиянок – ожерелье деревянных прищепок. Видимо, я отвлек мадам от важного занятия.

– Помогите! – Шепчу я. – Сейчас сорвусь.

Ситуация, конечно, пакостная. Солидный дядя в костюме скребется по трубе. Не то вор, не то сумасшедший. Женщина, впрочем, размышляет недолго, сердобольно протягивает мне мокрую тряпку.

– Хватайтесь!

Руки до того онемели, что я едва выполняю ее команду, с трудом перебираюсь на балкон. Скороговоркой выпаливаю ту же легенду. Виновато улыбаясь, киваю на дверь.

– Можно выйти через вас?

Это «через вас» звучит не столько литературно, сколько двусмысленно, и она молчит. Я, кажется, догадываюсь в чем дело. Молчание женщины всегда красноречиво. И чем красивее женщина, тем красноречивее ее молчание.

– Значит, нельзя?

– Там у меня этот на диване… – Шепотом признается она. – В смысле – муж. Лежит, газету читает.

– Господи! Пусть читает. Я пройду мимо и все.

– Здрасьте! И что он, интересно, подумает?

Действительно, что может подумать «этот на диване», видя выходящего с балкона гуманоида? Наверное, что-нибудь крайне нехорошее. Люди ныне пошли недоверчивые, бдительные до не могу.

– Так мы же ему объясним!

– Что объясним? Что вы с кем-то там поспорили, что сумеете залезть?

– Ну да!

– Ага, знаете, какой он вспыльчивый? Так он нам и поверит!

«Нам» не верят, и это грустно, я потерянно присаживаюсь на корточки.

– Ладно, я все понял. Но передохнуть-то хотя бы можно? Всего пяток минут?

Она великодушно кивает.

– Только пять минут! Вдруг он выглянет покурить?

Ну вот… И этот туда же! Развелось их – самоваров легочных! Дернул меня черт сунуться в этот улей! Знал ведь, что никто ни в какую командировку не уехал. Нынче у нас – «стрелки», а не командировки. С них либо возвращаются скоренько, либо не возвращаются совсем. Так нет, приспичило! Понадеялся за часок управиться. Даже шоколадку не поленился купить. Кажется, «Сказки Пушкина». Кавалер хренов!

Спустя пяток минут я уже лезу обратно. Мимо ползут разукрашенные сохнущим бельем этажи, на третьем в обнимку стоит знакомая парочка. Рита и ее законный хахаль. В пальцах татуированного верзилы хрустит фольга, – по очереди откусывая, они с аппетитом поедают мои «Сказки». То есть, сказки-то Пушкина, а шоколадка моя. Была. Треск и чавканье точь-в-точь как на моей ночной кухоньке. Там у меня шалит временами барабашка. Вот и эти барабашки с шоколадом управляются вполне грамотно. Муж приветствует меня, как старого знакомого.

– Ну как, получилось?

Я киваю.

– Молоток! Только ты, в натуре, в следующий раз пиджак скидывай. Я же толковал: неудобно!

Он прав, в натуре. В пиджаке неудобно. Но когда ты без пиджака, без брюк да еще не в своей квартире – это неудобно вдвойне. Но все хорошо, что хорошо кончается. Я снова внизу, и под ногами у меня умопомрачительно близкая земля. Жизнь снова продолжается, и хочется петь, смеяться, покупать шоколадки и творить новые глупости. И я творю их вполне умеренно, не забывая, что завтра у меня очередное рандеву. Возможно, кто-нибудь другой после эквилибра по водосточным трубам напился бы вдрызг, я же ограничиваюсь баночкой пива и вдумчивой телепередачей «Про ТО и про ЭТО». После передачи неважно засыпается, зато и сны снятся соответствующие – столь же глупые, сколь и сладкие.

