А я останусь!

1

Надя очень спешила попасть домой до возвращения мамы, но всё же остановилась во дворе посмотреть, как бьют пенальти. Команда «Торпедо» из ее Кривоколенного переулка сражалась против своих извечных соперников – «Динамо» из соседнего, Банковского. По пять парней от четырнадцати до семнадцати лет с каждой стороны. Роль одной штанги ворот играло дерево, а другой – поставленный кирпич. Несколько мальчишек помельче, окружавших футбольную площадку, яростно болели: «кривоколенные» – за «Торпедо»; «банковские» – разумеется, за «Динамо». Оба переулка находились недалеко от Чистых прудов – Чистиков, как называли их москвичи.

Судья – тщедушный паренек лет двенадцати – дал свисток. Пробивавший пенальти нападающий из Банковского – Верзила, которому недавно исполнилось шестнадцать, – разбежался, но схитрил: ударил несильно, однако точно. Мяч пролетел между ног вратаря «торпедовцев».

Судья бесстрастно, стерев ногой предыдущий счет, написал на снегу палкой: 3: 2. В пользу «Динамо».

– Вратарь-дырка! – крикнула Надя.

Но ее голос потонул в свисте и улюлюканье мальчишек. Улюлюкали болельщики «Динамо», свистели, разумеется, «торпедовцы». Больше всех возмущался оплошности своего вратаря Юрка Панкратов, бойкий паренек в ухарски заломленной на левое ухо клетчатой кепке.

– Ты чё тут в воротах делаешь?! Ворон считаешь? Из-за тебя, козла!.. – Юрка замахнулся на вратаря.

Тот отступил и испуганно заморгал. Хотя физически он ничем не уступал Юрке, но решил всё же ретироваться, потому что пропустить такой «легкий» мяч, к тому же между ног, считалось для вратарей величайшим позором.

– Юр, да я тут при чем? – Он всем своим видом показывал, что это был всего лишь случайность, что он просто поскользнулся.

Надя между тем в волнении топталась на месте, время от времени постукивая одной ногой о другую: ноги у нее порядочно замерзли в модных, но безнадежно демисезонных ботиночках. Да и вязаный, бордового цвета берет был явно не по погоде. Зима в 1941 году началась как-то слишком рано. В начале октября уже выпал первый снег.

Девушка увлеченно наблюдала за игрой и сопутствующими ей разборками между самыми задиристыми игроками обеих команд и не сразу заметила, что рядом с ней уже несколько минут стоял Женя – восемнадцатилетний брат ее школьной подруги. Он с грустью смотрел на девушку, не решаясь с ней заговорить.

– Надя, я проститься пришел, – наконец обратил на себя ее внимание Женя.

– В эвакуацию едете? Сейчас многие уезжают, – вскользь бросив взгляд в его сторону, равнодушно проговорила девушка.

– Надь, я на фронт ухожу!

Тут только Надя повернулась в его сторону:

– Ой, Жень! Я не знала…

– Можно я тебя поцелую на прощание? – робко попросил парень.

Надя пожала плечами и подставила ему щеку. Нежно поцеловав девушку, он вложил в ее руку свернутый вдвое листок в клетку, вырванный, вероятно, из школьной тетради.

Она машинально сунула его в карман пальто и повернулась в сторону футбольного поля, где разворачивалась нешуточная баталия.

– Ладно, хорош! Играем! – К воротам подошел Славка – капитан команды «Торпедо». Он выглядел старше остальных ребят и вел себя по-взрослому.

Казалось, что инцидент исчерпан.

– Она бы и то отбила! – Юрка не мог так быстро «остыть» и небрежно кивнул в сторону Нади.

Глаза девушки азартно загорелись. Напрочь забыв о Жене, она приблизилась к играющим.

– Ты чё? Меня с девчонкой равняешь?! – Оскорбленный вратарь выскочил из ворот и сцепился с Юркой.

Команда Верзилы из Банковского подзадоривала их криками. Но капитану «Динамо» не хотелось мерзнуть и ждать, чем закончится потасовка между вратарем-дыркой и Панкратовым.

– Ну что, игрули, будем играть или ваньку валять? – Верзила сплюнул сквозь зубы и подошел к Славке.

Тот живо и довольно бесцеремонно оттащил Юрку от вратаря:

– Играем!

– Ага! Только без меня! – Голкипер с подмоченной репутацией решительно направился к подъезду ближайшей кирпичной четырехэтажки.

Другая почти такая же – стояла напротив. Именно в этих двух домах жили все мальчишки из команды «Торпедо» и их болельщики. Небольшой пятачок – общий двор – служил ребятам футбольным полем.

