Вельяминовы. Начало пути. Том первый

Проснувшись от собственного крика, ополоснув лицо ледяной водой, Федор сбежал на двор. Боярин велел седлать коня.

– Пусть в городе посидят…, – он погнал к дороге, ведущей в подмосковную: «Мне спокойней, коли Феодосия рядом».

Предрассветный туман окутывал Красную площадь. Белые стены Кремля словно плыли в нем, окна подернулись влагой, недвижен был спящий город.

Марья рыдала на полу царевой опочивальни. Подойдя к ней, Иван снова ударил девушку по щеке. Подняв заплывшие глаза, закусив губы, Марья замолчала.

– Встань, – приказал он.

Девушка, пыталась прикрыть руками грудь, сдвинуть ноги. Иван развеселился:

– Руки—то опусти!

Марья замерла, избегая царева взгляда.

– Если понесешь, – Иван задумался, – пошли грамоту с Матвеем. До родин отправим тебя в монастырь. И чтобы ни слова никому, а то на колу торчать будешь, поняла?

Марья кивнула.

– Но как же венчание мое?

– Суженого своего спроси, – усмехнулся Иван, – по вкусу ли ему объедки государевы? Пошла вон с глаз моих.

– Что же со мной станет, государь? – Марья потянула к себе разодранную сорочку:

–Мне какое дело? – Иван зевнул:

–Девство свое ты не соблюла, дак то забота семьи твоей. Ежели непраздна окажешься, родишь и ребенка отдашь, а сама в монастырь пойдешь. Ежели нет, тоже в монастырь, но сие твоему батюшке решать. Матвей! – Иван хлопнул в ладоши.

Юноша выступил из—за бархатных занавесей.

– Отвезешь куда надо и вернешься.

Матвей накинул Марье на плечи опашень.

Подождав, пока они выйдут, государь отправился в палаты царицы.

Марья не помнила, как добрались они в усадьбу по сонной Москве. Спешившись на Рождественке, Матвей вскочил обратно в седло.

– Что мне теперь делать? – Марья ежилась под прохладным ветерком.

– Домой иди, – хмуро ответил жених: «Не будет у нас венчания, разные у нас пути, Марья».

– Ты меня государю отдал, Матвей, а теперь бросаешь меня. А ежели понесла я? – крупные слезы покатились по щекам девушки.

– То царское дело, не мое…, – отозвался Матвей: «В монастырь пойдешь. Кто теперь тебя возьмет такую? Недосуг мне с тобой оставаться, в Кремле ждут. Прощай, не поминай лихом».

Марья схватилась было за стремя гнедого. Матвей хлестнул ее плетью, девичьи пальцы разжались. Шатаясь, Марья побрела к дому.

Едва возки из подмосковной въехали во двор усадьбы Вельяминовых на Воздвиженке, как Федор позвал жену в крестовую палату. Боярин запер дверь.

– Молчит Матвей Семенович пока, – он взял в свои большие руки тонкие пальцы Феодосии.

– Слава Богу…, – выдохнула жена.

– Басманов лютует…, – хмуро добавил Федор:

–Я его вывел на ложный след, с недельку он покрутится, но потом опять за свое примется. Боюсь, как бы не спослал он людей в Тверь али Смоленск выведать, не видали ли там Феодосия?

– Может спослать? – Феодосия обняла Федора, сидевшего на лавке, прижавшись к нему всем телом.

– Может…, – кивнул муж: «Ему сие в голову не придет, но царь рано или поздно сообразит. Куда бечь—то к еще с Москвы? На север, али на запад, более некуда».

Из—за двери раздался звонкий голосок:

– Тятя, по’мотри, как Черныш выро’!

Марфа втащила в горницу толстого черного котенка с голубой ленточкой и золотым бубенчиком на шее. Страдальчески свесив голову, котенок вытянул лапы. Федор пощекотал его промеж ушей.

– Ты его откормила, как он теперь ловить мышей будет?

– Он ленивый, – затараторила дочь: «В подмо’ковной мышка пробежит по двору, а Черныш даже глаза не приоткроет».

– Все бы так, – пробормотал Федор.

