Крик в безмолвии

Пролог

Плохо одетый для этих мест мужчина, в старых сапогах не по размеру, в которых его небольшая нога тонула в намотанных на неё тряпках, непонятного возраста, заросший, борода и усы которого покрылись толстым слоем инея, с забившейся под ногтями грязью, медленно передвигал ноги, шагая по жёсткому насту. Вокруг расстилалась бесконечная морозная белизна – тундра, где небо сливалось с землёй в сплошной молочно-белый вихрь. Метель бушевала неистово: ветер выл, как раненый зверь, хлеща по лицу ледяной крупой, а снег кружился в бешеном танце, поднимаясь от земли и падая сверху одновременно. Видимость была нулевой – мир сузился до нескольких шагов вперёд, где белая стена снега поглощала всё. Рустам прикрывал лицо рукавицей, прижимая её ко рту и носу, чтобы хоть как-то дышать: каждый вдох обжигал лёгкие морозом, а выдох мгновенно превращался в иней на бороде. Голова была наклонена к земле, глаза сузились в узкие щёлки, чтобы не ослепнуть от вихрей. Ноги временами проваливались в нанесенный в ямы снег, но он упрямо вытаскивал их, затем шаг за шагом, старался обойти низины, придерживаясь твёрдого наста, чувствуя, как холод проникает сквозь тулуп и рваную одежду, сковывая тело.

В этой белой бездне не было ни ориентиров, ни укрытий – только бесконечная равнина до горизонта, где тундра казалась живым врагом, готовым поглотить любого, кто осмелился бросить ей вызов.

Иногда он подносил к глазам старый компас, который сумел забрать у одного из нескольких расстрелянных заключенных, которые готовили побег. Рустам видел, как нескольких мужчин расстреляли на прииске. Одним из них был его сосед по нарам. Кто-то узнал о том, что те готовят побег, и доложил об этом. Вернувшись в барак, Рустам несколькими быстрыми движениями проверил нет ли чего-то полезного под матрацем соседа, и не под матрацем, а внутри него, нашел это сокровище – очень старый, но рабочий компас. Его засунули в дырку. Он случайно ощутил его, проведя ладонью под матрацем.

Рустам давно мечтал о побеге, с тех пор как выяснил, что никто из тех, кто находился на прииске, не вернётся домой. Он не сомневался, что всё равно умрёт, рано или поздно. И тогда он начал подготовку. Первая удача улыбнулась тогда, когда он смог выкрасть у охраны довольно большой охотничий нож. Конечно, против автомата его невозможно было применить, но в случае удавшегося побега, нож мог пригодиться.

Затем ему повезло первому оказаться рядом с умершим зеком, на котором был добротный тулуп. Рустам быстро снял его и надел на себя, пока никто не видел. Он также понемногу собрал всё, что удалось спрятать на прииске: немного сухарей, спички, обрезок верёвки. Старатели работали в неглубоких шахтах – ямах, вырытых в вечной мерзлоте, где золото пряталось в россыпях. Мерзлая земля не поддавалась легко, её ковыряли кирками и лопатами часами напролёт. Руки в кровь, спины ломило от холода и тяжести, а нормы были невыполнимы – за невыработку урезАли и без того скудный паёк. Это золото было кровавым в полном смысле слова. Кости многих заключённых остались в вечной мерзлоте, чтобы добыть эту золотую россыпь руководству страны. Охрана стояла наверху, покрикивая и подгоняя, а внизу, в промозглой тьме шахт, люди медленно угасали, как свечи на ветру.

И вот теперь – самая главная удача после получения компаса – внезапная метель, позволившая молодому мужчине скрыться. Колонна заключённых ушла в барак. Рустам знал, что в бараке его отсутствие обязательно заметят. Но он надеялся, что охранники подумают, будто он упал по дороге с прииска и замёрз. Но когда непогода полностью уляжется, они могут проверить всех «подснежников» по пути от барака к прииску и тогда могут отправиться на поиски.

