- -
- 100%
- +
– Тихо! Завтра на фабрике надо электричество наладить. Потом и остальное. Сами знаете, чем живем. Повторять не стану.
Уверенный голос Волохова Машулю впечатлил, однако барышня не согласна была с его речами.
– Дык, когда?!
– Я оповещу по радио. Идите.
Ну и пошли, а что делать? Спорить с Волоховым, что воду в решете таскать – бесполезно. Мужик крепкий и уверенный. Хрена чего у него выпросишь, если он решил так, а не иначе.
Машка дождалась, когда последний проситель сгинет и обратилась к босу:
– Михал Андреич, вынуждена возразить.
– Марья Сергевна, шла бы ты по добру по-здорову. Охота тебе ночью переть до железки? Еще и два чемодана за собой тащить. Завтра утром будь готова на фабрику идти.
– По инструкции обязана в первую очередь обеспечить светом медицинские и образовательные учреждения, потом жилые дома, а уж после все остальное. Это закон, между прочим, – и стоит, пакетом машет, глупая. Нашла с кем спорить.
– Я все озвучил. Не поняла или не запомнила, записывай. Потом прочтешь и осознаешь.
– Я тоже озвучила, что мириться с самодурством не намерена. Фабрика работает. Что, не так? А люди без генераторов. Лампадки жгут. Вы, Михал Андреич, того? Не понимаете?
А снова Мишка психанул, и снова подивился своей непонятной реакции на фифочку и ее речи.
– Не беси меня. Топай спать. Еще одно слово и хана нашему договору. Лично вытащу за Краснуху и оставлю в чистом поле. Одну!
– Ой, прямо вся испугалась и заплакала. Ну и вытащишь, а дальше что? Будешь куковать с генераторами? Давай, неси. Прямо сейчас можешь! – Машка поняла, что она ему нужна, не меньше, чем он ей!
Мишку накрыло и он спустился к Кан, встал перед ней, нависая грозно:
– Правда? Вот прямо сейчас? Как ты быстро сдалась, Кан. Что, очень надо тут остаться? Вопрос, на фига? Ты, смотрю, сегодня из кожи вон лезла. Это чтобы я тебя выкинул ночью? Так? Не трынди мне. Тебе очень нужна работа. И ты сможешь остаться тут только на моих условиях!
А тут и Машку накрыло!
– Смотрите, какой хам! Людей не ценишь! Электричества не даешь! Все для фабрики! Конечно, прибыль же уплывает! Хапуга!
– Захлопнись! Ты кто такая мне выговаривать?! Много ты понимаешь в наших делах! Пять минут тут и уже все знаешь, и советы даешь! Наглая пигалица!
Орали они, дай Боже. Этим и привлекли внимание соседей по улице Свияжской. Народ повыскакивал на дорогу и любовался бесплатным концертом. Волохов орёт как не в себя, приезжая голосит, как радио на Первое Мая. Короче, редкое развлечение. Зараз и на девку посмотреть, о которой столько сегодня было сказано-пересказано. И, правда, наглая и смелая.
– Все, достала!
Волохов рванул к Машке, а та, памятуя о сильных руках боса, что уже таскал ее на своем хребте, развернулась и бежать.
– А ну, стой! Стой, сказал, заноза! – голосил злобный Мишка.
Дураков нет стоять, когда за тобой ломится здоровый злой мужик! Машка и вскочила в свою калитку, захлопнула ее перед носом Мишки и умчалась в дом. Там она крепенько дверь заперла, но открыла окно и прокричала на всю улицу.
– Доброй ночи, барин! Смотри ядом не подавись! – и через минуту поняла, что дура дурой.
Зачем и для чего скандалила она прилюдно? Что подвигло? Объяснения не было. Одно только удивление собственной тупости и склочности, которой в таком количестве за Машей никогда не водилось.
Мишка остался стоять у калитки, поражаясь тому, что гнев его схлынул сразу после того, как скрылся с глаз раздражающий фактор в виде стройной шмакодявки с красивыми глазами.