С улицы донесся стук конских копыт. Степа Воронцов на белом жеребце, поднимая пыль, ворвался в еще открытые ворота усадьбы.

– Федор Васильевич, за ради Бога, поезжайте скорее к нам! Пусть Федосья Никитична травы свои прихватит! Только быстрее, ино с Марьей беда, – донеслось со двора.

– Федор, отойди, свет не засти, – велела Феодосия:

–Не толпитесь здесь, в крестовой сядьте. Мы с Прасковьей потом сойдем…, – бояре застучали сапогами по лестнице.

Степан стоял на коленях подле Марьи, прижав к щеке ее свисающую руку.

–Степушка, возьми детей погулять хоша на реку. Нехорошо, что они без присмотра…, – тихо попросила Прасковья.

Поцеловав сестру в лоб, Степан вышел из светлицы.

–Что у нее горло—то ободрано? – Феодосия осторожно оттирала с лица девушки запекшуюся кровь.

– Вешалась она…, – голос Прасковьи дрогнул: «Я думала, заспалась девка. Пришла ее будить, а она на полу лежит без памяти. Пояс к окну привязала, на сундук встала и прыгнула. Пояс не выдержал, оборвался, а она головой ударилась. С тех пор лежит, ни слова не выговорила».

Феодосия приложила пальцы к девичьему запястью, ощупала ребра.

– Сердце бьется, дышит она. Как очнется, может, и не вспомнит, что с ней было. И кости вроде все целы.

Прасковья приспустила с плеч дочери сорочку.

–Ты сюда глянь.

Феодосия ахнула.

– Плетью ее били. Опашень и рубашка изодраны, исцарапана вся. Окно завесь и засов на дверь наложи…, – велела боярыня.

Она вымыла руки в тазу с горячей водой.

–Параша, ты не смотри. Ежели что, я тебя позову.

Воронцова, прикусив губу, отошла в угол.

– Богородице Дево, – зашептала она, – чтобы хоша живая Марья осталась, молю тебя. Твое дитя тоже страдало, мое не оставь своей защитой!

–Вели, чтоб воды еще закипятили, – Феодосия перебирала мешочки с травами: «Надо отвар сделать. Царапины, ссадины, синяки, сие не страшно, мазью помажу, примочки сделаю и все пройдет, а в сем деле надо чем быстрее, тем лучше».

– Дак разве поможет… – начала Прасковья неуверенно. Увидев мрачное лицо подруги, Воронцова вскинула руку к губам. Женщина мелко закрестилась.

–Ежели понесла, не поможет…, – вздохнула Вельяминова, – и от дурной болезни навряд ли. Однако так сие все равно нельзя оставлять. Сама посмотри…, – Федосья подняла простыню. Кинув один взгляд, Прасковья согнулась в беззвучном рыданье.

– Не время сейчас, Параша, плакать. Надо промыть, снаружи я мазь наложу, а внутри сей отвар и пригодится.

Прасковья обхватила голову руками.

– Помстилось мне, али ожог я видела?

– Не помстилось. Свечой ее палили.

Вымыв и прибрав лежавшую без памяти Марью, Феодосия осталась рядом с девушкой. Прасковья спустилась к мужчинам. Задержавшись на пороге крестовой палаты, она вздохнула:

–Должно, у Михайлы и ране седина была, да я не замечала…, – виски и темную бороду мужа будто побило снегом.

– Степа, – подергал его за рукав младший брат, – а с Марьюшкой что?

– Болеет она…, – мрачно отозвался Степан.

Они сидели на косогоре у Москвы—реки, в костре трещал плавник.

– Выздоровеет она? – раздался голос Марфы.

– С Божией помощью, – Степан поднялся: «Пойдем, на конях покатаемся. Ты, Марфуша, на плечах у меня проедешься, али ногами доберешься?»

– Чай не маленькая я, – буркнула Марфа. Девочка затопала по дорожке впереди троюродных братьев.

—Что же получается? – подался вперед Михайло: «Вечером девка здоровая да веселая уходит почивать, а утром на ней живого места нет и она в петлю лезет. Что ночью случилось? И где? На усадьбе? Чего ж она не кричала?»

–Может, ей чем рот заткнули? – предположил Федор.