– И чё теперь? Мы с пустыми воротами играть будем? – Щуплый паренек из Славкиной команды, которому принадлежал кожаный футбольный мяч – огромная ценность! – оглядывал «торпедовцев». – Вот гад! Пропустил «пенку» и смылся!

И тут Надя поняла, что настал ее звездный час.

– Слав, давай я на ворота встану? – предложила она и торопливо добавила: – Мы летом в деревне играли, я умею! Юр, ну скажи ему, я бы такой мяч отбила.

Юрка смерил девушку пренебрежительным взглядом. Тоненькая, в приталенном пальто, с вьющимися волосами, выбившимися из-под берета, она совсем не вписывалась в футбольную команду. Он рассмеялся и пошел к подъезду.

Надя решительно заняла место вратаря.

– Да Юрка твой уже в штаны наложил! – усмехнулся Верзила. – И вообще, девчонкам играть не по правилам!

– Это кто наложил? – Панкратов развернулся и направился к Верзиле. – Ты, верста складная!

– Как ты меня назвал? А ну повтори!

– Да ты, я смотрю, еще и глухой! А я думал – только тупой! – Панкратов подошел к Верзиле почти вплотную, всем своим видом показывая, что он готов к поединку.

– Юрка, давай! Наваляй ему! – Болельщики жаждали крови.

Славка решительно встал между противниками:

– У нас тут футбол или гладиаторские бои? Может быть, я что-то не понял?

Надя тем временем на полном серьезе начала разминку: приседала, размахивала руками, всем своим видом показывая, что готова защищать ворота «Торпедо».

– Ладно! Если что, после матча с тобой разберемся! – бросил Юрка Верзиле.

Тот хмыкнул и пошел на свою половину поля.

– Только не лупите со всей дури! – уже на бегу бросил Славка Верзиле. – Лоси здоровые! Девчонка все-таки!

Верзила кивнул; взяв мяч, понес его к центру поля, чтобы продолжить игру.

В этот момент начала выть сирена и донеслось: «Внимание! Внимание! Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога!»

Ни на сирену, ни на настойчивый голос из рупора никто из футболистов внимания не обратил. Игра продолжалась. Почти сразу же «динамовцы» перехватили мяч и понеслись к воротам, в которых стояла Надя…

Между тем рядом с мальчишками, наблюдавшими за игрой, появилась стройная, со вкусом одетая, несколько надменная женщина лет тридцати пяти. Елена Константиновна, Надина мама. Болельщицей назвать ее было сложно. Она остановилась и с недоумением смотрела на разрумянившуюся дочь, которая топталась в воротах и не сводила глаз с мяча, стремительно приближавшегося к ней. Маму Надя не замечала.

Один из «банковских» ловко обвел Славку и ударил по воротам. Надя упала, чтобы отбить мяч, тот отскочил от ее рук и ударился о дерево.

– Штанга! – крикнул судья.

Ответ «торпедовцев» не заставил себя ждать. Славка, обыграв нескольких «банковских», отдал пас Юрке, и тот точным и сильным ударом – впритирку со штангой – забил мяч в ворота «Динамо».

– Три – три! Ничья! – объявил судья, стер ногой предыдущую запись и вывел на снегу новый счет.

Надя засмеялась и захлопала в ладоши. Она так увлеклась, что даже вздрогнула от неожиданности, когда услышала мамин голос.

– Надежда! А ты что тут делаешь?! – Елена Константиновна стояла в нескольких шагах от дочери и с изумлением смотрела на нее.

– Мам, отойди, загораживаешь! – поморщилась Надя.

Она пристально следила за Верзилой, который приближался к ее воротам, и даже не заметила, что нижняя пуговица ее пальто оторвалась.

Елена Константиновна схватила дочь за руку и буквально выдернула из ворот. Надя рванулась раз, другой, но мама держала крепко. Пришлось подчиниться.

– Ты только посмотри на себя! – Женщина подняла пуговицу и тут вдруг увидела, что рукав пальто дочери разошелся по шву. – Ужас! Не девушка, а оборванец какой-то! – Она не находила слов, чтобы выразить свое возмущение. – Надежда, ты вообще в своем уме?! – Мама уже кричала. – Для кого, спрашивается, воздушная тревога?!

«Внимание! Внимание! Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога!» – повторял голос из репродуктора.

– И днем покоя не дают! – Елена Константиновна встревоженно осмотрелась. – До метро добежать не успеем…

– Давай в подвал! – нашла решение Надя.