И всё же Рустама грела надежда, что охрана поленится. Белое безмолвие поглощает всех, кто рискнул уйти в него. Тундра с её бескрайностью, метелями и морозами – лучшая охрана для плохо одетых, истощённых и безоружных заключённых. Но он решил, что лучше попытаться бежать и замёрзнуть в тундре, чем ждать смерти на прииске или в бараке.

Глава 1

Рустама мобилизовали из тёплого Душанбе. Родственник предлагал парню скрыться, не идти на фронт.

– Я укрою тебя в горах, будешь жить спокойно, – предложил Амир. – Можешь пасти со мной коз, пока война не закончится.

– Нет, дядя Амир, так не пойдёт, – отвечал молодой патриот. – Родина в опасности, каждый советский человек должен её защищать!

– Молод ты ещё, – вздохнул мужчина. – Наш народ не хотел вступать в этот СССР, нас заставили. И это не наша война. Твоя мать, конечно, русская, но ты принадлежишь и нашему народу. Так что тебе решать, кого ты назовёшь «своими».

– Дядя Амир! Как вы можете?! – поразился Рустам, невольно оглядываясь. Он прекрасно знал, что за подобные речи можно лишиться жизни и не уходя на фронт. – Мы же все граждане СССР.

– Пойми, родной. Я очень хочу, чтобы ты был жив. И это единственное моё желание. Другого Рустама у меня не будет, хотя племянники ещё есть. Ты для меня – особенный!

– Дядя Амир, я вернусь, обещаю! – горячо ответил парень.

– Ох, если бы ты мог такое обещать! – горестно вздохнул мужчина. – Твой отец слишком мало прожил после мобилизации. Никто его там не спрашивал, обещал ли он вернуться?

Лена, со слезами провожая сына на войну, положила ему в карман листок бумаги с написанным на нём девяностым Псалмом. Она уже потеряла мужа, и трепетала за судьбу подросшего старшего сына. Бедная вдова готова была сделать что угодно, лишь бы сохранить своих детей. Именно она уговорила Амира, старшего брата её мужа, поговорить с сыном. Но Рустам был уверен, что должен идти на фронт.

Рустам только в раннем детстве ходил с матерью в собрание верующих. Но когда пошёл в школу, и над ним стали смеяться, больше не посещал Дом Молитвы. Необычный для этой местности брак русской женщины и таджикского парня, явился следствием их веры. Фарход стал христианином, и основная часть его родства отказалась от него. Но молодой человек получил много новых братьев и сестёр, теперь уже не по крови, а по вере. В церкви он также нашёл свою любовь, и они прожили в счастливом браке почти двадцать лет. Но на Фархода пришла похоронка через три месяца после мобилизации. Жене и всем родным оставалось лишь гадать, что же с ним произошло?

И вот теперь приходилось провожать старшего сына. После Рустама в семье были три девочки, и Лена надеялась, что ужасная война закончится, когда подрастёт средний из семи детей.

Уже в учебке Рустам понял, как относятся русские к тем, кто не принадлежал к их национальности. К своему ужасу, Рустам нередко говорил во сне. И солдаты очень скоро это выяснили. В юности, когда парень начал втайне покуривать и делать то, что огорчало родителей, мать никогда не спрашивала его ни о чём, когда он вечером приходил домой. Она ждала, пока сын заснёт, и начнёт бормотать во сне. Тогда она спокойно подходила к нему и расспрашивала. И Рустам сквозь сон честно отвечал на все её вопросы. И утром ему предстоял серьёзный разговор с матерью или отцом, пока тот был жив.

Что только ни делал Рустам, чтобы не выдать себя, он даже рот себе завязывал платком. Но мама подходила к спящему сыну, осторожно снимала платок и продолжала ждать, когда тот заговорит.

Солдаты тоже довольно скоро узнали эту особенность Рустама. И утром на него сыпался целый град насмешек.

– Что, чурка, по родному жаркому Душанбе скучаешь? Персиков сочных захотелось? – хихикал один.

– А девушки у вас какие! Ах, пэрсик! – ржал другой. – Какие щёчки, какие прелести, – парень показывал на себе округлости грудей, – ну прямо пэрсик, или как ты там говорил «гранатовые яблоки». Ах!!! – заливались смехом все.