Глава 2 Просыпаюсь я однажды…

Логически рассуждая, невезучий день должен начинаться с невезучего утра. Так оно и выходит. С какой там ноги я встаю, это в головушке пропечатывается неясно, зато откладывается то оглушительное мгновение, когда, распахнув рот, я громко чихаю…

Помните свой детский жизнерадостный чих, что случался у вас вскоре после пробуждения? Потянулся ручонками, получил в глаз плевок от солнечного зайца и чихнул. С вызовом, громко и радостно. Дескать, день настал, и я настал! Дрожите жуки, червяки и гусеницы! Спичечные коробки-темницы ждут вас! А сколько замечательных гаек и гвоздиков новорожденный день вместит в наши емкие карманчики! Предвкушение счастья, ожидание подарочного слона… Примерно таким же манером чихаю сегодня и я. Результат выходит неважный. Что-то пулей вылетает изо рта, в стену ударяет зубной протез – керамика, которую мне засадили года три или четыре назад. Родной зуб был оставлен в одной из спаленок после прибытия очередного благоверного. И тут уж истории обычно повторяются один в один. Никакая дипломатия с «благоверными» не катит, можно оставить на поле брани зуб, а можно и запросто сложить буйну голову. В общем – чихайте, граждане, но осторожно!

Озадаченно моргая, я сползаю с дивана, в слабой надежде дергаю себя за ухо. Увы, чуда не происходит, это не сон, и вместо привычного зуба язык нащупывает острогранный шершавый обрубок. Настроение враз портится. Это вам не бутерброд вниз маслом, это – гораздо хуже! Потому что уже днем мне шлепать в кафе на свидание с одной юной и весьма придирчивой особой. Она и до этого подозрительно всматривалась в мои галстуки, косилась на вынимаемые из карманов платки. Можно было не сомневаться, что недостачу переднего, можно сказать, наиболее симпатичного зуба эта придира заметит моментально. А жаль. Девочка свежая, спелая, заводная до не могу.

Шаря под диваном, я раз пять безобразно выругиваюсь. Вполне конкретно – в адрес мучившего меня стоматолога. Но ругаться в доме – плохая примета. Вроде свиста. Лучше этим не увлекаться, тем паче, что может услышать Агафон. В смысле, значит, барабашка. Я зову его Агафоном, и ему это, кажется, нравится. Все вокруг барабашек боятся, экстрасенсов на дом приглашают, священников, колдунов – пытаются выводить ночных шептунов, словно крыс каких или тараканов, я же с моим Агафоном уживаюсь вполне мирно. Даже к тому, что иной раз он будит меня по ночам, давно привык. Будит – и будит, что тут страшного? Домовой – он тоже существо живое, любит подвигаться, пошуметь, да и я вроде как уже не один – в компании.

Рука моя поочередно выуживает из-под дивана яблочный огрызок, вишневую косточку, пластмассовую крышечку от пузырька.

– Ничего! Все на пользу… – бормочу я. – Старикан шамкающий! Песок с зубками сыплется, а все туда же – с девочками по шалманам да кабакам…

Хотя, между нами говоря, это проблема века. Не девочки, понятно, – зубы. Помню, было уже нечто аналогичное на одной свадебке. Ему за сорок, ей около того, а подлецы свидетели яблоко раздора им сунули – этакий средних размеров глобус. Яблоко и так-то грызть неудобно – оно ж большое да еще на нитке подвешено! – а когда зубки вставные и едва держаться, то дело совсем худо. В общем жених зубы в яблоко как вонзил, так и понял: обратно не вытащить. Хорошо, догадался, находчивый – прямо как Македонский, – вынул из кармана ножичек и раскромсал чертов плод пополам. Дескать, жить будем при полном плюрализме мнений. Тем и невесту спас, – она тоже подозрительно смущалась, не спешила откусывать…

Перепачкавшись в пыли, зуб я, в конце концов, нахожу. Вернее, помогает Агафон. Протез сам прыгает в ладонь, а я поднимаюсь на ноги. Кое-как сполоснув коронку под краном, водружаю дезертира на прежнее место, осторожно трогаю указательным пальцами. Вроде ничего. Если не жевать ирисок, сойдет. По крайней мере на сегодняшний вечер.

Репетируя, я улыбаюсь перед трюмо. Зуб ведет себя безупречно, прочно сливаясь с соседями, видя грудь третьего справа и слева, особенно не кособочась, почти не шатаясь. Я удовлетворенно вздыхаю. Так-то, брат! Строй – он красив однообразием, а всякие там хиханьки- хаханьки на время придется забыть. Слова цедить скупо, слюной циркать редко – и ни в коем случае не прибегать к вульгарному ржанию! Жвачка, пение и ореховая скорлупа категорически возбраняются!