– Расходитесь. Не фиг смотреть, – бросил праздному люду Волохов и те разошлись, как миленькие.
Мишка направился к своему дому, который на селе величали «поместьем». Идти недалеко и приятно, в кои-то веки. Фонари горели ровно, дорогу освещали прекрасно. В Мишке и ворохнулась непрошенная благодарность столичной фифе: один день тут, а уже цивилизация. Не слышно генераторов у супермаркета и медпункта. Тишина, покой и электрификация Красных Орлов. Вот еще бы не была Кан такой склочной, совсем хорошо.
Машка размышляла так же, принимая душ. Удивительно, но были и газ, и вода. Нельзя не подивиться тому, что село процветало, было образцовым, исключая отсутствие спецов в некоторых областях по объективным причинам. Вот гадкому характеру боса объяснения не было. Вероятно, человек такой – противный!
Достала полотенце из чемодана, положенное мамой, вдохнула домашний аромат, и слезы сами собой полились. Плача, достала постельное белье, привезенное из дома, и застелила кровать. Переоделась в пижаму и улеглась, так и не поев. Слезы лились, мысли в голове роились. А как без этого, а? На новом месте, да еще таком проблемном, кто угодно впал бы в отчаяние. Правда, плакала Маша еще и по другой причине. И причина та была много глубже и серьезнее, чем споры с руководством и тоска по родному дому.
Причину звали Юрий Богомолов. Если бы не он, можно сказать, что у Машки не было слабых мест. Но так ведь не бывает, верно? Вот ее «ахиллесова пята» звалась Юрочкой, была высокой, красивой и глубоко женатой. Маша познакомилась с интересным парнем, когда ей стукнул двадцать один год. Он уже тогда женат был и воспитывал с молодой женой прекрасную дочку, Ирочку. Знакомство вышло случайным, но оказалось самой страшной бедой для Маши. Полюбила. Сильно. Горько и сладко одновременно. Юра увлекся молодой красивой девушкой, и завязался роман длинною в четыре года. Машка была особой совестливой и каждый день говорила себе – брошу! Вот сегодня возьму и расстанусь с ним. А стоило ему позвонить, срывалась с места в любое время дня и ночи, и летела к нему без оглядки, пряча глубоко осознание того, что она любовница и разбивает семью.
Юра не разводился, но и бросать Машу намерения не имел. Настолько она любила его, так смотрела восхищенно и такой горячей была, что не хотел, не мог или иное что, тут уж никто не скажет.
Машка маялась, Юра звонил. Они встречались и потом все снова. В один прекрасный новогодний вечер Машка по-другому посмотрела на свою жизнь. Осознала, что нет ей выхода из этого лабиринта порочной страсти и решилась. На что? Да вот на Красные Орлы. Впрочем, тогда она еще не знала, что поедет сюда.
Если сменить номер телефона, уехать подальше, то, быть может, удастся ей перебороть свою любовь печальную? Решила и сделала. Нашла Красные Орлы. Машину брать не стала, а водила весьма хорошо. Это чтобы не сорваться и не помчаться к нему по первому зову. Рассудила, что пока доберется до железки, да по полям, по лугам – остынет и никуда не поедет. Говорила с Юрой и умоляла его сменить свой номер. Тот вроде понял, и воспринял нормально, чем совсем расстроил Машеньку. Скажи он ей такое, она бы рыдала и убивалась. А Юра…спокойно кивнул и обещание выполнил. Вот и оказалась Маша в Красных Орлах. И решительно настроена была продолжить свое излечение. Выгони ее сейчас Волохов, она по возвращению домой первым делом бы наново выяснила телефон Юры и все пошло бы прежней накатанной дорожкой.
Да, она тут, вдалеке от Юры, а мысли-то с ней. И о нём. Вот и плакала в подушку решительная, смелая девушка. Любовь дело такое… Все наизнанку вывернет, все перекрутит. А вот даст ли счастья – не понятно.
