Ящер

ПРОЛОГ

Двигались ли вы когда-нибудь на ходулях? Сажени в две длинной? Странные ощущения, верно? Нечто подобное испытывал сейчас и я. Разве что саженей насчитывалось куда больше. Макушки деревьев колыхались где-то на уровне груди, спутанные и переплетенные кроны приходилось попросту рвать, как встречную паутину, ломая ветви, сшибая на землю десятки птичьих гнезд. Густой попался лесок! Что называется – дремучий. Оттого и хруст стоял страшный. Когда заваливалось особенно крупное дерево, в небо взмывали стаи перепуганных пичуг. Последние, само собой, принимались стрекотать на всю округу, обозленной мошкарой кружили перед глазами, то и дело бросались в смехотворные атаки. Чертовы пернатые! Они выдавали меня с головой… Вот и эта деревушка, несмотря на ранний час, проснулась и переполошилась прежде времени.

Замерев на опушке, я медлительно втянул ноздрями пряный воздух, азартно прищурился. Доброе утро и пахнет по-доброму. С самого первого мига пробуждения. Теперь я отчетливо видел место, к которому приближался. Извилистые, сотканные из древесных змей плетни, крытые соломой двухскатные крыши, белые глиняные мазанки – пастораль да и только! Солнце едва взошло, и деревушка точно ветхим одеяльцем была покрыта хлопьями тумана. И все равно, даже подернутая серой мутнинкой, она казалась красивой. Уютные, ладно расположенные хатки, лепестковые блюдца подсолнухов – на все это хотелось глядеть и глядеть. Нет, не зря я пришел сюда с сурового севера! Давно хотелось порадовать взор, погреть измурзанную шрамами шкурку под щедрым солнышком.

Кубань… Сладкая, теплая и удобная во всех отношениях. Здесь даже пыль особенная – мучнистая, мягкая, отдающая хлебным уютом. Ландшафт, правда, подкачал – преимущественно степной, без гор и буераков, а в степи меня издалека примечают. И сеют панику задолго до встречи. Ну, а волочить брюхо по земле подобно варану – я не приучен. Привык, знаете ли, шагать на своих двоих. Потому и порадовался лесочку.

Село притаилось в самой чащобе – видно, надеялось на защиту лесного бога, на крепость сосновых стволов. Только это все равно, что молиться на пресловутое «авось». Оно, как известно, срабатывает далеко не всегда. Вот и я вынюхал я людишек! Вчера на вечернем закате, когда потянуло дымным ветерком. Уж аромат-то выпекаемого хлебушка я всегда отличу! А тут еще и петушок по утру кукарекнул пару раз. Тихонечко так кукарекнул, но я расслышал. И, конечно, встрепенулся. Потому как петушок – ориентир завсегда верный!

Щурясь, я разглядел, как на том конце села пожаром разгорается паника, как пестрыми ручейками люди разливаются кто куда. И одеты во что попало. Не стали меня дожидаться хуторяне, – в бега подались. От беды подале. Жаль…

Всхрапнув, я сделал несколько шагов и придавил стопой ближайшую хатку. Она хрупнула и просела, выбросив пыльное облако. Точно гнилушку раздавил. И правильно! К хлебосольству следует приучать. Не мытьем, так катаньем. Если все вокруг начнут разбегаться, как же мне жить да поживать? Тыквами да гарбузами, извиняюсь, питаться? Ну, уж дудки!

– Эй! Страшило лихое! Геть отседова!..

Я повернул голову. Вот славно-то! Сыскался все-таки супротивничек! Один-единственный на всю округу – и на том спасибо. Не было бы этих бедовых головушек, давно отощал бы, как батько Кощей. Больно уж проворно шныряют людишки по земле-матушке. Ровно жуки какие. За всеми и не угонишься. Другое дело, когда сами на рожон лезут. Обстоятельство, каким грех не воспользоваться.