– Да кто бы на такое осмелился? – стукнул Михайло кулаком по столу: «Окромя синяков да царапин, есть ли что еще на ней? Может, следы какие?»

Взглянув на жену, Михайло понял, что случилось.

– Не верю, что дочь моя…– он привстал с лавки.

– Ты бы видел ее, – заплакала в голос Прасковья: «Плетью ее били, свечой жгли, словно в пыточном подвале. Разве по своей воле такое бывает?

– Матвей? – раздул ноздри Михайло: «Да я его…»

– Не Матвей, – прошелестел с порога слабый голос: «Не виноват он, батюшка, ни в чем…».

Марья стояла босая, поддерживаемая Феодосией.

– Доченька! – бросился к ней Михайло: «Дак кто сие?»

Марья бессильно обвисла в его руках.

–Только один человек на Москве мог сотворить такое…, – Федор тяжко вздохнул: «Он людскому суду неподвластен».

– Пойду в Кремль, – глухо проговорил Воронцов.

– Куда ты пойдешь? У тебя семья и сын младенец? На плаху своими ногами? – Федор встряхнул сродственника за плечи.

– Дочь мою насильничают, а я должен молчать? Как после сего жить, Федор? – Михайло обвел горницу запавшими глазами: «Ты к нему ближе, дак скажи, отчего он не пришел ко мне?».

– Будет тебе царь к стольнику приходить…, – зло пробормотал Федор:

–Хоша бы пришел, и велел, отдай, Михайло Воронцов, дочь невинную на разврат и поругание, ты бы отдал, что ли? Он взял, не спрашивая, ино нет над ним суда, окромя Божьего.

– Может, царице в ноги броситься? – спросила Прасковья: «Любит она меня, выслушает».

– Даже если и выслушает, поплачете вместе, тем и закончится. Тем паче… – Федор осекся.

– Что?

–Ежели, упаси Боже, Марья непраздной окажется, сие дело государственное. Даже если ты, Михайло, увезешь ее из Москвы, все равно пронюхают.

– Надо сделать так, что не будет никакого ребенка, – невозмутимо произнесла Феодосия: «Выкинула, и выкинула, никто дознаваться не станет. Мало ли баб выкидывает».

Вокруг стола наступила тишина.

– Грех сие, – неуверенно сказал Михайло.

–Лучше рожать от насильника, видеть, как дитя твое от тебя забирают, да потом в монастыре сгнить…, – Феодосия бросила на него сердитый взгляд: «Ежели с умом все сделать, дак ты ее в подмосковную увезешь. С годик посидит в деревне, да и выдашь ее замуж подалече. За Матвея ей теперь идти не след, опасно сие».

Прасковья вдругорядь разрыдалась.

Федор нахмурился.

–Не пойму я, как Марья с царем спозналась? Не бывала она в Кремле. Только если…, – он задумался: «Один человек мог их свести. Поеду к царю, а вы здесь ждите. Вот еще что, Степану ни слова».

– Почему? – всхлипнула Прасковья.

–Потому, что мужу твоему давно за тридцать перевалило, борода у него в седине, и вроде разумный он человек, и то к царю собирался идти, правды искать…, – Федор помолчал, – а Степану осьмнадцать. У парня кровь горячая, не стерпит он сестриного позора.

Вельяминов шагнул вон из горницы.

Царь Иван сидел в трапезной. Анастасия украдкой взглядывала на мужа. С утра, взойдя в ее опочивальню, государь был весел, спрашивал о ее здоровье, шутил, что к Пасхе непременно она родит.

– Может, и понесу…, – пожелала Анастасия: «Трава, что Федосья мне в тайности дала, вроде помогает. Ежели рожу, надо ей подарить перстень али ожерелье, и в матери крестные позвать, пусть она восприемницей станет».

Царь положил перевязанную руку на голову Матвея. Анастасия вспомнила:

–Они на мечах упражнялись, Иван и растянул запястье…, – так ей сказал муж.

Наклонившись к уху отрока, государь шепнул:

–Волосы отрасти, Матюша, не бойся участи Авессаломовой.

Подняв глаза, Матвей застыл. На пороге трапезной стоял его отец.