Уснула все же, спала сладко и проснулась отдохнувшей. Раненько, кстати. Семи еще не было. Сжевала быстренько пару бутербродов, запила молоком и отправилась решить дельце одно.
Выскочила за калиточку и припустила бодрым шагом по Свияжской. Апрельское утро прохладное, но не морозное. Туман легкий и дымка. Так бывает, когда земля чувствует уже теплое солнце и просыпается, потягивается. Машуля порадовалась, что захватила с собой рабочую куртку и комбинезон. Вся эта амуниция сидела на ней ладно, обтягивала ровно настолько, насколько возможно при ее подвижной работе. И рабочие ботинки, не в пример ее вчерашним, были удобнее. И пошагать, и полазать, и простукать мыском, где надо.
– Мань, ты что ль? Тебя не узнать. Совсем красавица стала. – У ворот своего дома, на скамеечке сидел Самбрера, жмурился утреннему солнышку.
– Василий Иванович, здравствуйте. Вы что так рано? – улыбнулась Машка, радуясь теплому и ласковому слову приятного деда.
– Да какой у стариков сон? И времечко жалко терять. Сколько мне его осталось-то? Вот сижу, смотрю. Вишь, туман? Это к теплу.
Маруся хоть и поспешала, но не смогла оставить деда одного. Плюхнулась рядом с ним и тоже пожмурилась на солнце.
Поняла сразу, что одиноко ему и тошно. Может, устал? А, может, старость проказит. Гнетёт воспоминаниями и понукает близким концом. Никак нельзя стариков одних оставлять. Туго им и муторно порою.
– Деда, вы еще бодрячком! И взгляд у вас молодой, задорный. А уж как смеетесь, так я за вами вслед. Ну, никакой возможности удержаться! – Ну, если и приврала Машка чутка, так кто ее судить станет?
– Вот ты болтушка! – радовался дед красивой собеседнице. – Экая роба у тебя справная. И куртка такая же. И пояс… Эх, прям на зависть. Мань, ты чего с Андреичем собачишься? Вроде умная деваха-то. Ты язык свой эта…засунь поглубже. Мишаня наш в Красных Орлах чутка пупок не надорвал пока все отстраивал. Народу послабление вышло, как он приехал. И деньги, и работа. Ить ни копейки не своровал! Все в село. Ну, можа он где и перегибает, так это от большой ответственности. Дурёха ты. Правда, красивая. Бабы-то наши не просто так раскудахтались. А уж когда ты свет наладила, так совсем ядом изошли. А ты без внимания к ним давай. Наплюй, Мань. Они поймут через время, кто ты есть и какая от тебя польза.
– Я еще ни с кем и не общалась тут. А Волохов… Василий Иванович, я молчать не стану, если что-то неправильное вижу. Я все понимаю, человек он уважаемый, но как есть барин. И это в двадцать первом веке. Тут что, крепостное право? Народ без света сидит, а он меня на фабрику гонит. Вот скажите, это как назвать?
– Снова дурёха. Фабрика нам тот свет и оплачивает. Не будет денег, хрен те, а не свет. Ты, Мань, пойми, Мишане подмога нужна, а не заноса в жо…, ну в смысле помогай, а не лайся.
Машка задумалась. Ей отец говорил, что старый человек всегда более других понимает жизнь и видит то, что по молодости заметить сложно. Маша старалась, но выходило скверно. Все ее заносило куда-то, все против и наперекор. Вот сейчас слова деда Самбреры, как ни странно, легли ей на сердце. Может, сказал с душой, а может, объяснил просто и доступно.
– Чё скуксилась? Я тебе правду, потому как вижу, девка нормальная. С мозгами. И за Альбертика скажу, молодец что перед бабьём заступилась. Он парень правильный. Мать и братьёв тянет.
– Деда, откуда Вы знаете-то? – Маша изумилась.
