Спаси меня от меня самой

Она действительно не понимала разницы. И уж точно не решилась рассказать правду. Как можно рассказать, если доказать всё равно ничего нельзя?

После того семейного покаяния проповедник пригласил всех приходить в баптистскую церковь. К удивлению Анны, Бруно согласился отпускать семью. Иногда он даже сам приходил на служения — особенно когда в общину приезжал тот самый добрый проповедник. Бруно он почему-то понравился.

С этого времени в семье кое-что изменилось, хотя и не так сильно, как хотелось бы. Бруно продолжал воровать колхозное добро, но делал это уже без прежнего азарта. Он стал пить заметно реже, и почти перестал поднимать руку на жену и детей. В доме стало чуть теплее, будто кто-то приоткрыл форточку в душной комнате.

Анна теперь каждое воскресенье водила детей на богослужения. Иногда Валя уходила на собрания даже по будням вечером и отец не запрещал, несмотря на то, что в это время дочь не работала. Там, под простые, но искренние пения и проповеди, ей становилось немного легче. На короткое время тяжёлый ком в груди ослабевал, и она могла дышать свободнее.

Но внешне Валя почти не изменилась. Она по-прежнему ходила, как молодая старушка: плечи опущены, голова опущена, взгляд не выше бордюра. При каждом резком звуке она испуганно вздрагивала, будто её ударили.

И только однажды, когда подруга Нина пригласила её в город и они вышли на балкон десятого этажа, Валя спокойно подошла к самым перилам, облокотилась и долго смотрела вниз.

— Ты что! — испугалась Нина. — Даже я боюсь так близко стоять, перила кажутся ненадёжными.

— Да нет, нормально, — спокойно ответила Валя. — Совсем не страшно.

В голове у неё в тот момент тихо звучала другая мысль:

«Если я случайно сорвусь… будет даже хорошо. Может, убьюсь насмерть, но в ад не попаду, я же всё-таки «покаянная». Это же будет не самоубийство. Зато всё это наконец закончится…»

Валя верила так, как её научили. Она попросила прощения у Бога за свои грехи и поэтому, если её жизнь вдруг внезапно оборвётся, тогда она будет с Богом на небе. Но она не могла покончить с собой, ведь это был бы последний серьёзный грех перед самой смертью. И тогда она не успела бы раскаяться в нём. И поэтому самоубийство она не рассматривала. Но с радостью призывала случайную внезапную смерть. Она очень сильно устала от тяжести бесконечной вины и от безысходности.

Через некоторое время Валя попросила братьев в церкви крестить её. Те переглянулись и осторожно ответили:

— Походи ещё на собрания, сестра. Читай Библию. Тебе ведь ещё нет восемнадцати. Не торопись.

Валя знала, что некоторых молодых людей крестили и раньше, если старшие братья видели искренность и твёрдость решения служить Богу. Значит, дело было в ней самой.

«Они чувствуют, что я грязная, — думала она с болью. — Значит, Бог меня не простил. Не очистил».

Эта мысль доводила её до отчаяния. Ночью подушка часто становилась мокрой от слёз, но облегчения не приходило. На сердце лежал тяжёлый, липкий груз вины. И Валя никак не могла понять: эта вина настоящая или выдуманная? Можно ли от неё когда-нибудь очиститься? Или она так и останется «грязной девочкой» навсегда — даже если будет ходить в церковь, изучать Библию, молиться и петь псалмы?

Праздник Рождества прошёл светло и торжественно. В церкви участвовали и дети, и взрослые. Звучали красивые песни, стихи, горячие молитвы и рассказы о том, как родился Христос. Рассказывали о пастухах, услышавших ангельское пение, и о волхвах, которые шли за звездой через пустыню.

На улице шел настоящий рождественский снег — пушистый, мягкий. О укрывал степь белым покрывалом, а снежинки кружились в воздухе, словно в сказке. Всё вокруг сияло и радовалось.

Но Валя видела этот праздник словно через сильно затемнённые очки. Она старалась вглядеться в лица людей, улыбки, горящие глаза, слушала прекрасные песни и трогательные истории — и не могла пробиться к той светлой, чистой радости, о которой так много говорили в церкви. Радость была где-то рядом, она касалась всех, кроме неё.

Валя улыбалась, когда нужно было улыбаться, пела вместе со всеми. Но внутри оставалась всё та же тяжёлая, серая пустота. Она, словно трясина, поглощала всё, что на неё попадало и все попытки ощутить радость, исчезали в ней, словно попадали в черную дыру космоса. Самое важное — то светлое, живое, о чём говорил проповедник, — упорно ускользало от неё.