Иван радушно распростер руки.

–Здрав будь, боярин, проходи, садись, рядом. Дайте место Федору Васильевичу.

– Новости не больно хорошие, государь…, – Вельяминов принял бокал с вином: «Прости, что я о делах говорю, но времени нам терять не след. Ищет Алексей Данилович, да не в тех местах».

Иван зорко взглянул на боярина.

–Инок сей, – спокойно продолжил Вельяминов, – он из Москвы убег. Куда ему бежать было? На запад, иного пути нет. Спосылать бы людей в Смоленск, поспрошать, не видел ли кто его?

–Верно говоришь, – кивнул задумчиво Иван: «Однако не только в Смоленск, но и в Тверь и Новгород надо поехать, оттуда в Ливонию дорога прямая».

Федор заставил себя поклониться:

– Истинно, государь, а мне бы и в голову не пришло. Сегодня же людей пошлем.

–Башкина допрашивайте со строгостью. Хорошо, что правду он стал говорить, однако здесь не он один замешан. Потянете за веревочку, клубочек и распутается…, – усмехнулся Иван.

–Я к тебе, царь, с просьбой пришел, – замялся Вельяминов: «Отпусти Матвея со мной, невеста у него при смерти. Пусть попрощается, может, успеет еще».

– Что стряслось с боярышней? – ахнула царица.

– Утром поплохело ей, государыня матушка,– ответил Федор: «Без движения лежит, язык отнялся, соборовали ее».

Царица набожно перекрестилась.

– Господи, упаси, в таких молодых годах—то.

– Язык, говоришь, отнялся? – Иван настороженно вгляделся в синие глаза Вельяминова.

–Молчит, государь, пропала речь у нее…, – кивнул боярин.

Царь стянул с пальца алмазный перстень.

–Передай Михайле Воронцову, на помин души дочери. Матвей, поезжай да возвращайся, будем ждать тебя.

Избегая тяжелого взора отца, юноша поклонился государю.

До Рождественки сын с отцом ехали молча. Спешившись на дворе усадьбы, Матвей спросил:

– Что с Марьей—то?

–Ты, сын, не говори ничего сейчас. Помолчи лучше, мой тебе родительский совет, – Федор стиснул кулаки: «Посиди в светелке боковой, мы тебя позовем».

Войдя в крестовую, он швырнул перстень на стол.

–Плата за позор дочери твоей, Михайло. Сказал я, что она при смерти, да без языка, дак ты бы видел, как он возликовал. Боится, значит. Хоша и безнаказанно он чинит насилие, но все же боится. Матвея я привез…, – Федор запнулся, – поговорить по—родственному.

Матвей стоял перед столом, опустив голову. Прасковье вспомнилось, как почти три года назад, на Воздвиженке, сидели они в крестовой палате.

–Надо было тогда свенчать их, и дело с концом, – вздохнула боярыня: «Не случилось бы ничего сейчас».

– Как ты мог, Матвей? – Михайло поднялся: «То невеста твоя нареченная, ты который год говорил, что без Марьи тебе жизни нет. И ты своими руками на поругание ее отдал?»

– Вы бы не отдали, Михайло Степанович, коли государь вам приказал? – неслышно ответил юноша: «Жизнь свою и честь за него отдавать надобно».

–Свою жизнь и свою честь отдавай, преграды тебе в сем нет, – сдерживаясь, проговорил Федор Вельяминов: «Но чужими распоряжаться никто тебе права не давал. Что трус ты, Матвей, я сызмальства знаю, но не чаял я, что ты ни совести, ни чести не имеешь».

–Когда царь прикажет тебе жену или дочь отдать, дак посмотрим, сильно ли тебе твоя совесть и честь пригодятся…, – дерзко отозвался юноша.

Федору вспомнились привидевшиеся во сне окровавленные глазницы Марфы.

–Лучше я жену и дочь убью собственной рукой, нежели отдам на поругание. Ты, если бы истинным мужем был, в жизни не дозволил бы царю черное дело сотворить. Как жить дальше думаешь?

– Проживу…, – буркнул Матвей. Вскрикнув, схватившись за разбитый рот, юноша полетел на пол.