Я подмигиваю хитроману в зеркале, про себя отмечаю, что не очень-то он и стар. Всего-то двадцать девять. Даже не тридцать и тем более не сорок. Можно сказать, двадцать с хвостиком. Хвостик в девять лет – он тоже всего-навсего хвостик. А пассии моей сегодняшней ровнехонько девятнадцать. Переходной возраст, муки взросления и все прочие сопутствующие радости. Ибо когда человеку маячит третий десяток – это трагедия, а когда не за горами сороковник – это всего-навсего печаль, казус местного значения и не более того.

В дверь коротко звонят, я бегу открывать, хотя делать сие не рекомендуется. Мальчик, стоящий на пороге, приветливо мне улыбается и довольно умело проводит боксерскую двойку. Слева в печень и правой в челюсть. Задумавшись о вечном, я обморочно лечу на пол. Прикладываясь затылком к паркету, слышу, как Агафон дублирует мое падением шумным «бумом». Дурачок! Он полагает, что это игра, но разве в такое играют?

***

Один из мальчиков, сидя на диване, любовно разглаживает на коленях джинсы, собирает с них тополиный пух, второй с видом знатока разглядывает мой этюдник с незаконченным рисунком.

– Грудь маленькая, – озабоченно бубнит он. Тыча в бумагу разваренной макарониной пальца, нравоучительно втолковывает: – Вот тут и тут надо побольше и покруглее.

– Дубина! Тогда свисать будут, – здраво возражает его приятель. – Они же тяжелые станут! И обвиснут. Что тут красивого?

– Ты не гони! Тяжелые… Это же картина! Как нарисуешь, так и будет. Никуда они не будут свисать. – Бритая голова разворачивается в мою сторону. – Слышь, художник херов! Проработай тут и тут. Чего у ней как у пятиклассницы какой? И клычки добавь. Пусть будет девочка-вамп.

Парни в искусстве явно смыслят, советы дают дельные. Во всяком случае перечить им я не решаюсь. Смотрят, любуются – уже хорошо. Все лучше, чем тренаж кулаков. Третий из забежавших ко мне на огонек, видимо, самый главный и умный, тоже не скучает. Лицо у него неровное, бугристое – будто слеплено из снега, в глазах – печаль голодного орангутанга. Потирая ежик волос на головке-тыковке, он задумчиво излагает предложение, с которым, собственно, и зашел на огонек:

– В общем, так, Артемка. С отоваркой пока закончено, но продолжить мы можем в любой момент, смекаешь? Больно, носик распух, согласен, но так уж вся наша жизнь устроена. С горки – на саночках, в горку – с синяками.

Это, видимо, шутка, и приятели «орангутанга» с удовольствием смеются.

– Короче, не хочешь дополнительной отоварки, кое-что придется исполнить.

Я вяло киваю.

– Извольте. Разве я против?

– Согласен? Вот и клёво. Значит, ща ты ей звонишь и ясно, доходчиво растолковываешь, что вы расстаетесь. Мирно и полюбовно.

– Полюбовно не расстаются. Полюбовно сходятся.

– А вы расстанетесь.

– Так она мне и поверила!

– Скажешь, как надо, – поверит.

– Ну ладно, скажу. Дальше что?

– А дальше путь-дорожка к горизонту. Ты про Келаря не знал, поэтому кончать тебя никто не собирается. Но штрафец, не обессудь, возьмем.

– Какой еще штрафец! За что?

Умный обладатель головки-тыковки удивляется.

– Как за что? Девочка-то все равно чужая, а ты глаз на нее положил.

– Это она на меня положила! И к стенке притиснула. А я человек слабый, отказывать дамскому полу не привык. Пригласили в гости, вот и зашел.

– Ты пену не мешай и луну не крути. Нам лишнего не надо. Получишь то, что заработал.

– И ничего я даже не заработал… – начинаю я запальчиво, но меня прерывают хлестким подзатыльником.