«Почему я не могу радоваться? — думала она, глядя на кружащиеся снежинки. — Все вокруг светлеют, а я… как будто внутри меня осталась та же грязь. И снег её не может покрыть. И, кажется, что и моё покаяние не изменило мою душу, не очистило… Или я что-то делаю не так, или же они прикидываются счастливыми?»

Даже в самый светлый праздник её клетка оставалась плотно закрытой. И чем дальше, тем сильнее Валя боялась, что так будет всегда.

Иногда ей даже казалось, что эта клетка не только тюрьма, но и защита. Страшно было представить, что однажды она сможет жить без неё. В своём страдании Валя находила странное, горькое утешение. Ей казалось, что страдающий человек не должен, даже не имеет права быстро двигаться вперёд, искать своё место и предназначение. Страдать — значит быть на своём месте. Быть заметной Богу. Быть хоть в чём-то оправданной.

Дома почти ничего не изменилось. Семья по-прежнему «тюкала» Валю за малейшую оплошность. Отец, как и раньше, напоминал всем дочерям:

— Женщина — самое бесполезное существо на свете. Только работой по дому она может хоть немного оправдать своё существование. Ну и… когда вырастете, сами узнаете, для чего ещё годитесь.

Он никогда не договаривал до конца, но Валя уже давно всё поняла. Эти намёки больше не были для неё тайной, несмотря на её юный возраст.

Довольно скоро после того, как семья начала регулярно ходить на богослужения, открылись границы СССР. Они подали документы на выезд в Германию. Сначала Бруно, Анна и старшие дети ждали ответа с робкой надеждой и страхом. Им хотелось уехать, но было страшно начинать жизнь в стране, которую они знали только по рассказам. Ни они, ни даже их родители никогда там не жили. Младшие дети понимали, что грядут перемены, но они не знали, чего ждать и потому — просто жили, как обычно, день за днём.

Прошло два-три месяца. Потом полгода. Сначала все ждали, переживали. А вдруг власти найдут какую-нибудь причину и откажут в выезде? Но постепенно страсти улеглись. Человек не может долго жить в постоянной тревоге. И они почти перестали ждать. Жизнь вернулась в привычную колею, и о переезде почти перестали говорить. Почти год семья жила так, будто они не собирали документы на выезд и никакого конверта никогда не будет.

И вдруг он пришёл.

Обычный почтовый конверт, который изменил всё. В это время Валя закончила восьмой класс. В её табеле краснели двойки, но годовые оценки чаще всего ставили тройки «с натяжкой», лишь бы не оставлять на второй год. Учителя вздыхали:

— Наверное, твоя классная руководительница в начальной школе выдавала желаемое за действительное. Видела способности, которых на самом деле нет…

Валя и сама была в этом уверена. Она не способная. Грязная. Сломанная. И теперь ещё и глупая. Клетка становилась всё теснее, а стены — всё толще.

Глава 4

За несколько лет до того, как в почтовом ящике появился тот судьбоносный конверт, в жизни семьи произошли большие перемены — невидимые постороннему глазу, но очень ощутимые внутри дома.

Старший брат, тот самый, что когда-то сломал Валю в сарае, к тому времени уже женился и жил отдельно, легко забыв обо всём, что сделал с сестрой. Он не считал свои поступки в юности чем-то серьёзным. Когда в очередной раз на служении проповедник пригласил выйти вперёд всех, кто хотел бы посвятить свою жизнь Богу, он вышел вместе с многими молодыми людьми, поддавшись общему порыву. Произнеся молитву покаяния, он решил, что прошлое можно простить самому себе и забыть. Так он и сделал, не спросив у сестры, может ли хоть что-то исправить? Он не менял установку отца, что с женщинами вообще можно не считаться, что они появляются на свет только для того, чтобы обеспечивать мужчинам удобства и ублажать их. Он не интересовался тем, что написано в Библии об этом. Это просто не входило в сферу его интересов. И позже стало понятно, что его покаяние не дало здоровых плодов и он сломал собственную жизнь, даже посещая церковь. Ведь закон «что посеешь, то пожнёшь» работает вне зависимости от того, посещает ли человек храмы, церкви или другие помещения… Он просто работает во Вселенной...

Друзья из церкви взяли его в свою бригаду строителей и научили всем премудростям. Летом они уходили «на шабашки» — строили дома частникам, беря отпуск без сохранения содержания. Власти тогда уже смотрели на это сквозь пальцы, хотя официально частного предпринимательства всё ещё не существовало. Мужчины где-то «числились» — сторожами, дворниками, кочегарами. Иногда их жёны или родственники выходили за них на смены, пока они были в отъезде. Иногда за них отрабатывали совсем посторонние люди по их трудовой книжке. Ведь если человек брал вторую работу, используя свою трудовую книжку, тогда с него требовали выполнения обязательств полностью, но на второй работе платили только половину зарплаты, вторая половина зарплаты уходила государству. И поэтому те, кто не хотел уезжать на заработки, но и нуждаться не хотел - с радостью работали по трудовой книжке кого-то из братьев по вере. Взаимовыручка была привычной и обыкновенной в этой общине.