–Помяни Господи царя Давида и всю кротость его…, – Федор разглядывал погнувшуюся оправу перстня. Матвей сплюнул к отцовским ногам сгусток крови.

–Вон отсюда, погань…, – велел Федор: «Как помру, за наследством приходи. До той поры дорогу к дому моему забудь. В Кремле с тобой говорить буду, чтобы на людях тебя не позорить, а на порог не пущу».

–Погоди, батюшка, – прохрипел Матвей, – я тебе сие припомню.

– Припомнишь, мерзавец…, – Федор вытолкал сына взашей на двор: «Чтоб духу твоего здесь больше не было».

—Вот что получается у нас, – сняв нагар со свечи, Басманов зевнул: «В Смоленске говорят, что не видели никого, а в Твери, недели через три опосля побега Феодосия, крутился возок не тамошний».

–Где крутился? Куда потом поехал? – пройдясь по горнице Разбойного приказа, Федор отворил ставни. На улице сеял мелкий дождь.

–Возок заметили, а куда он потом делся, неведомо…, – развел руками Басманов: «Как хочешь, Федор Васильевич, но хватит нам с Башкиным цацкаться».

–Ежели его на дыбу вздернуть, дак он околеет…, – недовольно сказал Федор: «Ты его видел, Алексей Данилович, в чем у него душа держится, непонятно. Сдохни он и ниточка оборвется, мы не узнаем, кто у него в помощниках ходил».

– Видно, Федор Васильевич, что ты руками никогда не работал, – рассмеялся Басманов: «Ты острого ума человек, дак и поспрошай Башкина, а что с ним делать, чтобы заговорил он, сие мне предоставь. У нас, окромя дыбы, и другой инструмент имеется».

Преодолев брезгливость, Федор заставил себя похлопать Басманова по плечу.

–Истинно, Алексей Данилович, надежная ты опора престолу, редкий человек так государю послужить умеет.

Ухмыльнувшись, окольничий забежал вперед, открывая дверь боярину.

Марья выздоравливала медленно.

Она сидела в постели, но ходить, даже по горнице, девушка пока опасалась. Днем она вышивала, или слушала чтение Степана о тверском купце Афанасии, сын Никитине, поплывшем за три моря, в далекую Индию. Марья видела не низкое, осеннее небо за окном светелки, а просторы гор, невиданные дома, и ласковое солнце.

Ночью, стоило задуть свечу, приходили сны, где смыкались вокруг заплесневелые стены подвала. В углу тлели огни. Марью раздирала словно рвущая клещами боль. Тяжелая дверь открывалась, через порог переступал он. Сверкали волчьи, желтоватые глаза. Марья ползала на коленях, умоляя пощадить ее. Он, щелкая пальцами, звал кого—то.

Матвей стоял в углу с посиневшим лицом. В окровавленных глазницах извивались могильные черви. Царь подталкивал Марью к трупу: «Сие твой жених, девица! Иль не хочешь теперь взамуж за него?»

На голову с потолка подвала опускался раскаленный докрасна железный брачный венец. Марья просыпалась, крича от боли.

Прасковья, спавшая на полу в горнице дочери, ложилась рядом на лавку. Дочь задремывала в материнских руках, более не мечась в кошмаре, но еще постанывая, словно раненый зверек.

Феодосия приезжала на Рождественку каждый день. Телесные раны у Марьи заживали, но девушка не могла говорить о случившемся той ночью. Стоило Прасковье заикнуться о сем, как дочь отвернулась к стене. Несколько дней Марья и слова не вымолвила.

–Не пытай ее, – советовала Феодосия: «Думаешь, зря она у тебя кажную ночь в слезах просыпается? Дай время ей, она отойдет, тело излечится, а за ним и душа».

Лицо Прасковьи горестно исказилось.

– Мучается она. Может, ежели выговорится, полегчает ей?

Полегчает, да только видно, не настал еще сей час…, – вздохнула Феодосия.

Башкина привели в подвал вечером. Тучи над Москвой разошлись, открыв низкое, холодное солнце.