– Слушай, когда говорят старшие, и не перебивай! Суть, паря, проста, как плешь: если въезжаешь на чужую территорию, будь готов к санкциям. Это, типа, закона вселенной.

– Не знаю я ваших законов!

– Незнание законов, Артемчик, не освобождает от тяжкой уголовной ответственности. Такая вот противная закавыка.

– Да я ведь и въехать не успел! – пытаюсь я оправдаться. – В смысле, значит, на территорию…

– Если бы успел, – добродушно басит гость, – базара бы вообще не было. Келарь таких подлянок не прощает. Послал бы не нас, а зондеркоманду. И зачистили бы за милую душу.

Заскучавший Агафон долбит в стену условным стуком. Пареньки вздрагивают и все враз вонзают в меня недоверчивые взгляды. Все равно как три острых шила.

– Это еще что такое?

– Да так… Барабашка из местных.

– Шутник! – обладатель головки-тыковки улыбается. – Короче, звони, я буду подсказывать, что да как.

Подсказывать он будет! Краснобай из Простоквашино!.. Я берусь за телефон и после серии неудачных попыток вызваниваю наконец Риту. Пропустив кучу звучных чмоков в трубку, сходу объявляю, что встретил другую и полюбил. Всем распахнутым насквозь сердцем. Такова, мол, Ритуля, жизнь, прости и не обижайся. На последнее трудно надеяться, но секунд пять-шесть у меня в запасе имеется, и отчаянной скороговоркой я пытаюсь убедить девочку, что жизнь вовсе не закончена, и мир по-прежнему стоит на своих двоих. То есть, на трех слонах и своих ногах. Конечно же, меня очень скоро перебивают. Набрав в грудь побольше воздуха, Ритуля взрывается сверхновой. Эпитеты вроде подонка, осла и пакостной «натюрморды» сыплются из трубки, как из рога изобилия. Чтобы не чувствовать себя полным идиотом, я демонстративно протягиваю «рог изобилия» к уху моего сурового гостя. Тот с любопытством прислушивается. Полные губы его растягиваются в довольной ухмылке. Что тут скажешь! Можно и наших соотечественников порадовать! Бодрой частушкой, чарующим словом… Пальцами он изображает, что я молоток и что пора вешать трубку.

– Все, дорогая, адью! – я исполняю команду в точности.

– Молодец! Правильно базар вел. Ну, а теперь, значится, насчет штрафа…

– Ребятки, я ведь не бизик какой, не папик. Откуда я вам штраф наскребу?

– Поначалу все так мусолят. А как пару процедур проведешь, – и деньги, и золотишко – все находится.

Я призадумываюсь. После пары процедур… Какие такие процедуры он имеет в виду? Конечно, не сауну с массажем. Что же тогда?

– Короче, срок цивильный. Неделя. На бедность твою – и суммешка довольно скромная. Три тонны баксов. Раздобудешь, – и вали на все четыре. Радуйся, что дешево отделался.

– Дешево? Три тонны баксов – это дешево?

– Это очень дешево, Артемка, – медленно и с ноткой нравоучительности произносит собеседник. – Очень и очень, врубился, керя?

Не слишком уверенно я киваю. Бригадир долго и пристально смотрит на меня.

– Не понимаю. – Из груди его вырывается вздох. – Пацаны говорят, на тебя бабы западают, а ты – сморчок сморчком. Ни бицепсов, ни пресса. Даже сотика дешевого нет. Может, поделишься секретом?

Увы, это тупик. Полный и беспросветный. Поскольку ответа я не знаю, а незнание ответов перед братвой скорее всего также не освобождает от ответственности. В общем – масло масленое и так далее.

– Может, потому что я талантливый? – Лепечу я.

– Чего? Талантливый? – Гости заходятся здоровым мужским смехом. Отсмеявшись, враз поднимаются.

– Ладно, шутник, бывай. И помни о времени. Оно, типа, это… Течет быстро и незаметно.

Напоминание излишнее, поскольку я без того то и дело поглядываю на часы. Время свидания с неумолимой скоростью приближается, а я по-прежнему остаюсь беззубым. В буквальном смысле слова. Протез где-то в прихожей, и значит, снова придется ползать на четвереньках.