Рустам уже немного научился контролировать эту ужасную для него способность. Он знал, что не расскажет ночью того, о чём не думал днём. И поэтому он старался совсем не вспоминать предложение своего дяди о том, чтобы сбежать от армии. Ведь дядю могли арестовать даже теперь, когда Рустам отказался оставаться дома.

Ужасные прозвища и насмешки сильно обижали его, но больше всего он боялся за своих родных. Ведь ему было что скрывать.

После «учебки» Рустама отправили на фронт в пехоту, на передовую. Ещё перед отправкой он не раз внимательно прочитал листок, что дала ему мама.

– Мама, мамочка, мне очень страшно, – едва слышно шептал он, читая листочек в укромном уголке. Он знал, что любая религиозная литература запрещена, даже если она переписана рукой матери. – Я не знаю, может ли твой Бог помочь мне, но я так надеюсь, что твоя молитва выведет меня из того кошмара, куда я отправляюсь.

Уже сейчас Рустам жалел, что не согласился на предложение дяди. Ведь там, дома, у него были сложные, героические представления о войне. Но даже здесь, в учебке, он много услышал из реальностей фронтовых будней и думал о том, что совершил ошибку, отказавшись от совета старшего. Тем более Рустам ясно ощутил на себе презрение к нему и его народу. Он увидел, что для русских таджики казались каким-то диким племенем, которое они и людьми-то называли «с натяжкой».

«За кого же тогда я должен воевать?» – невольно задавал себе вопрос новобранец.

Но теперь уже поздно было что-то менять. Рустам ужаснулся, когда командир, готовя их к отправке, сказал:

– В плен не сдаваться! Биться до последнего патрона! Но последний патрон беречь для себя.

Парень вдруг понял, что для командования все они, включая русских новобранцев, – лишь «мясо», средство достижения цели. Не люди с уникальными судьбами и характерами, а лишь «шестерёнки» в машине войны. И он снова вспомнил дядю Амира, его отары коз в горах и тихую жизнь.

– Дядя, дядя, как же я был самонадеян и глуп, – тихо вздыхал он украдкой от всех. – Теперь я должен идти и обязательно умереть, но я даже не знаю, за что? Ведь мой дом немцам не нужен, а для русских я совсем не брат, как мне говорили. Я – только существо третьего сорта, которое они едва терпят.

Но первый же бой стёр все различия, как национальные, так и разницу в образовании. Бойцам показалось, что они оказались в аду. Вокруг взрывались снаряды, а командиры звали вперёд. Да и куда ещё бежать, если позади идёт «заградотряд» и отстреливает тех, кто повернул?

Рустаму стало понятно, почему Красная Армия перешла в наступление. Кому-то пришла гениальная по простоте и жестокости идея. И теперь бойцы не думали об отступлении, готовые броситься на амбразуру, только бы прекратить агонию бесконечного страха за свою жизнь. Будешь бежать вперёд – может быть хотя бы в герои запишут, а умирать по любому придётся.

Глава 2

Рустам убивал и не один раз. Люди не осуждали его и себя за эти убийства, напротив, нередко с гордостью считали, сколько «фрицев положили» сами, или сколько убили их друзья. Эти цифры были предметом гордости. Но Рустам не мог примириться с мыслью, что стал убийцей. Он хорошо знал то, во что верили родители, и совесть не успокаивалась от мысли: «Если не я, то меня бы убили». Он всё равно не сомневался, что давно перешёл «в стан убийц», после первого удачного выстрела.

И всё же убивать издалека оказалось проще. Однажды, добежав до вражеского окопа, он скатился в него и вдруг увидел прямо перед собой лицо молодого немецкого солдата, совсем юного, возможно такого же новобранца, каким был он сам. Парень растерялся на мгновение, и Рустам опередил, уложив его точным выстрелом. Но когда немец медленно сполз, Рустама стошнило. Он много дней не мог забыть детское удивление в лице паренька, осознавшего, что его только что убили, и жизнь закончилась. Молодой организм не мог допустить этой мысли, отказываясь принимать ужасную правду.