Мужичонка в лаптях и драных штанах сидел на неоседланной лошаденке и устрашающе размахивал копьем. На поясе – сабелька, на голове соломенный картуз. Умора да и только! Я ласково пригляделся к поединщику. Что ж, оно и к лучшему. Зато и доспехи потом не выковыривать из зубов. Не люблю металла – все эти проволочки да заклепки, шпоры гнутые да пластины кованые. А нынешние новорыцари – и вовсе сплошь в кольчугах да панцирях. Даже варежки, варнаки, научились вязать из железа. Живодеры, черт бы их… Мне ж эту проволоку кусать да переваривать! И от колик ночами маяться. У лошадок – у тех всего-то по четыре подковки, а на этих – железа от пят и до макушки.

– А ну, геть! – мужичонка пришпорил робеющую кобылку, заставив кое-как приблизиться ко мне. Я с интересом наблюдал. Не молодой, но храбрый. Вряд ли на что-то надеется – задерживает, стратег! Внимание отвлекает. Дабы успел народишко в массе своей эвакуироваться. Что ж… И мы не лыком шиты. Был бы сыт, может, и плюнул бы, но в животе отчаянно урчало. Со вчерашнего дня. Да и слюна капала беспрерывно. Плюнуть, что ли, в этого щеголя?

Язык сам собой пришел в движение, желвак под нёбом вскипел, стремительно раскаляясь. Из ноздрей пыхнуло жарким дымком. Впрочем, стоит ли разогреваться ради одного всадника? Чего мучить человечка перед смертью.

Сминая по пути блесткие от росы кусты, хвост мой пришел в движение. Плетью описав полукруг, ударил отважного седока. Понятно, и лошаденку зацепил. Быстро и гуманно! Ни тебе угроз, ни тебе ран кровавых. Сковырнул обоих на землю без лишних хлопот. И мужичонка лежит без движения, и лошадушка почти не бьется.

Зыркнув в сторону улепетывающего населения, я торопливо склонился над убитыми, распахнул пасть. Хрустнули кости, язык содрогнулся от вожделенной кровушки. И в ту же секунду передернуло меня самого. От хвоста до тлеющих малиновым жаром ноздрей. Что же я, тварь такая, творю! Неужели, и впрямь человечинку хаваю!..

Горло свело судорогой. Холодный озноб пробежал по телу, я вскинулся всем своим громадным туловом. Что-то заискрило в голове, а память спешно затирала потустороннее.

Ну бред же! Откровенный бред…

***

В американских фильмах герой, узревший кошмары, непременно дико вскрикивает и садится в постели. Выкаченные глаза, обязательная капля пота на виске – иногда даже две или три. На большее, вероятно, не хватает фантазии режиссера. Только вот простенький вопрос: вы сами-то когда-нибудь поступали подобным образом? Нет?.. Вот и у меня не получалось. Потому как все эти вопли – галиматья и глупость, до которой только на Голливудском конвейере и могли додуматься. Единственное, что я сделал, это распахнул глаза и энергично пошевелил губами. Нет, не пасть, – вполне обычный рот. Человеческий. На языке привычно пакостно, но никаких костей, никакой крови. Все в порядке, а привидевшееся – только сон. Правда, еще ноги болят – что-то вроде судороги, но это чепуха. Разогреем!

Сны дурные ко мне приходили и раньше – с погонями, рыком и подвальными схватками, но сегодняшний я отчего-то сразу выделил в особый разряд сновидений, назвав его ЧЕРНЫМ.

Черный сон – веха, знаменующая нечто, подсказка, если верить некоторым шибко умным хиропрактикам. Но что может подсказать банальный кошмар?

Массируя икры, я коротко задумался. Сны вещие и невещие, – кто первый пустил эту утку? Или что-то где-то сбывалось? Македонский, говорят, шагу не мог шагнуть без подсказки астрологов. Впрочем, чушь! Все блажь и чушь! А толкователи снов, конечно же, сплошь и рядом беглецы из психушек. Иначе и быть не может… Во всяком случае про сон я забыл уже минут через пять, едва взглянул на электронный календарик. Чудесная метаморфоза произошла, и утро перестало быть просто утром, ибо обещало насыщенный событиями день. Подобные обстоятельства всегда бодрят. Похлеще поцелуя прекрасной незнакомки, не говоря уже о традиционной чашке кофе.

Быстро умывшись и натянув на себя президентское обмундирование, я как шпагу в ножны толкнул в кобуру привычную «Беретту» и, предупредив по сотовому о своем вельможном пробуждении, двинул на выход.

