Голый хлеб. Роман-автобиография

Глава 2

В Тетуане мы нашли себе жилье: маленький домик по соседству с садом в квартале Айн Хаббаз. Одна-единственная комната. Уборная на улице.

Мать снова стала продавать овощи и фрукты. Это происходило в Транкате. Отец переживал свою безработицу в компании с инвалидами и бывшими бойцами войны в Испании. Все они собирались на площади Фаддан. Некоторые гордились этим, потому что война позволила им рисковать, и у них остались воспоминания о боях, из которых они выходили победителями или побежденными. Каудильо6 они называли промеж собой «Аль-Хадж Франко».

Я же стал рассыльным у наших соседей-испанцев. Моя сестренка Риму уже пыталась ходить, но все время падала. Я играл с ней, мы смеялись вместе до того момента, пока она не обделывалась. Тогда я уходил. Поскольку не мог вынести запаха ее какашек. Время от времени мой отец исчезал на день-другой. Когда он возвращался, то ругался с матерью и часто бил ее. Но по ночам я слышал, как они смеются. Должно быть, они развлекались во время своей возни в постели. Наконец, я понял, что они делали. Они спали совершенно голыми и обнимались. Значит, именно это объединяло их: желание и телесные наслаждения. И у меня тоже, когда я вырасту, будет жена. Днем я ее буду бить. А по ночам покрывать поцелуями и окутывать нежностью. Это некая игра, забавное времяпрепровождение между мужчиной и женщиной.

Мой отец нашел мне работу в кофейне. Он сказал хозяину-калеке:

– Вот мой сын. Вверяю его тебе. Защищай его. Я убью любого из этих пьяниц и наркоманов, если только кто-нибудь посмеет его пальцем тронуть. Ты меня знаешь. Нам, жителям Рифа, терпение неведомо.

– Будь спокоен, Си Хадду. Никто к нему и близко не подойдет.

Я работал с шести утра и уходил за полночь. В конце каждого месяца мой отец приходил к хозяину кофейни. Он устраивался на террасе, пил чай и получал тридцать песет, что составляло всю мою зарплату. Хозяин приглашал меня и заставлял поцеловать руку отца, который говорил мне при этом:

– Я только что получил деньги за твою работу. Да благословит тебя Аллах!

Он не давал мне ни сантима. Потом он исчезал на несколько дней и возвращался мертвецки пьяным. Я слышал, как мать ругает его. Часто до меня долетали слова «пропойца» и «потаскун».

Вот так мой отец эксплуатировал нас. И хозяин кофейни тоже эксплуатировал меня, поскольку я узнал, что есть другие половые, которые получают больше меня. Я решил, что буду обкрадывать любого человека, который будет эксплуатировать меня, будь то даже мои отец или мать. И буду считать воровство законным делом среди этого племени негодяев.

В кофейне было два типа посетителей: те, что приходили сюда днем, и те, что бывали здесь ночью. По воскресеньям они оказывались все вместе и перемешивались. Они расспрашивали друг друга о ночных и о дневных событиях.

Я курил сигареты, а порой, тайком, и трубки с кифом. Когда я выполнял поручение кого-нибудь из посетителей кофейни, тот давал мне немного кифа или полстаканчика вина, или еще самокрутку с гашишем. Меня рвало какой-то зеленой и желтой плесенью. И однажды я заболел. Жизнь показалась мне странной. Болезнь делает одиночество еще более глубоким. Человек с удивлением констатирует, что он любит себя еще больше, когда его охватывает одиночество. Я понял, что я это всего лишь я, и никто больше. Один в зеркале своей души.

Клиенты кофейни всячески поощряли мое желание курить киф или жевать гашиш. Один из них сказал мне:

– Знаешь, в первый раз всегда рвет.

Он был прав. Больше не было никаких болезней, голова больше не кружилась. Когда я в первый раз выпил вина, меня вырвало, и чувствовал я себя хреново. И мне тоже сказали: «В первый раз всегда так». Наркоманы и пьяницы были правы. Они знают толк в том, о чем говорят.

