Лига Вольных Игроков (2 редакция)
- -
- 100%
- +
— Вы очень добры, месье, — сказала она тихим, чуть дрожащим голосом. — Но я не верю в любовь. Я не умею любить.
Эти слова прозвучали как приговор. Не тот вежливый отказ, который он ожидал услышать. Другой. Необратимый.
Он попытался что-то сказать. Но она лишь покачала головой и ушла. Растворилась в толпе.
И он остался один. Наедине со своим бессилием.
Той же зимой она вышла замуж. Он узнал об этом из третьих уст, как узнают о смерти дальнего родственника: некий барон с юга, тихий человек с книгами и трубкой, увёз её в имение, названия которого Огюст Монфор тогда не запомнил, потому что заставил себя не запоминать. Он так и не узнал, что заставило её отказаться от любви, от счастья, от жизни — так он это называл, потому что иначе пришлось бы признать, что она отказалась не от жизни, а от него. Но он запомнил её. Запомнил её глаза, её улыбку, её грусть. И в тот год он придумал Лигу. Он никогда не связывал одно с другим. Он был слишком умён, чтобы связывать.
Второй вечер случился два года назад. Бал во дворце, ничем не примечательный, из тех, что канцлер посещал, потому что отсутствие заметнее присутствия. Он стоял, как обычно, справа от трона, на полшага позади, и смотрел на зал как смотрят на карту. И увидел графиню Плеси, урождённую Тони, жену графа Плеси, Ловкого Руди, о котором в Лиге говорили с уважением, а при дворе — с усмешкой.
Он узнал её. Не лицом, не внешностью — глазами. Теми самыми, большими, тёмно-синими, грустными глазами. Глазами, полными боли. Он стоял и смотрел, и тридцати лет не было. Была та же стена, тот же бал, та же девушка в том же платье, и его сердце, которое он считал давно и надёжно умершим, ударило один раз так, что он положил руку на перстень, будто проверяя, на месте ли он.
Это не могла быть она. Он умел считать. Женщине, сказавшей ему «я не умею любить», было теперь под пятьдесят. Графине Плеси не было и тридцати. Но глаза были те. Глаза не передаются по наследству, сказал бы любой лекарь. Огюст Монфор не верил лекарям. Он верил тому, что видел.
В тот вечер он сделал то, чего не делал двадцать лет: пригласил женщину на танец. Она отказала, вежливо, сославшись на усталость. Он пригласил во второй раз, через час, и она отказала снова, сославшись на мужа, который вот-вот вернётся из карточной комнаты. Он знал, что муж не вернётся: он сам позаботился, чтобы графа задержали за столом. Он подошёл в третий раз. Это была ошибка, и он знал, что это ошибка, ещё делая первый шаг, и всё же шёл, потому что тридцать лет назад он не подошёл во второй раз, и все эти тридцать лет ему казалось, что именно это и было ошибкой.
Она посмотрела на него теми глазами. И сказала громко, не повышая голоса, но так, что услышал весь угол зала, где стояли Совет, посланники и дамы, которым завтра будет что рассказать:
— Третий раз за вечер, Ваше Превосходительство. В Лиге, я слышала, после третьего отказа приходят без предупреждения. Мы ведь не в Лиге?
Кто-то засмеялся. Кто-то — из тех, кто ненавидел его молча двадцать лет, — засмеялся громче, чем следовало. Он поклонился. Улыбнулся. Сказал что-то безупречное, чего потом не мог вспомнить. И ушёл на своё место, справа от трона, на полшага позади, и простоял там до конца бала с лицом, которое не выражало ничего, потому что за тридцать лет он научился держать лицо как другие держат шпагу.
Она ударила его законом, который он сам написал. Она знала правила Лиги — от мужа, разумеется, от кого же ещё, — и выбрала из них то единственное, что било в него, в создателя, в того, кто написал эти правила своей рукой. Никто в зале не знал, что Лига — его. Она тоже не знала. От этого было только хуже: она попала, не целясь.
На следующий день он навёл справки. Это было нетрудно: у него были люди для справок в каждом имении королевства. Баронесса Тони, мать графини, жива, живёт на юге, тихо, никуда не выезжает. Урождённая… Он прочёл имя рода и отложил бумагу. Он знал это имя. Он тридцать лет заставлял себя его не помнить.
И в нём что-то щёлкнуло. Что-то сломалось. Что-то пробудилось.
Это не было любовью. Не было желанием. Это было нечто более тёмное.