Глава 1

«Легкая смерть – это еще одна маленькая радость жизни.»

А. Ботвинников

В карту я заглянул ради проформы и тотчас развеселился. Еще лет десять тому назад на подобного рода схемах прежде всего помечались театры, цирки, планетарии и прочие очажки культуры. На современной карте города под первыми номерами шли травмпункты, больницы, районные отделения милиции и юридические консультации. Что называется – на злобу дня. А точнее – вечера. Такое уж занималось над страной время суток. Вот и мы не собирались оригинальничать. Час для «стрелки» был подгадан самый удачный. Десятки подготовительных дел были переделаны, дюжина задачек решена, предстоял завершающий аккорд. Как раз начинало смеркаться, потенциальные свидетели, набив животы яичницами, супами и перловыми кашами, усаживались подле телеэкранов, чтобы принять на десерт заокеанский сладенький суррогат. Играла на руку и погода. Пелена туч обложила город, с небес густо валил снег. Хлопья напоминали разлапистых мохнатых пауков, искристой вязью обволакивающих пространство. Сахарная каша липла к лобовому стеклу, бородой нарастала на дворниках. Водитель время от времени фыркал, но я-то был довольнехонек. Месил себе мятную резинку и слушал вполуха Элтона Джона. Из всех четырех колонок по углам салона неслось одно и то же. Квадрофонический Элтон пытался доказать миру, что верит еще в любовь, несмотря на дирижабли, небоскребы и разное-несуразное. А я, думал, что хорошо, конечно, верить – при его-то бабле! Хотя песенка мне все равно нравилась. Ее, кстати, пытался наигрывать в офисе Гоша Кракен. Глуповатый парень, между нами говоря, ремнем таких мало драли в детстве, – однако стоит ему сесть за рояль, как я растекаюсь по всевозможным плоскостям, становясь мягким, как воск, и всепрощающим, как морская медуза. Потому что играть Гоша умел замечательно. Более всего меня изумляли его пальцы – коренастые обрубки землекопа и качка, с черными ободками обломанных ногтей, с характерными мозолями каратиста на костяшках. Дрянь-руки, но по клавиатуре они порхали, как две большие африканские бабочки. Гоша-Кракен напоминал мне в такие минуты тюленя, который, соскальзывая в прорубь, вмиг расстается с мешковатой неуклюжестью, превращаясь в подводную балерину. За то, верно, и держал его, не гнал в три шеи, как иных недотеп…

– Эта борзота, пожалуй, может опоздать, – озабоченно предположил Ганс. – Если у них все те же «Мерсы», как пить дать, завязнут.

Он был прав. Даже наши «Ниссаны» ползли черепахами по заснеженной дороге. Застрявших мы видели дважды. Но кукситься в платок я не собирался. В конце концов, нас это не касалось. Опаздывающий платит за все! Не успеют – хорошо, а успеют – еще лучше. Любой расклад нас вполне устраивал.

Джип свернул с шоссе, немного повиляв среди сосен, выбрался к отвалам.

По слухам, именно здесь размещалась когда-то промышленная свалка. С доброго десятка заводов свозили битую керамику, шлакоблоки, лом и прочую рухлядь. Оттого и получились холмы, которые с течением времени вполне самостоятельно поросли невинной травкой и стали косить под естественный ландшафт. Горы а ля каньон Колорадо, блин! Типа малых Альп, только на Урале.

Я рассеянно взирал на крутые, сбегающие к дороге склоны и прикидывал, можно ли на этой пересеченке устроить трассы для любителей слалома. Если бы не удаленность от города, наверняка бы тут катались на санках сбежавшие с уроков сопляки, а лыжники вовсю ломали бы себе шеи, ребра и позвоночники. Пейзаж и впрямь казался многообещающим. Даже без предварительных прикидок на бумаге. А если расстараться, да поелозить по холмам на бульдозерах, чуточку подправив и подравняв горочки, получилось бы и вовсе самое то.

Мы в очередной раз свернули, и Ганс удивленно кивнул в сторону открывшегося перед нами котлована.

– Гля-ка, доползли все-таки! Верно, тягач с собой брали, мозгляки.