Нельзя сказать, что хозяин кофейни был недоволен моей работой. Больше всего его интересовали деньги. Он тоже употреблял наркотики и напивался. Порой я говорил себе: «Разве для этого мы пришли в этот мир? Нет! Есть ад и рай. По крайней мере, так говорила мне моя мать…»

Бывали ночи, когда я оставался спать в кофейне, прямо на лавках, в другие ночи я находил себе пристанище в испанской булочной. Однажды ночью я увидел, как банда булочников разделалась со своим товарищем Язиди, хохоча, они связали его, заткнули ему рот какой-то тряпкой. Они развлекались, как могли. Один из них стянул с себя штаны, надрочил свой член и стал тереть его о лицо Язиди, особенно яростно тыкая ему в нос. Он проделал то же самое, суя ему то в глаза, то в ноздри свои ягодицы и яйца. И вот так развлекаются мужчины? Я вышел из булочной, обезумев от мысли о том, что со мной могли сыграть ту же шутку, что и с Язиди, а то еще и похуже. Уж лучше дрожать от страха на узкой улочке, чем остаться в руках этих парней. Вокруг меня все только и говорили что об изнасиловании девушек и юношей.

Я стал кем-то вроде члена семьи. Я ел с детьми хозяина кофейни и спал с ними в одной комнате, за исключением тех ночей, когда вино заставляло меня держаться от них подальше. Его жена очень часто наряжалась, надевала кафтан7 и украшения и уходила из дому. Она возвращалась поздно ночью, а порой не приходила совсем. Это была дородная женщина с очень белой кожей. С круглым лицом и огромной грудью, бедра у нее тоже были необъятной ширины. Она все время обильно потела, ее легкие одежды прилипали к коже, точно она только что вышла из воды. Мне случалось разглядывать ее тело и ощущать приятную истому, когда она мне улыбалась. Кроме того, она никогда меня не ругала. Я уже видел, как муж бьет ее, ее и детей, как это делал с нами мой отец, но с еще большим остервенением. Но я видел также, как он целует своих малышей и ласково и нежно беседует со своей женой. А мой отец только кричал и бил.

Мне случалось по целой неделе не видеть родителей. Я отдыхал от них и от их проблем. Я мало спал и худел на глазах. Я заболел. Живот у моей матери снова стал раздуваться. На этот раз я больше не стану сидеть дома, чтобы заниматься с ее младенцем. Эти времена давно прошли. Я вырос и худо-бедно зарабатываю себе на жизнь… Я представлял себе зародыш, который орал в животе у матери. Я слышал его. Болезнь вынудила меня прервать работу в кофейне. Я научился ловить воробьев. Мне удалось смастерить качели в саду: деревянная доска и две веревки. Я качался, и это доставляло мне удовольствие. Мой небольшой член напрягался, следуя этому движению вверх-вниз, вверх-вниз. А еще я научился плавать в неком подобии бассейна, в который собирали воду для поливки сада. Я вставал рано утром, чтобы наворовать фруктов, кур, яиц и цыплят. Я прекрасно знал все гнезда и потайные места в этом саду. Я продавал свою добычу бакалейщикам квартала. Я ощущал, как во мне все сильнее пробуждается мужская сила. Желание это крепло и становилось все настойчивей. Моими самками были лишь куры, козы, собаки, телки… Собачью пасть я удерживал одной рукой при помощи сита. Телок я связывал. А что касается козы или курицы, так кто же их боится?..

У меня болела грудь. Взрослые, которым я говорил об этом, отвечали: «Это половое созревание». У меня болели соски, особенно в момент эрекции. Я открыл для себя мастурбацию совершенно естественным способом. Поэтому меня это ничуть не смущало. Я мастурбировал, воображая себе любые образы и запретные или желанные тела. В тот момент, когда я кончал, я чувствовал точно рану внутри моего члена.