– От, балда, – засмеялся Самбрера. – Ты ж в селе. А тут все про всех известно. И кто что сказал, и куда пошел, и что сделал. Про тебя вчера все трындели.
– Еще неизвестно, останусь я тут или нет, – Машка опять запечалилась. – Мне Волохов ваш любимый сроку дал два дня. Если не справлюсь, он меня выпинает отсюда.
– Щас прям. Мань, ты ему позарез нужна. Он мастера того искал года два. Ты вон за день почти всё село осветила. Прям ангел хвостатый, – посмеялся дед от души.
– Василий Иванович, значит, помогать?
– А то!
– Так ведь свет людям нужен. И на фабрике нужен. Я по инструкции должна свет в жилые помещения сначала дать.
– Ты инженер или девка сопливая? Я так разумею, успевать ты должна везде. Скумекай, как сделать и там, и тут.
Маша, не будь она слегка в расстроенных чувствах, и сама бы додумалась. Решение простейшее! Запустить Мазура по селу исправлять свои же косяки, а самой пойти на фабрику и выдержать день с Волоховым. И всех делов. Альберт все запомнил и сможет повторить. В этом Машка была уверена на все сто.
– А где тут мост строят? Там, вроде, бетонозаливка сдохла.
– Молодец! Вот прям сразу ухватила. Мань, и где таких растят-то? Идем нето. Покажу.
Поднялся дед с лавки без тяжести и оба легко зашагали к Краснухе.
Глава 4
Мишкина ночь прошла тревожно и рвано. Все снился тот день, когда узнал он о гибели родителей. История печальная. Отец Волохова поднялся в девяностых. Потом ушел в бизнес, а замашки остались: тут попёр против конкурента, там набычил. В общем, врагов было в достатке и тех, которые, как и его папа, поднялись в те же лихие времена. По-старинке встретили конкуренты машину отца и расстреляли. Мать умерла сразу. Отец жил еще сутки. Напутствий не оставил: лежал в коме. А вот наследство Мишке досталось большое, но неудобное.
Ему, восемнадцатилетнему, предъявили отцовские долги. Пугали и пытались «стрясти». Друзья отца помогли парню преодолеть кризис, но от состояния семьи осталась четверть. Впрочем, и этого было много. Старший Волохов хорошо вел дела и не бедствовал, если не сказать – роскошествовал. Дядя Сёма, друг отца, посоветовал Мишаньке пойти в армию, а там, глядишь страсти и поулягутся. Мишка послушался совета и ушел служить. Вернулся в Питер, принял от дяди Сёмы увеличенное состояние и не стал прожигать жизнь, а направил стопы свои в Университет управления. Звезд с неба не хватал, но основное уяснил прекрасно. Потом, опять по совету дяди Сёмы, уехал в область строить свою управленческую карьеру. Оказалось не далеко. Вот от того и пришло решение сменить одну область на другую. Ленинградскую на Московскую. В Московской он недурно поработал, набрался опыта, а уж потом принял предложение управы поехать в Красные Орлы.
Давно уж известно, что кровь не водица. И Мишка частью своей сущности пошел в отца. Решил, что лучше быть первым в Красных Орлах, чем мелкотой пузатой в Московской области. Забавно, что даже если бы Мишаню начали пытать, он бы ни за что не признался, что уехав с глухую деревню, разваленную и разрушенную, он тем самым пытался вернуть долг совести за отцовские неправедные дела. Волохов сам себе редко в этом признавался, почитая все это сентиментальностью и проявлением слабости.
Часто мы стыдимся прекрасных мыслей и хороших дел. Почему? Загадка!
Так вот и окопался ленинградец в селе, вложил часть своего состояния в фабрику, закрутил, завертел и получилось. И глава администрации, и хозяин, и прочее всякое.