На двери подвала они увидели огромный амбарный замок.

– Это еще что за новости?! – возмутилась мама.

– Я видела, как вчера инвентарь привезли, – вспомнила Надя. – Вот и заперли.

– Инвентарь?! – Женщина была настолько ошарашена, что застыла на месте.

Выход подсказал Женя, появившийся неожиданно:

– В двадцать пятом доме подвал открыт! Я проверил!

– Надежда, быстро за Женей! – скомандовала мама. – Я за Пашей – и к вам!

Она скрылась в подъезде. А Женя, схватив Надю за руку, стал тянуть ее в сторону соседнего дома. Девушка неохотно подчинилась. Последнее, что она увидела перед спуском в подвал, это то, как футболисты неторопливо расходятся.

Налет на этот раз продолжался недолго. Через час уже объявили отбой воздушной тревоги.

2

Дома Надю ожидала настоящая взбучка. Дело в том, что, уходя к подруге, она искала в книжном шкафу томик стихов Есенина, изданный в начале двадцатых годов (после смерти поэта его стихи оказались под запретом), и второпях раскидала по дивану, по столу и даже по полу книги. Она надеялась убраться до возвращения мамы, которая терпеть не могла беспорядка в доме, а к книгам у нее было особенно бережное отношение.

Высказав всё, что думает о дочери, Елена Константиновна стала расставлять книги в строго определенном порядке: словари – к словарям, прозу – к прозе, стихи – к стихам. Произведения зарубежных авторов стояли на отдельной полке. А Надя сидела на стуле и с виноватым видом, шмыгая носом, пришивала рукав к своему пальто.

– Нет, я понимаю – коньки или лыжи, но футбол для пятнадцатилетней девушки! Комсомолки!

– А при чем тут комсомол? – Надя не собиралась давать себя в обиду. – Что, комсомолкам в футбол играть нельзя?

– Играть в футбол можно, но бегать по двору в разорванном пальто совсем не обязательно! – Елена Константиновна никак не могла найти полочку в своем сознании, куда она могла бы поставить сегодняшний поступок дочери.

– Да что тут понимать? – На пороге появился Пашка, тринадцатилетний Надин брат, с краюшкой черного хлеба с солью. – Влюбилась она в Юрку Панкратова. Вот и выкаблучивается перед ним.

Надя показала Паше кулак, густо покраснела и склонилась над шитьем.

– Влюбилась?! В Юрку?! – Елена Константиновна от неожиданности поставила словарь немецкого языка вверх ногами. – Я думала, тебе нравится Женя. Очень, кстати, приличный молодой человек.

– Не… Ма, у тебя превратное представление! – встрял в разговор Пашка.

– Надя, пойми, Панкратов тебе не пара! – Мама присела на диван, который уже освободился от книг. – Ну подумай, какое там воспитание: отец в тюрьме, бабушка с ним не справляется.

– Юркин отец на фронте! – с вызовом отпарировала Надя. – Он вчера письмо прислал. Его бабушка во дворе читала.

– Ну конечно! Сейчас всех уголовников гонят на фронт… Надя, а где твоя девичья гордость? Чтоб я в твоем возрасте за мальчиком бегала!

– Мам, да не волнуйся ты! – сказал Пашка, жуя хлеб. – Нужна она Юрке как собаке пятая нога. Ему девушки другого типа нравятся.

– А вот это мы еще посмотрим! – Надя откусила нитку; встав, встряхнула пальто и критически оглядела его: рукав был пришит аккуратно.

– Паша, не перебивай аппетит. Придет папа – будем ужинать.

– Аппетит у меня зверский, – успокоил маму Пашка. – Его ничем не перебьешь.

Из репродуктора, черной радиотарелки, висевшей на стене, зазвучали позывные. Елена Константиновна стала напряженно вслушиваться. Надя же, проходя мимо брата, мстительно уколола его иголкой. Тот, вскрикнув от неожиданности, замахнулся на сестру.

– Тише вы! – Мама прибавила громкость.

«От Советского информбюро! Новости последнего часа…» – звучал тревожный голос диктора Юрия Левитана. Он говорил о резком ухудшении ситуации на фронте на подступах к Москве и перечислял города, занятые немцами после тяжелых и продолжительных боев.

К ноябрю 1941 года немецко-фашистские войска так близко подошли к Москве, что генералы вермахта рассматривали в бинокли кремлевские звезды. Город бомбили и обстреливали из артиллерийских орудий прямой наводкой.