Однажды я взобрался на фиговое дерево и сквозь ветви увидел Асию. Должно быть, Асия была дочерью хозяина этого сада. Она неспешно направлялась к бассейну. Она может увидеть меня и предупредить своего отца, который никогда не улыбался, точно, как мой отец, который, в своей ярости должен был походить на многих других мужчин. Девушка обернулась, словно чтобы увидеть кого-то или что-то, или услышать какие-то голоса. Я обратил внимание на ее глаза, они были черные и огромные. Очень живые. Она почти внушала страх. Если бы я не знал ее, то мог бы подумать, что передо мной настоящая дьяволица. Она тихонько направлялась к бассейну, оборачиваясь время от времени. Чего она боялась? Почему ступала так робко? Почему эти колебания? Почему она шла вот так? Стоя на ступеньке, ведущей к бассейну, она выглядела так, будто была одна-одинешенька в этом мире. Она сняла пояс. Тело ее предстало передо мной во всей своей невинности. Платье распахнулось, точно крылья птицы, которая напрасно пытается взлететь. Оно соскользнуло с ее плеч, и я увидел ослепительно белые груди. Она еще раз обернулась. Я ощутил головокружение, настолько сильным было испытываемое мной удовольствие. Я был восхищен и потрясен. Никогда раньше мое тело не испытывало подобного потрясения. Я дрожал. С дерева упала одна смоква. Еще одну я проглотил одним махом. Смокв в моей корзине сильно поубавилось. Поднялось солнце. Оно было ярко-желтое: точно яйцо, опрокинутое на голубую тарелку. Животные приветствовали это пробуждение. Некоторые из них пели и ворковали. Вдалеке кричал осел, которого мне не было видно. Сказать по правде, я видел лишь ту, которая… раздевалась. Обнаженная Асия. В ее обнаженности мне виделась целая планета: деревья, роняющие листья, мужчины, сбрасывающие одежды, звери, меняющие мех. Обнаженность. Вся вселенная обнажилась. Платье соскользнуло с тела Асии. Совершенно голая. Асия, голая с головы до пят. Дочь хозяина сада была голой! Тело ослепительной белизны. Иссиня черные густые волосы. Крепкие груди. Хорошо очерченные соски. Волосы на лобке были угольно черными. Я почувствовал, что член мой заломило. Она опустилась еще на несколько ступенек. Обернулась. Боль в члене еще больше усилилась. Волосы закрывали ей всю спину. Когда она наклонялась, волосы скользили по ее плечам. Я увидел ее ягодицы, разделенные тонкой ниточкой темных волосков. В рот набежала слюна, во рту был мед. Все тело мое сотрясала дрожь наслаждения. Я чувствовал себя усталым, счастливым на этой ветке смоковницы. Асия продолжала спускаться в бассейн. Медленно, чтобы не поскользнуться на зеленеющей плесени. Она разглядывала воду и сад. Она боязливо и осторожно обливала водой свои груди, живот, лобок. Подпрыгивала на месте. Я спустился с дерева и, гордый собой, снова взобрался и стал ждать. Я с аппетитом ел смокву, позабыв обо всех своих мелких проблемах. Асия плавала, ныряла, играла с водой, точно сирена. Она появлялась и исчезала. Сад наполнялся криками и пением животных. Все было прекрасно. Она играла со своим телом, ложась на воду то на спине, то боком, вздымая ноги над водой и опуская голову в воду… Какое чудо! Какая красота! И я был единственным, кто видел ее.

Дрожа, она вышла из воды, прикрывая одной ладонью грудь, а другой лобок. Пугливая и растерянная. «Ступай, умри, любимая моя!» Она взяла платье, быстро проскользнула в него и исчезла. «Ступай, умри, красавица…!» Итак, ослепительная белизна покинула сад, а я зашелся от нервного безумного смеха. Осел снова принялся кричать. Ночью мне снилась Асия. Обнаженная. То она являлась мне крылатой и взлетала под небеса, то она грезилась мне какой-то двусмысленной сиреной в водах бассейна. Я следовал ее движениям, тела наши переплетались, свивались воедино для нежного сна в глубине вод.

Этот образ долго не покидал меня: тело в самом расцвете юности во всей своей неприкрытой обнаженности. Асия останется в моей памяти. Ускользающий образ и посвящение увиденным в некое таинство.

Позже я пережил ощущение от другого тела, тела Муны, совсем маленькой девочки. Она присела на корточки под деревом. Ее маленькие белые ягодицы и ее лобок, лишенный растительности, были открыты всем ветрам. Я стоял позади другого дерева. Она не могла видеть меня. Странно! Почему лобок у нее розовый и без волос? Почему щель между ляжками открывается так широко во всей своей неприглядности, когда она садится? Эта щель открывалась, точно беззубый рот.

Однажды я случайно увидел нашу соседку, наполовину обнаженной. Я пришел попросить что-то для кухни. Груди ее свисали, живот был толстый и в складках, все ее тело было дряблым и обрюзгшим. Странно! Если у всех женщин тело не так прекрасно, как тело Асии, то женское тело отвратительно, совершенно отвратительно…

Постепенно меня все больше и больше стал занимать мой член.

Мой пенис свербел у меня дни напролет. Он причинял мне боль. Нервный и нетерпеливый. Я ласкал его пальцами, чтобы усмирить его. А он поднимался и раздувался, становясь красным и задыхающимся. Яйца тоже болели, когда мне не удавалось удовлетворить свое желание. У меня перед глазами образ тела, образ Асии. Губы мои касаются ее кожи, ее грудей, она не сопротивляется. Она ласкает меня. Пальцы ее касаются моих губ. Она целует меня в плечо. Наши тела снова сплетаются. Я воображаю сон. Уже виденный сон. Нежное объятие. Я продолжаю переживать этот образ, достигая вершины наслаждения, до полного изнеможения и возврата к реальности.