Водитель хмыкнул, а я, прищурившись, присмотрелся к веренице стоящих иномарок. Жирные тачки! С лоском… Если внимательно пересчитать да прикинуть число посадочных мест, то выйдет, что войск у противника чуть поболе нашего, но разумеется, только количеством. О качестве эти субчики не имели ни малейшего представления.

– Кукушки на местах?

Ганс шустро вытащил из кармана миниатюрную «ИКОМовскую» рацию, утопив клавишу, пару раз кашлянул в микрофон. Услышав ответный кашель, довольно кивнул.

– На местах, босс. Замерзли уже, небось.

– Ничего, скоро согреются. – я поправил выбившийся из-под ворота шарф. Глядя в водительское зеркальце, напялил на макушку широкополую шляпу. За нее меня когда-то звали Ковбоем. Славная была кликуха, мне нравилась. Куда больше, чем нынешняя. Но время щедро на предъявы, и люди покорно меняют прически, костюмы, жаргон и собственные имена. Эпоха романтического туризма канула в лету, Ящер сменил Ковбоя, и трепыхаться было бессмысленно. Ковбои нравятся, Ящеры пугают. При нынешнем бардаке – зубы, мускулы и рост значили куда больше, нежели обаяние, красота и ум. Амплуа приходилось на ходу подправлять. Как скулы у Майкла Джексона.

– А машинки, похоже, бронированные. По крайней мере те, что с краешку – точняк!.. – Ганс опытным взором изучал вытянувшуюся колонну «Мерседесов», попутно стрелял глазами в сторону ближайших холмов, прикидывая, должно быть, расстояние и степень готовности «кукушек».

«Ниссаны» поравнялись с механизированными колесницами противника, с солидной неспешностью притормозили. И тотчас захлопали автомобильные дверцы. Из флагманского «Мерседеса», выбросив обе ножищи вперед, выбрался Мороз – сутулый мужичонка с пузцом Черчиля, задницей шестидесятилетней секретарши и по-михалковски пышными усами. Ганс впился в него взглядом, язвительно ухмыльнулся.

– Во дуру-то ломит! Вроде как непримиримый. Ножки враз выставил… А вы как собираетесь шагать, босс?

– Осторожненько, – проворчал я, – как все нормальные люди. Не воробей поди… Ну что, пошли?

– Может, все-таки останетесь? Хрена там вам делать? Мои морячки изладят все как надо.

– Отчего же… Выйду, прогуляюсь. Снежок, сам видишь, какой. Из баньки бы в такой сигануть.

– Так организуем! Как закончим, сразу двинем в Пуховку. Я Марью предупрежу, чтобы готовилась. Девочек позовет, закуси наготовит.

– Потом, Ганс, потом. Давай, собирай своих морячков.

Уже и не помню, откуда появились эти «морячки». То ли от Ганса, служившего некогда в морских диверсантах, то ли от кого-то из его коллег в тельняшках. Но только разок назвали – и пошло-поехало.

Ганс вновь поднес к губам рацию.

– Вторая, третья, пятая – все враз выходим. Готовность номер один!

Мы тараканами полезли наружу, к моим ногам тут же припечаталось дюжина глаз. «Боинги» Мороза тоже ждали, как я ступлю на снег. А мне было чихать на их ожидание. Как ступилось, так и ступил, – одной ножкой, потом второй. Пусть расслабятся. Они – непримиримые, а мы – как раз наоборот. То есть даже очень готовы пообщаться, флиртануть, при грубом нажиме даже уступить. Мы такие. Мы деликатные…

Подтверждая свои намерения, я подмигнул Морозу, глазами отыскал его начохраны. Этот стоял чуть в стороне и так, распаскудник, стоял, что от «Ниссанов» его прикрывало двое или трое обалдуев. Хитрец, нечего сказать! Даром, что бывший особист! Паша-Кудряш, увалень под два метра, проработавший в органах лет десять и вроде как дослужившийся до капитанского чина. Между нами говоря, слабовато для его возраста, но что уж есть. Сейчас и такие нарасхват. Хучь какие, батюшка, а мозги… Так или иначе, но этого орла нам следовало опасаться более всего. Чтоб не порушил заготовок, чтобы не унюхал лишнее. Жаль нет такого перца, чтобы в воздухе распылять и чутье отшибать у оперов. Хотя, судя по тому, как беспредельничают нынешние южане, ни хрена эти гаврики не умели и не умеют. Терзать итээровцев с домохозяйками – далеко не то же самое, что звенеть шпагой о шпагу.