Он отметил это, как отмечают на карте ещё один брод, и вернулся к карте.
Карта была одна и та же тридцать лет: Аквилария. Король, который не казнит и трогает парик; наследник, который прячется в нишах; Совет Двенадцати, в котором семерых он держал долгами, троих — тайнами, а двое были стары и хотели умереть в своих постелях; Синод, Суд, гильдии, посланники, границы, за которыми ждали. Главный канцлер был честолюбив. Безмерно, до болезни честолюбив. Но честолюбие его было размером со страну, а не с бальный зал. Ему было мало быть серым кардиналом, закулисным кукловодом, тем, кто стоит справа от трона на полшага позади. Он хотел сесть на трон, и хотел этого не ради трона: он был единственным человеком в королевстве, который знал, как этой страной управлять, тридцать лет управлял ею через слабого короля и устал от посредника.
Путь был один. Наследник должен умереть. Король, раздавленный горем, убитый смертью единственного сына, не сможет править. Он сломается. Он отречётся. Или умрёт. И Совет проголосует так, как он скажет. Всё остальное — способ, а способов у человека, который тридцать лет составляет пары в чёрной книге, столько, сколько имён в ней.
Лига была создана не для этого. Но и для этого тоже: инструмент, который тридцать лет лежал под рукой и ждал работы по себе. Принца он подвёл к ней сам, одним словом на аллее, и год поливал. Оставалось выбрать охотника.
Охотник нужен был такой, чтобы его знал весь двор, чтобы победа его была правдоподобна, а гибель или изгнание — никому не в убыток. Лучший клинок столицы, три отсрочки, пустая четвёртая графа: граф Плеси в этот момент был просто лучшей партией для принца, и любой, кто составляет пары, вписал бы его. Если граф убьёт принца — его изгонят, приговорят заочно; закон Лиги защитит его от плахи, но не от короля-отца, потерявшего сына: Этьен найдёт способ, а канцлер поможет ему найти. Если принц убьёт графа — графиня останется одна, без денег, без защиты. Оба исхода вели к трону.
И был ещё один довод, о котором он не думал головой. Глаза. Синие, грустные, одни на две женщины, отвергшие его дважды с промежутком в тридцать лет, и вторая — при всех. Это не было планом. Это было причиной выбрать эту дорогу из двух одинаковых: вид с неё был лучше. Второй исход вёл к трону мимо той стены, у которой он стоял тридцать лет назад, и безутешную вдову он сумеет утешить, приласкать, приручить — он умел ждать, он умел добиваться своего. Он позволял себе это, как позволяют себе вино за работой: не ради вина. Малая игра внутри большой, и он никогда не путал, какая из них большая.
Именно поэтому он лично проследит за ходом этой, с позволения сказать, «охоты». Он сам станет наблюдателем. Беспристрастным арбитром. Чтобы всё прошло так, как он задумал.
Дичь не знает имени охотника. Это правило он написал первым, тридцать лет назад, и за тридцать лет не нарушил ни разу: на нём держалась вся Лига. На другую ночь после того, как пара была вписана, он пришёл к королю сам, без доклада, и король принял его в халате, без парика, и это был первый раз за тридцать лет, когда канцлер видел его без парика, и он отметил про себя, что король стар. «Ваше Величество, — сказал он, — охотник вашего сына — граф Плеси. Я нарушаю правило, которое сам написал. Я делаю это один раз и ради вас. Об этом должны знать трое: вы, Его Высочество и я. Больше никто — иначе Лига перестанет быть законом». Король был взволнован. Смертельно напуган. И благодарен: канцлер видел, как он благодарен, и это было то, ради чего он пришёл. Двойников, актёров, потайные покои король приказал назавтра сам и думал, что придумал сам. Главный канцлер успокоил его. Заверил, что всё будет под присмотром. Что он лично, Огюст Монфор, проследит за каждым шагом. Что он не допустит гибели принца.
— Огюст, — сказал король, и голос его был голосом отца, а не монарха, — если с ним что-нибудь… Я не переживу. Ты понимаешь? Я не переживу.
— Понимаю, Ваше Величество, — сказал канцлер. И это была единственная правда, которую он сказал в ту ночь. Он понимал. Он на это рассчитывал.
А что же принц Альберт? Этот молодой, избалованный, самовлюблённый юноша, единственный наследник престола Аквиларии. Почему он согласился на эту смертельную игру? Что толкнуло его в объятия Лиги Вольных Игроков?