Я пошел к Асии и все ей рассказал, все, что произошло с того момента, когда она купалась в саду, и до сна. Слегка разозлившись, она стала гоняться за мной. Я бегал быстрее нее, но поддался и позволил ей догнать меня, и мы вместе упали на землю. Я поднялся, чтобы убежать, но она простила меня. Тогда я пригласил ее съесть вместе со мной яйцо вкрутую. В то время я изобрел один очень хороший способ варить яйца. Я заворачивал их в мокрый носовой платок или в газетный лист и, закопав их, разжигал небольшой костер. Еда проще некуда. Яйца, сваренные в тепле земли и несколько фруктов. Я дал ей задремать под деревом, а сам забавлялся, наблюдая за тем, как она спит.

У нее был младший брат. Помоложе меня. Мне доставляло удовольствие оставаться с ним. Мне нравилось чувствовать его тело рядом с моим. Делить с ним еду было для меня чем-то чувственным.

Новая игра: изводить спички коробками. Я садился на край бассейна, брал несколько спичек и, поджигая их, бросал на испуганных угрей. Будучи нетерпеливым ребенком, я чувствовал себя по-настоящему счастливым при виде этой короткой вспышки огня. Несколько спичек вырвались у меня из рук и попали на изгородь из сухого тростника. Я не обратил на это внимания. Я продолжал забавляться до тех пор, пока не услышал какого-то потрескивания. Огонь был прямо за мной. Чтобы потушить его, я бросал все подряд: камни, палки… Я спрятался в конюшне. Крики. Я услышал, как знакомые голоса зовут на помощь. Охваченный паникой, я зарылся в стог сена. Наступила ночь, а я все не покидал своего убежища на скотном дворе. Там была одна корова голландской породы, от которой я не мог оторваться. Я начал гладить ее сосцы, раздувшиеся от молока. Я сосал их как младенец. Она позволила мне сделать это. Так я нашел себе новое пристанище. Днем я бродил по улицам, а вечером забирался в стойло. На третью ночь я попал в ловушку, приготовленную моим отцом, который запер меня в доме и отхлестал ремнем. Соседи выломали дверь, чтобы спасти нас, мать и меня от безумной ярости отца. Тело мое было в крови, у матери был большой синяк под глазом. У меня болело все, и я нигде не находил себе места. Ах, если бы было можно уснуть между небом и землей, прикорнув на облаках!

Спустя несколько дней я вернулся в кофейню. Снова мелкие поручения, киф, вино и маджун. В доме хозяина кофейни я увидел, как его дочь нагнулась, стирая белье, и платье у нее задралось. Она показалась мне старше, чем раньше. В любом случае, она была старше меня. Я долго наблюдал за ней и почувствовал, как во мне зарождается какая-то агрессия против этого тела. То насилие, жертвой которого я был, извращало мое восприятие. Девушка посмотрела на меня, улыбаясь. Ее платье задралось от ветра. Я, не отрываясь, смотрел на нее и думал об Асии, которая, конечно же, была куда красивее, но эта – ее звали Фатима – казалась мне ближе, и доступней. На самом деле, Асия была лишь далеким воспоминанием. Фатима остановилась на мгновение, потянулась, чтобы избавиться от усталости. Ее наполовину обнажившиеся ляжки были достаточно толстыми. Одним жестом она опустила подоткнутый подол, и вид у нее стал пристойный. Я был недоволен, я мысленно представлял себе, как задираю ей платье, а она опускает его, я хлещу ее по щекам, она сердится, а я в отместку поджигаю ее подол. Пламя ползет по одежде, доставляя ей удовольствие. Как прекрасна она была, когда огонь раздевал ее!

Она сказала мне со злостью в голосе:

– Чего тебе надо? Ты что, заснул? Ты на земле или витаешь где-то в облаках?

Я разочарованно протянул:

– В кофейне больше нет сахара.

– В конце концов, ты что, не знаешь, где лежат запасы сахара. Только этого не хватало… Ты сегодня какой-то странный…. Что с тобой? Я, пожалуй, скажу об этом отцу.

Понурив голову, я пошел за сахаром. Я всегда находил предлоги, чтобы войти в дом, когда Фатима была там одна. Так, я раздевал ее с помощью огня, когда мне этого хотелось. Она привыкла к моим предлогам, а я, я понял причину ее напускного дурного настроения. Обмен взглядами и мало слов. Однажды ночью наши тела встретились для тепла и для игры. Они по очереди накрывали друг друга. Я ласкал ее. А в мыслях я воображал себе, как эта нежная рука со всей силы бьет ее. Наши лица, слившиеся воедино. Ее лицо над моим.