Снег поскрипывал под ногами, таял на щеках. Его так и подмывало слизнуть, но облизывающийся Ящер – зрелище еще то! Нечего пугать народец прежде времени.

Пройдя ровно половину пути, я дождался, когда Мороз, оторвав задницу от бампера, двинется мне навстречу. Оглянувшись, сделал знак оставшемуся за спиной Гансу. Парни несуетливо, как и договаривались, достали из багажника объемистый раскладной столик, с сопением поволокли к нам.

– Это еще зачем? – Мороз насупленно кивнул на стол.

– Дабы было на чем писать, – я одарил его лучезарным оскалом. – Я ведь тебя обидел, верно?

– Ты всю братву обидел, Ящер. Крепко обидел!

– Хочешь сказать, платить придется?

– А как же! Придется! За базар, за трупы… Касса в банке тоже была не твоя.

– Ну уж и не моя. Так ли?

– В натуре, не твоя. На карту взгляни. От твоей территории там добрых полторы версты наберется. А ты эту кассу взял, не спросясь. Значит, надо вернуть. С извинениями, Ящер! За охрану битую тоже пенсия положена. Сироткам и вдовам.

– Сиротки и вдовы – святое!

– То-то и оно! Я, понятно, заплатил, но с тебя должок!

Мороз примолк, ожидая реакции, но я продолжал дружелюбно кивать. Сегодня я был само терпение. Мог слушать и слушать.

– Хмм… Короче так: выбор за тобой, Ящер. Решай: либо мир, либо возьмемся за тебя всем городом! Есть, значит, такое постановление.

«Постановление»… Я едва не фыркнул. Прямо делегат Балтийского флота! Мороз же, выпалив главное, перевел дух, даже потянулся рукавом к взмокшему лицу, но вовремя остановился. А в общем коленки у него вибрировали, это было заметно. Я мысленно заскучал. Ганс говорил, что Мороз – из крепких орешков, но покуда особой крепости я в нем не видел. В бутыли из-под водки оказалось слабенькое «Ркацетелли». Вопреки фирменной этикетке. Правда, по физиономии Кудряша я бы не сказал, что он слишком волнуется, но Кудряш – фигура вторая, трепаться мне предстояло с Морозом.

Столик наконец-то подтащили, смаху воткнули в глубокий снег между мной и Морозом, натянули проволочные растяжки, каблуками вколотили узкие клинья. Щекотливый момент, но, кажется, проскочило. Опер-губошлеп, что хоронился за спинами быков, не прокукарекал тревоги, проспал и прозевал. А ведь была поклевочка! Явная!.. Я задышал свободнее. Кепарь, секретарь Безмена, первого моего зама, суетливо сунулся с кейсом. Наверняка тоже волновался, орелик! Мысленно, небось, сочинял докладную господам спонсорам, подробно описывая увиденное. И откуда ему, бедному, было знать, что служба Гансика вычислила его давным-давно, а приговорила только сегодня. И не из какой-то там лютой злобы, просто выдался подходящий денек, подвернулся удобный повод.

Не глядя, я запустил в кожаное нутро руку, достал пачку «зеленых», продемонстрировал собеседнику. Издалека, понятно. Подделку, пусть самую искусную, лучше под нос прежде времени не совать.

– Я, Мороз, парень отходчивый. И вдовушкам с детьми, поверь мне, тоже сочувствую. Так уж вышло, погорячились. Про кассу узнали поздно, когда уже провернули дело. Инициатива моих орлов. Потому и плачу наличными, не ерепенюсь. Сотню кусков прямо сейчас, еще столько же переведу, куда скажешь. Южанам за их Мусада могу подарить кольцевую площадь. Три торговых точки, пятачок с зазывалами. Такой магарыч должен их успокоить, как считаешь? И ты огребешь дивиденды, как миротворец. Будешь на разборе первым человеком. Ну? Устраивает такой расклад?

Мороз ошарашенно засопел. Такой уступчивости он, похоже, не ожидал. Кепарь тем временем продолжал выкладывать на стол груду «зеленых».