Одна беда – не было у Мишки собеседников. Не хотелось бы обижать аборигенов, но взыскательный ленинградец был несколько более притязателен в выборе тем для бесед и людей для общения. Спасением стал Олег Верещагин из соседних Зябликов. Тоже село. Сам Олег – глава администрации Зябликов, москвич, часто приезжал к Мишке на моторке по Краснухе. Они дружили и единомысленничали.
В селе прижился поп Виталий. Выпускник Семинарии. Но Мишане не то, чтобы чужда была религия, а просто не умел и не мог он быть послушным до смирения и самопожертвования.
Туманным утром Мишаня встал с постели, принял душ и зажевал пару бутербродов. Оделся наспех и вышел на Свияжскую. Тут же уловил хозяйским ухом звук. Генераторы не работали за ненадобностью, а вот со стройки моста раздавалось отрадное жужжание бетонозаливки! Мишка бегом помчался, боясь сглазить или проснуться, не досмотрев чудесного сна!
– Сами починили? – Волохов поручкался с бригадиром строителей.
– Не! Девушка утром приходила, красивая такая, ладная. Улыбчивая. Открыла задок и копалась с форсунками. Я ажник глаза выпучил. Малая совсем, а чуйка мужицкая. На слух определила чё и как. Продула форсуны, укрепила всё и звездюлей нам раскатала. Мы смесь не ту крутили. Эта ж с песком уже намешана, а мы еще добавляли. Вот и засорилось все. Теперь все борзо пойдет, начальник. Не сомневайся!
Мишка едва не закашлялся от радости и злости, одновременно.
– И что? В срок доделаете?
– А то! Теперь быстрее пойдет. Стоять не будем. Наверстаем все. А новая смесь быстрее твердеет и вообще… Михал Андреич, а девушка-то ваших будет? Местная? Как звать?
– Тебе зачем? – Мишка глаз прищурил, уже догадываясь о причине интереса молодого еще бригадира, и готовясь защищать склочную Кан от посягательств.
– Так эта… Красивая.
Волохов чуть не сплюнул от злости, но сдержался.
– Заноза она, Вахирев. Ты держись от нее подальше. Всю плешь тебе проест, поверь мне.
Ну, бригадир если и кивнул, то это вовсе не значило, что мечтательность из его взгляда пропала совсем.
– Ну, ладно. Работать надо.
– Вот и работай, – махнул на прощание Волохов и бегом к дому Кан.
Там ее не оказалось. Волохов пошел по улицам, думая, что ослушалась его Машка и принялась нести свет в жилые дома, а не как он приказал – на фабрику. На улице Речной встретил Альберта Мазура. Тот ковырялся в щитке со знанием дела.
– Мазур, здоров. А где Кан?
– Так эта… на фабрике. Утресь меня разбудила, выдала пломбировщик и убежала.
– Понял тебя. Ты что делаешь, Альберт?
– Распределяю поток напряжения и координирую подачу электричества, согласно схеме соединения, – отрапортовал Мазур, чем вогнал Мишку в некий ступор.
Волохов понял, откуда в Мазуровской голове подобные словосочетания появились и уже более не боялся на проводку и электричество. Обдумал эту мысль и слегка обозлился. Снова Кан ему нос утерла. А он ее вчера обзывал всяко и выгнать грозился. А фифа эта за два неполных дня успела столько всего сделать. Если еще с фабрикой сегодня поможет, то так и быть, оставит он ее. Правда, придется сделать внушение и приструнить склочную девицу. Да и причину, по которой столичная штучка приехала в село, тоже надо провентилировать.
Волохов пошел на фабрику проверить как там Кан, дела и работники. По дороге представлялось разное. Вот Машка все спалила и теперь на пепелище бродят куры Бекасовых. Или еще что похуже. Фабрика, правда, оказалась на месте. Генераторы все еще жужжали, это и показало Волохову, что Кан пока не разобралась с электричеством. Сама столичная барышня обнаружилась на столбе! В рабочем комбинезоне весьма впечатляющего покроя, плотно облегающем ее попку. Маша ругалась на мужиков, которые стояли вокруг столба и внимали ей:
– Твою ж, дивизию! Какому ослу пришло в голову присобачить щиток так высоко?! По технике безопасности полная шляпа! Я уже не говорю про умственное развитие! Лучше бы себе к заднице прикрутил! Ходил бы и энергию вырабатывал! – злилась маленькая фифа и злобно прикручивала какие-то проводки.