Его назвали Ашур. Это был третий ребенок в семье. Моя сестра Риму уже достаточно подросла, чтобы следить за ним и заниматься им.

А я по-прежнему был в том же месте. Однажды вечером, когда стояла хорошая погода, я выпил вина и принял немного гашиша. Я устроился на террасе кофейни и, не двигаясь, долго глядел на звездное небо. Когда я закрывал глаза, в глазах у меня пленницами оставались несколько звезд.

Хозяин толкнул меня:

– Давай поднимайся. Подай стакан воды вон тому господину.

Я смотрел на него, все еще пребывая в своих грезах. Негодяй. Одним движением он погасил все мои звезды.

– А ты сам, почему бы тебе самому не обслужить этого господина? Ты-то здесь для чего…

Он дал мне пару затрещин и плюнул в мою сторону. Я зашелся от нервного смеха. Кто-то из уже обкурившихся клиентов вмешался:

– Ты что, не видишь, что он пьяный и обкуренный.

Это был мой последний вечер в кофейне. Я ушел в сумрак города, а голова моя была полна птиц. Я не боялся призраков, ни человеческих, ни дьявольских. На какой-то темной улице я погнался за неведомым животным. Должно быть, это была кошка или кролик.

Сразу после праздника Аид аль-Кебир8 я поехал вместе с матерью на реку. Она искупалась и вычистила баранью шкуру. Среди ночи я услышал, как она взывает к Аллаху. Она забыла нож у реки. Ни слова не говоря, я отправился к реке и принес нож, который я держал в руке так крепко, словно сражался с каким-то невидимкой. Словно я… Нет! На другом берегу я увидел какой-то силуэт. Призрак. Джинн. Мне говорили, что в схватке с дьяволом, нож может очень пригодиться. Я вонзил его в землю среди травы и, дрожа, преклонил колени. Я упал, будучи не в силах крикнуть или обернуться. Один неверный шаг, один взгляд назад, и я рисковал быть испепеленным молниями, насылаемыми джинном. Так, спотыкаясь, я бежал до самого дома. Сердце мое билось так сильно, что будто билось во всем моем теле. После этого испытания я сильно заболел. В какой-то момент все решили, что мне уже не выкарабкаться. К моему изголовью пришел шейх. Он был известен тем, что изгонял джиннов, которые вселялись в людей. Он приказал моей матери зарезать черного петуха, принести меня и семь раз обойти со мной вокруг пролитой крови.

Когда я выздоровел, я рассказал эту историю моим приятелям. Все они мне поверили. Для взрослых этот «джинн» был всего лишь крестьянином, поздно возвращавшимся к себе домой. Но большинство людей верят в истории с джиннами. Разве те не слуги зла, которое насылает Аллах, дабы наказать людей?

Мой отец не замедлил найти мне работу на кирпичной фабрике. Двадцать пять песет в неделю. Руки мои быстро износились и заскорузли, они были все в ранах и ссадинах от глины. Лицо мое покрылось загаром, а тело окрепло. Оттуда я отправился к горшечнику, где целыми днями таскал глиняные кувшины и блюда. Я вырос. Поскольку я сам получал свое жалованье, то половину отдавал отцу, в оплату за еду и жилье. Я больше не мог возить тачку. Я взбунтовался. Я воспользовался отсутствием отца, чтобы заявить матери:

– Я вам не осел! Только осел проводит всю свою жизнь, таская тяжести.

– Но что ты будешь делать?

– Я знаю, что буду делать.

Мой отец напомнил мне несколько истин во время обеда:

– Здесь бесплатно никого не кормят. Если ты не будешь оплачивать свою долю, то больше не сможешь жить здесь. Тебе это ясно?

Я ответил, опустив голову:

– Согласен.

А про себя я думал: «А ты сам? Разве ты работаешь? Разве не мать зарабатывает всем на жизнь? Разве не она продает овощи на базаре Тренкат?»

Я оставил мастерскую горшечника и купил небольшой ящик чистильщика обуви. Я обходил кофейни и бары. Собирал окурки. Допивал из стаканов и доедал объедки, оставленные на столах посетителями. Я был плохим чистильщиком обуви. Клиенты были недовольны. Я пытался быть таким же проворным, как настоящие профессионалы своего дела, но очень часто щетка падала у меня из рук. Надо мной смеялись, а еще мне завидовали. Я дрался с другими чистильщиками обуви. Я подружился с одним продавцом газет, который, судя по всему, был моим ровесником. Я бросил ящик чистильщика и принялся продавать газету «Диаро де Африка»9.