Почти половина населения покинула столицу. У тех, кого вывозили вместе с промышленными предприятиями, был статус эвакуированных. Те, кто уезжал из Москвы самостоятельно, считались беженцами. За эвакуированными закреплялись их квартиры, которые оставались неприкосновенными. А в квартиры беженцев свободно могли вселиться все, кто потерял во время обстрелов или бомбежки свое жилище.

3

В отличие от большинства москвичей, живших в коммуналках[1] и бараках [2], у Елисеевых была отдельная двухкомнатная квартира. Ее получил отец Елены Константиновны, профессор-востоковед, еще в середине двадцатых годов.

Традиция ужинать вместе в семье нарушалась только в самых исключительных случаях. Поэтому все ждали отца, Николая Ивановича, который сегодня почему-то задерживался. Мама давно накрыла на стол и уже в третий раз выглядывала в окно, осторожно отодвигая плотную штору светомаскировки.

На звук открывающейся двери первой выбежала Надя. Она обняла отца.

– Мойте руки! – снизила градус встречи мама. – Коля, что-то случилось?

– Да нет. Ничего особенного.

За столом все оживились. Елена Константиновна раскладывала горячую картошку. Первому – мужу. Несмотря на военное время, на столе была чистая накрахмаленная скатерть. Да и с сервировкой всё было на высшем уровне: сервизные тарелки, вилки, ножи. Мама придавала этому большое значение.

– Сосиски мне не достались. Зато селедка – объедение. Жирная и не слишком соленая. Я уже попробовала, когда чистила.

Пашка положил себе несколько кусочков.

– Леночка, спасибо! – Николай Иванович улыбнулся жене. – Селедка – люкс! – сказал и стал есть левой рукой. – И картошка рассыпчатая…

– Как ты любишь, – улыбнулась Елена Константиновна и села рядом.

Надя сдвинула с селедки лук, наколола на вилку один кусочек и стала его придирчиво рассматривать.

– Ну что ты копаешься! Ешь! В рыбе – фосфор, в луке – фитонциды.

– Я не люблю селедку.

– Надежда, ты что, не понимаешь? Сейчас война!

– Я не люблю селедку! – повторила Надя с вызовом.

– Не хочешь – не ешь! – спокойно сказал отец и тихо продолжил: – В общем… Завтра я ухожу на фронт. Лена, собери вещи.

Елена Константиновна, заметив, что сын расправился со своей порцией селедки, хотела положить ему на тарелку еще кусочек, но от неожиданности выронила его прямо на скатерть.

Вилки замерли в руках у ребят. Повисла гнетущая тишина. Новость эта ошеломила всех.

– Коля, у тебя ведь бронь[3]… – наконец прервала молчание Елена Константиновна.

– Записался добровольцем в народное ополчение, – перебил ее муж.

– Добровольцем?! – Жена пыталась держать себя в руках, но голос ее срывался, и глаза были на мокром месте. – Как ты ружье держать будешь, Коля, без пальцев-то?

На правой руке мужа указательный и средний палец не сгибались. Николай Иванович получил травму три года назад, когда он, еще будучи мастером цеха на обувной фабрике, помогал разгружать дорогие, полученные только что станки, напоролся на гвоздь и повредил сухожилия.

– В этом деле главное не пальцы, а точный глаз. А глаз у меня что надо! – подмигнул он Наде.

– Это точно! – Надя обняла отца. – Он кроит без лекал и всегда тютелька в тютельку.

Отец улыбнулся и поцеловал дочь.

Елена Константиновна стала взволнованно ходить по комнате от окна к двери.

– Я не понимаю! Нет, не понимаю! Вот почему ты всегда считаешь, что без тебя не обойдутся? А я? А о нас ты подумал? Как мы здесь?

Николай Иванович, посерьезнев, встал из-за стола:

– Здесь вам оставаться больше нельзя. Немец совсем близко. В общем, Лена, собирай всё самое необходимое и завтра же уезжай с ребятами к моим родителям, в Юровку, за Урал.

– Час от часу не легче! Коля, неделю назад, шестнадцатого октября, ты говорил, что уезжать нам ни в коем случае нельзя!

– Я говорил, что нельзя поддаваться всеобщей панике. Теперь на вокзалах стало спокойнее. Налажено движение поездов. Лена, я настаиваю на вашем отъезде!

– Ты что, на самом деле думаешь, что немцы войдут в Москву?

– Если я останусь, если те, кто еще может держать в руках оружие, попрячутся по домам, то немцы еще до начала зимы будут здесь!

Повисло тягостное молчание.