Старший брат Вали постепенно подтянул за собой двух средних братьев, а потом и отца.

Бруно сначала сопротивлялся, ворчал, что «это всё баловство», но, увидев, сколько денег привозят сыновья за одно только лето, сдался. Он всегда был мастеровитым — свой дом когда-то ставил почти в одиночку. Теперь он быстро освоился и стал хорошим каменщиком. Ловко и красиво выкладывал стены из кирпича и шлакоблока, ругался на плохой раствор и учил сыновей «делать по-человечески».

Дома стало заметно больше денег. Появились новые вещи, лучше еда, даже кое-какая одежда, которую раньше шили только из того, что удавалось достать. Но главное — изменился ритм жизни. Летом мужчины исчезали на месяцы. Возвращались загорелые, уставшие, с толстыми пачками денег, пропахшие цементом и древесиной. Для Вали самым важным было то, что с момента, когда сходил снег и до нового снега, в доме стало тихо — ни скандалов, ни громких, требовательных мужских голосов. Дома оставались только младшие мальчишки, которые еще не умели вести себя как отец — требуя, чтобы все делалось быстро и точно так, как он сказал. И даже мать летом всегда становилась более смелой. Ведь ей нужно было держать в послушании тех мальчиков, которые оставались дома. Иона даже научилась раздавать команды.

Валя наблюдала за всем этим молча.

Она видела, как отец, который ещё недавно крал колхозное зерно ночами, теперь с гордостью рассказывал, как «честно» зарабатывает на строительстве. Как он осуждал государство, которое «обкрадывает людей», и при этом сам не платил ни копейки налогов с этих заработков. «Они нас всю жизнь доили, теперь наша очередь», — повторял он.

Для Вали это звучало странно и пугающе. В церкви говорили о честности, о том, чтобы не красть, отдавать кесарю кесарево. А дома мужчины спокойно нарушали законы и чувствовали себя при этом правыми. Ещё одна клетка. Ещё одно правило, которое менялось в зависимости от того, кому было выгодно. Она не оправдывала государственную систему. Ведь с той стороны тоже всё было не честно. Но и отца с братьями тоже не могла оправдать — они нарушали закон и были «в красной зоне».

Но были и плюсы. Когда мужчины уезжали на заработки, в доме становилось тише. Меньше криков, меньше тяжёлых взглядов, меньше намёков. Мать ходила чуть ровнее, меньше вздрагивала. А Валя могла иногда позволить себе чуть больше — почитать книжку вечером, посидеть с младшими, просто помолчать, не боясь, что сейчас её окрикнут, обвинив в бездействии или даже ударят.

Лето без мужчин в доме было особенным.

Когда отец и старшие братья уезжали на шабашки, в доме словно открывали окна, которые обычно держали наглухо закрытыми. Тишина приходила не сразу — сначала ещё несколько дней Вале казалось, что она слышит тяжёлые шаги по привычке, но потом даже они растворились в жарком воздухе.

Первый день после их отъезда на «шабашку» в первое лето показался самым странным. Мать ходила по дому чуть легче, будто боялась, что муж вот-вот вернётся и начнёт проверять, всё ли сделано. К обеду она уже распрямила плечи. Валя заметила, как мать иногда останавливалась посреди двора, поднимала лицо к солнцу и просто стояла, закрыв глаза. Несколько минут. Без дела. Это было так непривычно, что Валя в начале даже пугалась. Но потом однажды сама попробовала сделать то же самое, и это ей очень понравилось!

Девочки и младшие ребята как всегда работали с утра до вечера — высаживали овощи на огороде, носили воду, кормили скотину, готовили еду. Но теперь никто не стоял над душой с тяжёлым взглядом. Никто не рычал, если ведро поставили чуть громче обычного. Можно было тихо напевать псалмы, которые слышали в церкви. Можно было на минуту присесть в тени тополя и просто посмотреть на степь.

Валя любила эти минуты больше всего.

На третий день она впервые за долгое время почувствовала, как внутри немного отпускает. Утром они с Лизой и младшей сестрёнкой по сложившейся привычке пошли в сарай все вместе. С тех пор как она придумала везде ходить с младшими, а особенно после того, как старший брат женился и уехал из дома, Валя больше не оглядывалась испуганно через плечо. Сарай пах обычным сеном, пылью и теплом животных. Никаких теней. Никаких тяжёлых шагов за спиной.