По ночам Рустам просыпался в холодном поту, видя перед собой это лицо. Но потом его сердце ожесточилось. Он научился убивать.

Его отряд отвоёвывал километр за километром, Красная Армия наступала. Но однажды его подразделение оказалось в окружении, и их взяли в плен. Рустам, да и остальные ребята его взвода, не смогли покончить с собой, как учил командир.

Дальше был лагерь военнопленных: сначала на завоёванной территории СССР, затем их перевезли в Германию. Условия были адскими – скудный паёк, состоявший из водянистого супа из брюквы и хлеба с мякиной, приводил к истощению. Многие умирали от голода и болезней: тиф, дизентерия косили ряды быстрее пуль. Пленных держали под открытым небом или в бараках без отопления, на непосильных работах – рытьё траншей, строительство дорог под ударами надзирателей. Трупы сваливали в ямы, а живые скелеты продолжали трудиться, пока не падали. Холод, голод и непомерный труд стали их постоянными спутниками. Многие из пленных надеялись, что их страна попытается забрать своих, но они напрасно надеялись. А их правительство вело себя так, будто их вовсе не существовало. Будто они на самом деле «оставили последний патрон для себя».

После победы СССР в войне, Германия передала пленных своим. Солдаты радовались как дети, когда их загружали в вагон. Но каково же было их разочарование, когда вместо дома их отправили в Сибирь, на лесоповал, как изменников родины.

Те, кто находились рядом, почему-то получили разные сроки, хотя вина у всех была одна – что они не убили себя, когда их окружили враги. И всё же, в начале Рустама грела надежда, что скоро весь этот ужас закончится, и он сможет вернуться домой, в родной тёплый Душанбе.

Рустаму дали пять лет, и отправили в Сибирь, на лесоповал. В холодные зимние ночи в бараке он не раз вспоминал жаркие дни родных мест. Ожидая паёк из чёрного мокрого хлеба, от которого сводило живот, и баланду, в которой черви радовали, ведь это была дополнительная порция протеина, он вспоминал запашистые спелые персики на ветках дерева в саду его родителей. Иногда он просыпался от запаха свежеиспечённых в тандыре лепёшек, и не мог сдержать слёз. Бывает, что память о добром времени заставляет страдать не меньше, чем беды, происходящие в настоящем.

Но на рассвете он слышал лишь крик, сопровождаемый отборной руганью:

– Подъём, изменники! Шевелись, или прикладом подниму!

Затем раздавались тихие стоны рядом:

– Я больше не могу!

– Нет, надо вставать, иначе тебя добьют. Надо выжить. Это же не будет продолжаться вечно.

– А что значит «вечно»? – тихо простонал кто-то рядом. – Иногда и неделя может показаться вечностью.

– Молчать! На выход строиться! – орал конвоир, пинками подгоняя отстающих.

На лесоповале зэки вручную пилили кедровые сосны двуручной пилой – тяжёлой, скрипящей, от которой руки немели за часы. Потом топорами обрубали сучья, а бульдозер тащил стволы к месту сплава по реке. Нормы были огромны, за невыполнение – штрафной паёк, уменьшенный в два раза, и карцер.

– Давай, давай, изменники! Работайте быстрее, или баланды не видать! – кричали охранники, прохаживаясь с автоматами.

– Эй, бригадир, твои дохляки опять план срывают! Добавь им жару! – подгонял надзиратель.

Заключённые перешёптывались, медленно шагая в колонне на работу:

– Слышь, брат, сколько тебе дали?

– Десять лет. А тебе?

– Пятнадцать. За то, что в плену был. Говорят, всех нас здесь доконают.

– Выживем, брат. Главное – норму тянуть, а то в дохляки запишут и конец.

На обратном пути совсем не оставалось сил на разговоры.

Рустам ждал, сжав зубы. Он ждал момента освобождения, не сомневаясь, что тот приближается с каждым днём. Ведь срок был назначен один раз, намного меньше, чем некоторым из соседей по бараку, и он не нарушал режима. Значит, скоро он сможет поехать домой. Надо только выжить.

И вдруг, через два года его, как всегда, без объяснений, погрузили в вагон и повезли дальше на север. Это произошло коротким сибирским летом. Ехали долго.