К 7 октября 1941 года на московском направлении сложилась катастрофическая обстановка. В «котлах»[4] под Вязьмой и Брянском попали в плен более 688 тысяч советских солдат и офицеров.

Несмотря на все усилия, 12 октября пала Калуга, а 14 октября – Боровск. Угроза падения Москвы стала более чем реальной. Враг занял дачные районы под Истрой и саму Истру, Зеленоград, подошел к Наро-Фоминску.

15 октября Государственный комитет обороны принял постановление № 801 «Об эвакуации столицы СССР Москвы». Правительство хотели эвакуировать в Куйбышев[5], а предприятия, учреждения, которые не подлежали эвакуации, в случае подхода немцев непосредственно к Москве планировали взорвать. Данный документ был доведен лишь до непосредственных исполнителей, но их круг оказался слишком широк. И на следующий день, 16 октября, столицу охватил хаос.

Остановился общественный транспорт, закрылись магазины, началась паника и бегство из Москвы, сопровождавшееся мародерством.

Решающим обстоятельством стало закрытие метрополитена. Это восприняли как знак неизбежного падения города.

Но уже 17 октября порядок в городе был восстановлен силовыми методами (паникеры, руководители предприятий, бросившие свой пост и пытавшиеся бежать с деньгами, предназначенными для зарплаты рабочим, были расстреляны, о чем сообщили газеты).

4

– Пап! Но, если ты уйдешь на фронт, мы можем спокойно и здесь оставаться! – наивно сказал Пашка.

– Сынок, всё не так просто. Москву бомбят. И еще долго будут бомбить. Потом придут холод и голод. Уж поверь мне. А у дедушки с бабушкой дом с печкой. Огород. Овцы.

Елена Константиновна печально кивнула. То ли словам мужа, то ли своим мыслям. Пашка, доев всё, стал задумчиво подчищать корочкой черного хлеба оставшееся на тарелке подсолнечное масло.

– Вообще-то там неплохо. Жить можно. – Он посмотрел на отца.

– Паша, не сутулься, – по привычке одернула его мать. – Коля, а мародеры? – обратилась она к мужу. – Сколько случаев, когда грабят квартиры уехавших…

– Только самое ценное с собой возьмите. – Глава семейства был непреклонен. И после паузы добавил: – Лена, сейчас не о стекляшках и деревяшках нужно думать…

– Вы как хотите, а я останусь! Я из Москвы никуда не поеду! – Голос Нади звенел, в глазах светилась решимость. – Устроюсь на завод, буду снаряды делать. И за квартирой присмотрю.

– Да кто тебе доверит снаряды делать? – усмехнулся Пашка. – Тебе только портянки кроить.

– Пусть портянки! Мне без разницы.

– Надежда, не блажи! Собирай свои вещи, – велела дочери Елена Константиновна.

Надя выбежала из кухни; отец вышел за ней следом. Мама уронила голову на руки и заплакала.

5

В небольшой детской – комнате Нади и Пашки – не было ничего лишнего: две аккуратно застеленные кровати, у окна – письменный стол и два стула, один напротив другого. На этажерке у двери – учебники и отдельные томики: на полке Нади – сборник стихов Пушкина, «Ася» Тургенева, «Овод» Войнич и другие книги; на полке Пашки – «Три мушкетера» Дюма, «Остров сокровищ» Стивенсона, «Тимур и его команда» Гайдара. Здесь же, на одной из полочек, – несколько игрушек.

Надя сидела на своей кровати, держа в руках плюшевого зайца, когда в комнату вошел отец. Он сел рядом, обнял дочь, и та прижалась к нему.

– Надюш, мне будет гораздо легче воевать, если я буду знать, что вы в безопасности.

– А ты? – В голосе Нади звучали плохо скрываемые слезы. – А вдруг тебя ранят, придется возвращаться в Москву, а дома никого не будет!

– Я справлюсь! – Отец помолчал, подбирая слова. – Пойми, дочка, сейчас обязанность каждого мужчины – воевать, защищать свою страну, а женщин – сохранить жизнь наших детей. Это не громкие слова, а реальное положение вещей. – Он посмотрел в глаза Наде. – Пойми! Маме необходима твоя помощь. Одной ей со всем не справиться. Путь на Урал будет долгим и трудным. Многое может случиться по дороге.

– Ладно. Поеду! – Девушка тряхнула волосами, бросила зайца – он завалился за кровать. – Надеюсь, это ненадолго.

– Вот и ладно!

Николай Иванович поцеловал Надю в макушку и вышел из комнаты. Тихонько закрыл за собой дверь.