– Внятно излагаете, мамзель. И на столбе вам самое место. Прямо птичка-говорун! – потешались мужики, разглядывая то, что и сам Волохов.
Ну, мужчины так оценивают женщин. В этом нет ничего обидного или аморального. Инстинкт или тяга к прекрасному?
– Мотя, сейчас эта птичка тебе на голову скинет чё-нить, будешь ходить надутый, как сыч! – Ржали здоровые парни.
Примечательно, что сама Машка смеялась вместе с ними.
– Пусть лучше сама спрыгнет! Я уж подхвачу, не упущу!
– Мамзель, ты к нему не прыгай! У него уже четвертая жена дома. Злющая, что пёс! Давай ко мне, я неженатый! – И так далее.
– Мужчины, а вам работать не пора? Я, конечно, не против компании, но стесняюсь спросить, вам люлей не прилетит от начальства?
– Машенька, ты работай, не отвлекайся. Ну, прилетит и что? За такое не грех и потерпеть. – И пожилой Пронин туда же!
– Здорово, мужики, – внятный голос Волохова прервал шоу.
Парни подобрали слюни и обернулись в руководству, вероятно, ожидая тех самых люлей. Поздоровались бодро, но нестройно.
– Михаил Андреевич, доброго утра, – пропела Кан со столба. – К работе приступила. Проблем много, но я постараюсь до ночи все устранить. По готовности, сообщу.
Субординацию соблюла и на том спасибо.
– И вам не хворать, Марья Сергеевна. Рад, что постараетесь, – поехидничал Волохов.
А народ ждал давешнего шоу с криками и препирательствами. Не дождался и разошелся по рабочим местам. Гнать из под деревянных заготовок для мебели золотую ароматную стружку, творить из досок стулья, столы, шкафы и прочее другое.
– Вам, может, помощь нужна? Или сами надрываться планируете? – Снова неведомое дергало за язык Мишку.
– Да ни боже мой! Какая с вас помощь? Только гвоздик подержать и подать, – не осталась в долгу Машка.
– Вам, Марья Сергеевна, нужно щиток к языку прикрепить. Он у вас, натурально, динамо-машина.
– Вот заметна в вас, босс, купеческая жилка. Все на халяву хотите. Дармовая энергия, это же такой прибыток в хозяйстве.
– На том стоим. Вы бы аккуратнее. Упадете, лечи вас потом даром.
– Какие проблемы? Упаду, отнесете меня в поле и оставите там одну, как и грозились. Как там говорят? Баба с возу – кобыле легче? Это ничего, что я вас с кобылой сравнила, а? – Машка успевала и болтать и работать.
– Так то баба, а вы, простите, нечто среднее. Не она и не он. Выражаясь вашими же словами, не конь и не кобыла, – Мишаня начал закипать, привычно.
– То-то я смотрю, вы уже минут пятнадцать пялитесь на мой зад. Вам нравятся особы неопределенной гендерной принадлежности? – Машка начала говорить пошлости, что явилось показателем и ее нестабильного эмоционального состояния.
– Отчего не посмотреть, когда охотно показывают? Впрочем, интереса ровно на пятнадцать минут. Неприятным фоном идет озвучка пошлого содержания.
Машка собралась уже ответить наглому барину, но во дворе фабрики появились грузчики и дальнейшие препирательства с руководством стали невозможны. Волохов ухмылки себе не позволил, поняв, что Кан хоть и стерва, но его реноме кое-как поддерживает.
– Маша, аккуратнее. Могу прислать кого-нибудь в помощь.