Двор считал принца игроком. Азартным, безрассудным, уверенным в своей неуязвимости. Двор видел то, что принц ему показывал. Канцлер видел другое. Он видел тщеславие. Безмерное.
Ему льстило внимание. Льстила слава. Он хотел доказать всем, и себе в первую очередь, что он лучший. Что он достоин престола.
Но была и ещё одна причина. Тайная, известная лишь ему самому. И Главному канцлеру, разумеется. Потому что эту причину Главный канцлер и вложил в него, как вкладывают письмо в чужой конверт.
И вот игра началась. Фигуры расставлены на доске.
Оставалось отправить Рудольфу Плеси приглашение на открытый приём во дворце. Приглашение, от которого невозможно отказаться. Он подпишет его рукой короля: перстнем с королевской печатью он пользовался чаще, чем сам король, и перстень ещё не принесли.
Сеть была расставлена. Жертва должна была попасться.
Он сидел у камина в своём кабинете, и огонь ел полено медленно, с той стороны, где оно было суше, и канцлер смотрел на огонь как смотрел на всё: прикидывая, сколько ещё осталось.
«Игра началась», — подумал про себя Огюст Монфор. Он ещё раз проверил каждую деталь своего плана, как проверяют счёт перед подписью. Победа была близка, осязаема и надёжна, как может быть, когда ты всё делаешь сам, но чужими руками.
Перстень принесли за полночь. Слуга в войлочных туфлях положил его на стол рядом с книгой и вышел, не глядя. Канцлер взял чистый лист, написал четыре строки — приглашение графу Плеси на открытый приём во дворце, — прижал к сургучу королевского льва и подержал, пока сургуч не остыл. Потом закрыл книгу. Потом задул свечу. В темноте он ещё некоторое время сидел, положив ладонь на чёрную кожу, как кладут ладонь на живот, где что-то должно вырасти.
Глава 8. Тень Короля
Принц. Утро приёмаЗаписку принесли утром, без подписи, на бумаге без герба, и он прочёл её в нише за гобеленом с вепрем, потому что читать такое в своих покоях было нельзя: «Охотник получил приглашение на приём. Ваше Высочество будет в покоях Его Величества. Двойники расставлены. Арбалет — при вас». Арбалет лежал у него на коленях, дворцовой работы, с инкрустацией, тяжёлый, подарок, принесённый третьего дня тем же путём, что и записка. Альберт держал его как держат вещь, которую подарили и не объяснили, и думал о том, как он здесь оказался. Не в нише — в этом.
Имя он знал. Отец сказал ему его ночью, в кабинете, шёпотом, хотя в кабинете никого не было: граф Плеси. И велел молчать: об этом знают трое, наблюдатель нарушил правило ради тебя, помни это. Альберт помнил. Он подумал тогда, что это, наверное, и есть преданность, и не спросил себя, зачем наблюдателю понадобилось, чтобы дичь знала охотника.
Королевский дворец давил своей роскошью. Принц Альберт, наследник аквиларийского престола, ощущал себя здесь неуловимым. Не быстрым, как ртуть, или ловким, как лесная куница (хотя охоту он любил), а скорее солнечным зайчиком, что пляшет по стенам, — ярким, но эфемерным, не имеющим собственной сущности. Здесь, среди мраморных колонн, упиравшихся в самое небо, под гобеленами, чьи герои взирали на него, живого и негероичного, с молчаливым презрением, среди шелеста шелков и мертвенного блеска драгоценностей, здесь он чувствовал себя лишним. Чужим среди своих. Словно тень.
Он знал каждый угол этого дворца, где можно было спрятаться. В детстве он прятался от нянек, потом от учителей, потом от отца. Ниша за гобеленом с охотой на вепря в восточном крыле; чулан под лестницей музыкальной галереи, где пахло канифолью; крыша оранжереи, куда можно было вылезти через слуховое окно и лежать, глядя на облака, пока внизу его искали с фонарями. Он вырос в этих укрытиях. Дворец учил его прятаться раньше, чем учил править.
Аквилария в эпоху правления Этьена XIV напоминала пышно расцветшую розу: алую, как кровь, и усеянную шипами. Страна, окружённая соперниками и врагами, жила в ожидании удара — в спину или под дых. Летом, когда солнце раскаляло воздух, двор искал спасения в загородных резиденциях, у фонтанов и в тенистых аллеях. Зимой, когда ветер рвал и метал, а снег заносил дороги, жизнь замирала у каминов, которые не могли прогнать пробирающий до костей холод. И балы. Бесконечные балы, на которых все скалили зубы в улыбках, а за каждой улыбкой таился либо кинжал, либо склянка с ядом.