Когда заключённых выгрузили из вагона, и колонна зашагала по полупрогнившим доскам, проложенным по болотистой местности куда-то в неизвестность, у Рустама «засосало под ложечкой» от дурного предчувствия. Вокруг расстилалась тундра с редкими островками непонятной растительности. И он невольно стал твердить слова с бумажки, оставленной матерью, которую он давно уже потерял, но ещё раньше выучил наизусть: «Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя, но к тебе не приблизится. Только смотреть будешь очами твоими…» Рустам не мог произнести «…и видеть возмездие нечестивым». Ведь он считал себя нисколько не меньше нечестивым, чем те, кто его окружали.

И всё же он очень хотел надеяться на милость Бога, о которой не раз говорили родители, хотя Рустам не мог до конца в эту милость поверить. Ведь его праведный, добрый и верный отец погиб, не успев уехать из дома. Но с тех пор, как он попал на фронт, Рустам жил между отчаянием и надеждой на нечто практически невозможное. И сейчас он вновь вернулся к своей отчаянной надежде.

Скоро доски настила закончились, и ноги погрузились в болотную жижу. Там, на глубине не более чем десять сантиметров, ощущалась твёрдая почва.

– Вечная мерзлота, – с отчаянием произнёс мужчина, шагающий рядом с Рустамом. – За что тебя?

– В плен попал. Мне уже меньше трёх лет осталось, – откликнулся Рустам, будто сам себя пытаясь уговорить.

Незнакомец только с сарказмом хмыкнул, не сказав ни слова. С другой стороны Рустам услышал голос:

– Не может быть! Бывших пленных, тем более с маленькими сроками, сюда не везут. Значит, что-то ещё было.

– Ничего не было. Я не знаю, почему меня сюда отправили, – Рустам вдруг по-настоящему испугался. Он видел, что все вокруг него старше, и явно не первый год в зоне.

– Ну да, все мы здесь – ни в чём не виноватые, – вздохнул третий с явной ухмылкой. – Пережить бы зиму…

Ещё в вагоне, сразу после остановки, через щели проникли мошки. Они были мелкими, и их было очень много. Сейчас, когда колонна тяжело передвигалась по болотной дороге, перемешивая ногами жижу, над ней кружился тёмный рой. Мошка впивалась во все открытые части тела, лезла в уши и в нос. Глаза плохо различали путь. Но конвоиры не дали бы никому отклониться от заданного курса, и поэтому Рустам двигался, лишь изредка приоткрывая глаза, чтобы не наступить на пятки впереди идущему. Уже сейчас вся кожа горела от укусов.

Глава 3

«Может быть, все мы бессмертны» – сказал раб.

«Может быть, все мы – рабы» – сказала принцесса.

/Ивлин Во, английский писатель /

Когда колонна дошла до бараков, в ужас пришли даже бывалые зеки. Все понимали, что зимы здесь лютые, температура нередко опускается ниже пятидесяти градусов. Но бараки имели не очень толстые деревянные стены и пол. В бараках стояло по одной «буржуйке» на довольно большое помещение. Каждый понимал, насколько холодно будет зимой.

В помещении мошки сейчас было меньше, но все же достаточно, чтобы она не давала покоя ни на минуту.

– А что мы должны будем здесь делать? Леса нет, валить нечего, – попытался поинтересоваться Рустам.

– Говорят, что будем золото добывать. А костей нашего брата здесь лежит намного больше, чем того золота, что увезли отсюда, – хмуро буркнул один из мужиков, снимая старые кирзовые сапоги, промокшие от болотной жижи.

Сапоги Рустама давно «просили есть», – подошва отрывалась, и он вынужден был привязать её веревкой, так как нечем было пришить. И его ноги промокли насквозь. К счастью, печка была горячей, и в ней еще теплился огонь. Позже зеки выяснили, что летом дрова выдаются только на ночь. Днём никто не топит печь. И всё же прибывшие смогли немного просушить обувь. Ночью с нар слышался надрывный кашель тех, кто жил здесь до прибытия пополнения. Рустам ужасался при мысли, что же будет зимой, если сейчас здесь настолько плохо?