– Спасибо, я справлюсь. Работайте спокойно.
Первые приличные слова в адрес друг друга удивили их самих.
Волохов развернулся и направился к зданию фабрики. Окинул взглядом работников, вдохнул запах древесины. Посмотрел в окно, приметив, что Кан со столба сползла и направляется теперь куда-то во внутренний дворик. Мишке не то, чтобы было интересно, но как-то немного любопытственно. Он и пошел по цеху, заглядывая в окна. Маша шла, торопилась, оглядывалась. Такого серьезного лица, какое было на ней сейчас, Волохов еще не видел, потому и подумал – есть повод для тревоги? А даже если и есть! Сама ввязалась, путь расхлебывает теперь.
– Гора, Жора! – он не успел мысль свою додумать, а язык уже воплотил ее в жизнь. – Пойдите во двор оба. Там мастер новый, помощь нужна. Сорвется еще, собирай ее потом по косточкам.
Два высоких плечистых парня абсолютно одинаковой внешности сложили инструменты и вразвалочку пошли к выходу. У двери ускорились, столкнувшись плечами в проеме. Мишка заметил, что к Кан близнецы подбежали. Психанул, поняв, что появление в селе такой вот девицы может быть чревато. Чем? Догадаться не сложно. Маша была притягательна как женщина. Отличалась от девушек, которые в большом количестве проживали в Красных Орлах и были, мягко говоря, не в тренде. Одинокие молодые девушки, на которых не обращают внимания мужчины – это страшное дело. Много злости, много зависти к более удачливым своим товаркам. А далее по списку, как говорится. Злые слова, клевета, жестокие шутки.
Волохов заглянул в бухгалтерию – та занимала часть второго этажа – и обрадовал дам, что виден уж свет в конце тоннеля и их ненаглядная «одинэска» скоро заработает. Занятно, что часто он в окно поглядывал. Боялся за склочную Кан? Да там впору за близнецов опасаться.
Пока обсуждал с главным бухгалтером документацию, отчетность, пока ставил подписи и печати, утро перешло в день. Народ расселся обедать кто где. Приятнее всего было на толстых бревнах переднего двора. Там и солнышко грело, и запах наичудеснейший. Мишка не пошел к народу, не желая напрягать своим присутствием подчиненных. Остался сидеть в своем кабинете-закутке. Редко он его посещал теперь…
– Машутка! Подь сюды! На ка, ешь. Да ну перестань. Мне жена навертела. Глянь тока и котлеты, и огурья. Смотри, какие пупырчатые. Жёнка моя самые лучшие огурцы маринует в Орлах. Ешь давай, а то худенькая больно, – Пронин угощал Машу так громко, что Волохов услышал и потянулся, невольно, к окну.
Кан сидела в окружении мужчин и улыбалась. Рядом с ней пристроились близнецы, Георгий и Егор Черединцевы, и во все глаза любовались столичной фифой, а она будто и не замечала. Весело трещала с Прониным, угощаясь домашней едой.
– А вот обскажи нам, Мария, с чего тебя к нам занесло? – Вопрос нормальный, да?
Волохов навострил оба уха. Ему самому было интересно, «с чего»?
– Захотелось деревенских яиц и молока, – попыталась Машка уйти от ответа, но ей не дали.
– Ну и приехала бы, купила и домой, а ты работать. – Не отставали мужики.
Маша прожевала «пупырчатый огур» и сказала просто и с легкой грустью:
– Так получилось, ребята. Вот и Василий Иванович расспрашивал вчера. Я вам скажу так же, как и ему. Врать не хочу, а начать все рассказывать пока не могу. Не обижайтесь. Дядя Слава, спасибо вам за огурья и котлеты. Жене поклон передайте, готовит вкусно очень.
Ну, мужики на то и мужики, чтобы прекратить расспросы, когда следует. Вряд ли у Маши получилось бы так легко съехать с темы, будь возле нее женщины.