Сам Этьен… При дворе его называли добрым и слабым, и Альберт знал, что при дворе так называют всякого короля, который не казнит. Сын знал другое. Для сына этот старый деспот был воплощением безраздельной власти. Власти, данной, как он сам полагал, Богом. Его слово — закон, ослушание каралось немедленно и жестоко. Двор видел его на приёмах, с бокалом и шуткой. Альберт видел его в кабинете, в семь утра, когда король перечитывал донесения с границ и лицо его становилось таким, каким его не видел никто из тех, кто называл его слабым. Любил ли он сына? Кто ж его, этого самодержца, разберёт. Любил, наверное. Как опытный мясник с нежностью относится к откармливаемому на убой телёнку.
Альберт был словно из другого теста. Не из королевского. Словно лунный свет, случайно просочившийся в этот залитый солнцем мир. Он любил охоту, но не ради трофеев, выставленных напоказ, а ради самого леса. Ради запаха прелой листвы, ради тишины, нарушаемой лишь треском сучьев да криком птицы, ради тумана, стелющегося по земле. Он мог часами сидеть на поваленном дереве, не стреляя, и егеря переглядывались за его спиной и не понимали, а он не объяснял: как объяснить, что ему нравится быть там, где никто не смотрит? Он любил музыку, но не бравурные марши, а ту, от которой сжимается сердце. Чтобы скрипка плакала, а клавесин говорил такое, от чего волосы вставали дыбом. И картины. Не парадные портреты с лицами-масками, а те, где бился о скалы штормовой прибой и молнии прорезали грозовое небо.
А политика. Приторные улыбки, многозначительные взгляды, бесконечные доклады, от которых пухла голова. Альберту хотелось одного — сбежать. Он делал над собой усилие, вникал в дела. Но чувствовал себя так, словно запутался в липкой паутине, и чем отчаяннее пытался вырваться, тем безнадёжнее увязал.
Этьен видел, что сын не боец. И это его пугало. Он не презирал Альберта — он боялся за него. Боялся, что тот, получив корону, не удержит её и спустит в пропасть всё, что было создано с таким трудом. И Этьен, по-своему любя сына, пытался его выковать заново. Закалить, как сталь. Любыми средствами.
— Твёрже будь, Альберт! — гремел его голос, заставляя дрожать хрустальные подвески на люстрах. — Ты будущий король, дьявол тебя побери! Ты должен, ты обязан быть сильным!
И слова эти не столько ранили, сколько душили, как камень на шее. Альберт чувствовал, что не оправдывает. Что он всегда не такой.
Это была не семейная драма, а трагедия из старых хроник. Этьен, одержимый идеей вылепить из сына свою копию, давил и ломал живую душу. А Альберт, задыхаясь от этой любви, из последних сил пытался соответствовать и ломался ещё больше. Мать смотрела на это молча. Королева умела только это — смотреть молча; за двадцать лет замужества у неё отняли всё остальное, и она отдала, потому что так было спокойнее. Альберт любил её и не мог ей этого простить.
Однажды, гуляя по Дворцовому парку, где каждое дерево было подстрижено, как солдат на плацу, Альберт не выдержал. Он выговорился Огюсту Монфору, Главному канцлеру.
А Монфор был тенью Этьена. Всегда на шаг позади. Умный, скользкий, как уж. Он всё знал и всё видел. И король доверял ему безоговорочно. Альберт же не доверял никому, а канцлеру — меньше всех, и именно поэтому выговорился ему: тому, кому не доверяешь, легче сказать правду, чем тому, кого боишься разочаровать.
— Я не знаю, что мне делать, — прошептал Альберт, и голос его предательски дрогнул. — Я стараюсь. Клянусь, я изо всех сил стараюсь. Но я не такой, как он. И никогда не буду.
Монфор слушал. Молча. А его молчание всегда было тяжелее крика: он словно заглядывал в самый тёмный угол твоей души и видел там всю твою слабость.
— Ваше Высочество, — произнёс он наконец, медленно, словно тщательно подбирая слова, — величие не всегда измеряется силой оружия. И не всегда суровостью приговоров. Иногда величие заключается в том, чтобы уметь удивлять. Всех. И себя прежде всего.
Альберт недоумённо уставился на канцлера, не понимая, к чему тот клонит.
— Но что вы имеете в виду?