С утра, выйдя на работу, они опустили ноги в холодную жижу, и очень скоро их обувь снова стала мокрой и холодной. Заключенным выдали по кирке и лопате и выделили участок для разработки. Вечная мерзлота располагалась настолько близко, что Рустаму снова стало не по себе. Никогда в своей жизни он не предполагал, что окажется в том месте, о котором только в учебнике в школе читал.

– А что я должен делать? – спросил он у конвоира, получив инструмент.

– Долбить, чурка! – рявкнул тот. – Откалываешь кусок породы, разбиваешь её в труху и смотришь, нет ли золотого песка? Если есть – вымываешь. Самородки сразу отдаёшь мне или другому конвоиру, песок собираешь. В конце смены сдаёшь.

Рустам перестал реагировать на прозвище, которое давали ему везде. Он уже понял, что так русские называют всех людей восточных или азиатских национальностей. Но это лишь подтверждало ошибочность его мечты, стать для русских своим, таким же как они. И только зеки не называли его так. Ведь среди них были люди самых разных национальностей и немало политических заключенных. А это значило, что у многих из них было высшее образование, и они были правильно воспитаны, не разделяя людей по национальному признаку. Такие заключенные ценили личные, человеческие качества и относились к Рустаму хорошо. С политическими заключенными Рустам старался дружить, насколько это было возможно в тех условиях. Среди них немало было очень достойных людей.

Постепенно он научился добывать золото. Если удавалось оказаться рядом с кем-то из заключенных, кто имел опыт, Рустам внимательно смотрел и учился. Если кто-то находил самородок, то получал дополнительную пайку. Поэтому среди заключенных нередко случались драки, если кто-то из более слабых находил кусочек золота покрупнее. Более сильные всегда пытались отнять, чтобы получить доп. паёк.

– Скорее бы подморозило, – однажды произнёс Рустам.

– Не стоит об этом мечтать. Самый ужасный момент, – ответил заключённый, шагавший рядом.

– Почему? – не выдержал Рустам.

– Скоро узнаешь, – устало произнёс сосед по колонне.

Когда первый морозец затянул болотную жижу, оказалось совсем трудно. Ноги нередко теряли чувствительность от холода и Рустам тоже начал кашлять как все. Но однажды ему повезло. Рядом с ним умер заключенный, имевший крепкие сапоги, которые были на несколько размеров больше, чем у Рустама, и он смог снять их первым, так, что не только конвоиры, но и свои не видели, когда Рустам сменил почти новые сапоги умершего на свои – старые. И поэтому никто не стал воевать за «обновку».

Наконец мороз сковал землю окончательно, и ноги перестали проваливаться в мокрый грунт. Ходить стало легче, и сапоги уже не мокли. Но теперь появилась новая проблема. Нужно было найти достаточно тряпок, чтобы замотать ноги от холода, а они были «дороже золота» в прямом смысле. Ведь золото у заключенных появлялось в руках чаще, чем те тряпки, которые они могли бы использовать.

Жизнь всех заключённых давно превратилась в борьбу за выживание. И не у многих оставалось достаточно мужества, чтобы оставаться при этом людьми, не скатившись ниже животного.

Наконец зима вступила в свои права полностью. Начались метели и морозы. Вместе с морозами пришла и полярная ночь. Теперь единственный свет, который люди видели на улице – иногда появляющиеся отблески северного сияния.

Рустам хотел бы насладиться удивительной красотой этого природного явления, но от голода, холода и простуды все чувства притупились. Он ощущал себя роботом, который должен передвигаться, чтобы жить. Ночью все заключенные старались придвинуться ближе к печке, чтобы не замерзнуть. И когда конвоиры утром выносили очередное окоченевшее тело, его место сразу занимали выжившие, особенно если умерший спал ближе к теплу.

Довольно скоро Рустам понял, что его заключение «бессрочно», и он не выберется отсюда живым. Тогда и пришла мысль о побеге. Это была надежда отчаяния. Пусть замёрзнуть, но свободным, чем жить в таком ужасном рабстве.