Глава 3 Зубы и канифоль…

Неприветливые гости ушли, да и я уже на улице. Потирая ушибленное о кулак лицо, спешу к своему старому другу Семе. Смысл существования друзей в том и состоит, что у них всегда можно попросить помощи. Семен же помогает всем и охотно. Он запросто может подежурить за вас на садовом участке, легко составит компанию за столом, а уж советов даст столько, что не переварит мозг зрелого академика. Практически из ничего он делает радиоприемники, компьютерные блоки и самовары, самопально добывает водород и самогон, а на собственной кухоньке, по его словам, научился варить даже красную ртуть. Зубы он, правда, не лечит, но лиха беда начало. Правильно говаривал Наполеон: главное – хлебнуть и попробовать, а там само пойдет и поедет.

Не проходит и четверти часа, как я добираюсь до Семиной лаборатории. Она расположена в центре Пионерского поселка – бревенчатая избушка с гигантской телевизионной антенной на крыше. Семен – не столько подкулачник, владеющий собственным огородом, сколько личность, к которой всегда можно обратиться за интеллектуальной поддержкой. Как у всякого нормального лодыря, у Семы есть хобби – и даже не одно, а целых два: поэзия и электроника. Первое ублажает его большую душу, второе – ненасытный мозг. На его стихи безбедно живут две или три знаменитых российских певицы, а на склепанную из пивных банок антенну он безо всяких дорогущих адаптеров умудряется принимать «НТВ-Плюс», «НТВ-Минус» и еще около сорока загадочных программ. Возможно, даже из космоса.

Я приближаюсь к дому, тщетно пытаюсь заглянуть в занавешенные окна. Парадокс в том, что у этого Лавуазье-Кулибина по сию пору нет звонка, зато имеются жена и сын, живущие, правда, не здесь, а в доме со всеми удобствами, этажа на четыре повыше, сложенном из цивильного, по всем правилам обожженного кирпича. Я деликатно стучу по филенке правой ногой, и дверь немедленно открывается.

Семен, как всегда, красив. Желтые, с розовой каймой подтяжки, несколько великоватая футболка с надписью: «Touch me, kiss me, stupid boy!», сиреневые, не скрывающие полосатых носков джинсы. К этому следует добавить бумажный жевыш лица, волевой нос работы неизвестного мастера, рыжеватую реденькую бородку, в которой как обычно темнеют и белеют какие-то крошки и скорлупки. Но главная сегодняшняя деталь – это два довольно симметрично расположенных синяка.

– Братуха, ты? – Кажется, и на моем лице Семен угадывает следы недавнего рукоприкладства, ибо тотчас заключает меня в объятия. – Нас бьют, мы летаем! Над крышей и выше! Потому что мы, как этот…

– Чертополох?

– Да нет, другое хотел вспомнить… – Семена пробивает на слезу, и он шумно сморкается в полотенце, одновременно служащее и платком. – Ништяк, братуха, не грузись. Один хрен, наше время взошло! Так что не убьют.

– Тебя-то за что?

– За клип, – Семен обнимает меня за плечи и ведет в дом. Я привычно и не без удовольствия кручу головой. Все здесь по-прежнему, как и много лет назад, – облатки из-под дискет, семечная шелуха, скомканные листы со стихами, рассыпанные, точно сокровища Али-Бабы, радиодетали, вездесущее крошево канифоли. Даже пыль, серебристым флером покрывающая плафоны, книги и верстаки, лишь местами потревожена отпечатками пальцев любопытных. Кровать, как обычно не заправлена, стопочка книг любовно разместилась в объемистой сковородке. Нерабочий барометр в форме огромного штурвала украшает стену, чуть ниже на полочке коллекция зубных паст, чуть выше – фотографии Лондона, Кеннеди, Крамарова и Энгельса. Расклеены фотографии этакой пирамидкой, на вершине которой – портрет самого Семена. Великие венчают его, подпирая своими сияющими аурами. В их окружении лучащийся усталой улыбкой фотообраз хозяина чувствует себя более чем уверенно.