Монфор помедлил. Словно решался — открыть ли некую страшную тайну или придержать её при себе. А затем произнёс, понизив голос до шёпота, словно опасаясь, что их могут подслушать даже мраморные статуи:
— Есть один путь. Непростой, скажу сразу. Опасный. Требующий всего тебя, без остатка. Это Лига Вольных Игроков.
Слово это, Лига, прозвучало как удар грома. Альберт, разумеется, слышал о ней. Краем уха. Сплетни, шепотки за спиной, чепуха, которую пересказывают скучающие дамы. Но воспринимать это всерьёз?
Монфор не стал ничего объяснять. Не стал уговаривать. Он просто сказал. Бросил зерно в измученную почву. И пошёл дальше по аллее, заложив руки за спину, как ходят люди, которые ничего не сказали.
А дальше началось это. Медленное, мучительное превращение.
Сначала, конечно, Альберт мысленно послал эту Лигу ко всем чертям. Бред! Он принц! Он не имеет права так рисковать жизнью. Это недостойно. Немыслимо.
Он в очередной раз присутствовал на заседании Королевского совета — в душном, насквозь прокуренном зале, где под потолком лениво кружили мухи. Обсуждался вопрос о войне с… да неважно, с кем именно. Этьен, побагровевший, настаивал на немедленном ударе. Альберт, понимая, что война — это не только фанфары, но и кровь и грязь, попытался робко возразить. Его тихий голос потонул в одобрительном гуле. Двенадцать голов кивнули отцу, не дослушав сына. Канцлер не кивнул. Канцлер смотрел на Альберта, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни жалости, а было что-то вроде терпеливого ожидания, как у человека, поставившего капкан и знающего, что зверь придёт. И он остро почувствовал себя никем. Пылью под ногами отца.
После совета Альберт слонялся по дворцу, как неприкаянный, и не мог думать ни о чём, кроме засевшей занозой мысли о Лиге.
Червь сомнения точил его. Любопытство.
Во время одной из своих любимых конных прогулок Альберт случайно (или неслучайно?) встретил в лесу старого, давно отставного гвардейца. Тот был весь в шрамах, одноглазый, но удивительно живой. О нём ходили легенды: говорили, что он участвовал в самых тайных и опасных делах, что он чуть ли не самого дьявола за бороду дёргал. Разговорившись с ним (Альберт всегда находил общий язык с простыми людьми. Это было единственное, за что отец его хвалил, потому что считал полезным), принц осторожно, издалека начал расспрашивать о Лиге. Старик сначала отмалчивался, смотрел угрюмо. Потом что-то в глазах Альберта его тронуло. И он рассказал. Скупо. Но достаточно. Об испытаниях, от которых седели за одну ночь. О славе. О той самой славе, которой Альберту так не хватало.
— Только вот что, парень, — сказал старик на прощание, и Альберт, которого никто в жизни не называл «парень», запомнил это лучше всего рассказа. — Оттуда не выходят. Помни. Оттуда только выносят.
Любопытство, как известно, и сгубило кошку. Оно же подтачивало и душу Альберта.
Лига манила его, как запретный плод.
Однажды вечером, во время очередного, бесконечно скучного бала, Альберт заметил группку молодых аристократов. Те стояли в стороне, оживлённо перешёптывались, то и дело опасливо оглядываясь по сторонам. Альберт сразу понял: речь идёт о Лиге. Он подошёл, сделав вид, что случайно услышал обрывок разговора, и включился в беседу. А те, видя, что сам принц проявил интерес, осмелели и начали хвастаться «подвигами», изрядно преувеличенными, и «победами», сомнительными. И Альберт слушал и завидовал. Чёрной, жгучей завистью. Ему тоже хотелось вырваться из золотой клетки и глотнуть настоящего воздуха.
Он начал представлять себе иную жизнь. Без церемоний и фальшивых улыбок. Где всё по-настоящему. Опасно, да. Но по-настоящему.
И началась внутренняя борьба. Страшнее любой внешней войны, потому что злейший враг — это ты сам.
Поздно вечером, оставшись один в своих покоях, Альберт отправился в дворцовую часовню. Там, в полумраке, он встал на колени и начал молиться. Не как его учили, а по-настоящему. Отчаянно. Он просил — о чём? О знаке? О силе? Он вспоминал слова отца: «Ты должен стать сильнее!» Вспоминал старого гвардейца и хвастливые речи молодых аристократов. И разрывался. Между тем, что положено, и тем, что хочется до дрожи в коленях.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.