– Я ведь по натуре не жадный, Мороз. И не пугливый. Могу воевать, а могу дружить. Веришь мне?

– Ну, в общем…

– Вот документы на «Кипарис». Ты эту забегаловку знаешь. В центре, у фонтана. Подписываем бумажки, и она твоя, – я кивнул на столик, на котором появилась прижатый пятерней Кепаря гербовый лист. – Но только это все, Мороз. Ты меня знаешь, я не торгуюсь. Что считал нужным, то предложил. Откажешься, покажу зубы. А они у меня острые, ты это тоже знаешь.

– Погоди пугать, я еще ничего не решил, – запыхтел собеседник. – Кто тебе сказал, что мы отказываемся? Померковать надо, посоветоваться с обществом.

– Я-то думал, ты главный, а ты советоваться хочешь? – я хмыкнул. – Или боишься липы? Так пригласи Кудряша. Он у тебя лучше любого рентгена эту макулатуру изучит. Дошлый парень! Переманил бы его у тебя, да сомневаюсь, что пойдет.

– Пусть только попробует! – Мороз заволновался. В большие паханы идиоты не выбиваются, и этот патологический любитель пива печенкой чувствовал подвох, понимал, что его накалывают, обводят вокруг пальца – понимал, однако не мог сообразить, где и на чем зиждется обман. Как в том анекдоте про новоруса и душу. Потому и тянул резину, изображая на физиономии углубленный мыслительный процесс.

– Ну? Теперь слово за тобой, Мороз. Лично я прямо сейчас ставлю свою подпись. Печати, нотариальные закорючки – все уже тут, так что соображай, – я склонился над столиком, небрежно пролистал бумаги. Начиналась комедия, и сыграть ее следовало с должным прилежанием. Недовольно крякнув, я обратился к Кепарю.

– А разрешение БТИ где? Ксива от мэра? Еще две нумерованных страницы!

Кепарь глуповато похлопал себя по груди, сунулся зачем-то в пустой кейс, испуганно замотал головой.

– Не знаю…

– А кто знает?

– Черт!.. Я же сам смотрел! Тут все было…

– Ты какую должность занимаешь, ласковый мой? – голос Ящера из тихого цивилизованного вплывал в привычное горное русло, набирая силу на перекатах, мало-помалу превращаясь в звериный рык. – Ты секретарь или фуфло юбочное?

– В общем да…

– Что да?!

– Секретарь.

– Тогда где бумаги, пенек?! Заноза ты швейная! – выпрямившись, я вонзил кулак ему в челюсть. Лязгнув зубами, Кепарь полетел в снег. Носком лакированной туфли я добавил ему под ребра. Ганс подскочил сбоку, торопливо залопотал:

– Все нормально, босс, зачем волноваться? Наверное, оставили в дипломате, когда перекладывали… Сейчас принесу. Какие проблемы?

Боковым зрением я видел, что Морозу наш спектакль пришелся по душе. Этот проныра не терял даром времени, успев сделать знак своему начальнику охраны, и тот уже вельможно косолапил к месту исторического подписания документов. Разумеется, оба были наслышаны про психическую неуравновешенность Ящера, и увиденное не слишком шокировало этих тигров. Куда больше их удивляли бумаги, что по-прежнему лежали на столе. И те, что были зеленого цвета, и абсолютно не зеленые. Ни сказок, ни даже пословиц про щедрость Ящера в народе не ходило.

– Твари, кобелы!.. Миллионы им плачу, а работать не желают, – отпихивая от себя Ганса, я все порывался ударить ворочающегося в снегу Кепаря.

– Встать, курва!

Утирая разбитые губы, Кепарь поднялся.

– Не хочешь быть секретарем, будешь атлантом. Стол держать так, чтобы не шолохнулся! Чтоб ни единой бумажки не сдуло!.. Где там твой дипломат? – я обернулся к Гансу. – Если и там не найду, обоих урою!

Стремительным шагом я двинулся к «Ниссану». Ганс торопливо топал за мной. Загадочное его бормотание я слышал превосходно. Забыв думать о дипломате и прочих пустяках, он сосредоточенно считал шаги.

– Девять, двенадцать, пятнадцать…