– Благодать какая, Матвей Семенович! – потянулся Басманов:

–Бабье лето на носу, деревья в золоте стоят. Скоро распогодится, паутинки полетят, по грибы пойдем. В лесу поутру страсть как хорошо! – он взглянул на Башкина:

–Ежели ты честно все расскажешь, завтра сможешь по Москве гулять!

–Даже если и расскажу все, – угрюмо ответил боярин, – сердце Федора захолонуло, – все равно меня в монастырь сошлют.

– Дак что монастырь? – пожал плечами Басманов:

–И в оном люди живут. Ежели отец игумен попадется добрый, мирно живут, вкусно едят. У меня рядом с именьицем честна обитель, тишь в ней, да благодать, так бы и ушел туда на покой. Но нельзя, Матвей, – посуровел окольничий, – ибо я на службе государевой. Не таись, Федор Васильевич записывать будет, а ты все, как на духу, нам открой. Кто греб, кто возком правил, что в Твери видели, куда монах Феодосий делся потом!

В голубых глазах Башкина заплескался страх.

– Говорил я и повторю, что сам все сделал!

– И возком, что в Твери видели, сам правил? – спросил Федор.

– Сам.

– А возок где брал? – наклонил голову окольничий.

– У себя на усадьбе, где Феодосия и держал. Правду я говорю!

– Матвей Семенович, – огорчился Басманов: «Незадача выходит, нет у тебя на усадьбе возка, ни такого, ни еще какого другого».

– Феодосий из Твери в нем дальше поехал, а я домой вернулся.

– На чем вернулся? – спросил Федор: «Пешком шел от Твери до Москвы?»

– Коня купил на базаре…, – Башкин покусал сохлые губы.

– И где оный конь? – поинтересовался окольничий:

–Только не говори, что издох, а то у тебя все одно к одному получается. Отец келарь волею Божией помре, конь копыта отбросил, а тебе удобство выходит.

Башкин молчал, опустив голову.

После бани, устроив Марью на лавке, Прасковья укрыла дочь одеялом.

– Пущай Степа мне почитает, маменька.

– Про Индию? – Прасковья стукнула в стенку к сыну.

Марья закрыла глаза, губы девушки сложились в легкую улыбку.

– Побывать бы там.

Прасковья перекрестила ее.

– Я по хозяйству отойду, и вернусь, как Степа тебе дочитает.

Остановившись на лестнице, Прасковья устало привалилась к стене . Пошла вторая луна, а крови у Марьи так и не появились.

–Прости меня, Господи, ибо сие есть грех великий. Невинную душу загублю своей рукой, но и на суде Божьем ответ держать сама буду…, – Прасковья приказала с утра спосылать на Воздвиженку, за боярыней Вельяминовой.

Басманов обстоятельно уселся за стол.

– Матвей Семенович, руку на дощечку клади. Видишь, в оной кольца железные вделаны, для пальцев твоих. Большое кольцо для запястья. Они на защелках, мы их подгоним, тебе удобно будет. Федор Васильевич, – обернулся окольничий к Вельяминову, – не в службу, а в дружбу, подвинь очаг ближе к столу и решеточку на него пристрой. Очаг у нас ныне переносить можно. Бывало, за каждой иглой не набегаешься.

Кровь отхлынула от лица Башкина, стало оно, ровно мука.

– Ты чего испужался? – изумился окольничий:

–Очаг, оный только ежели ты запираться будешь. Ты нам с боярином и с холодной иглы все расскажешь. Всю, как мы говорим, подноготную…, – он осекся под тяжелым взглядом Вельяминова: «Шутим мы так, боярин».

– Смешно, – сумрачно подтвердил Федор.

– Начнем, благословясь…, – оживился Басманов:

–Левую руку давай, Матвей Семенович, ино надо еще подписаться под словами своими, а после досочки сей писать тебе тяжеленько будет.

Положив левую руку на стол, Башкин взглянул в лицо Федору.

Феодосия отмерила горстью сухую траву:

–Заваришь и давай ей каждое утро и каждый вечер по ложке. Запивать тоже давай, отвар сей горький. Через дня два али три крови и придут. Больше их будет, чем обычно, и тошнить ее начнет, но не пугайся.

Прасковья вздохнула.

– Сказать, что ей? Что, мол, за питье?

– Правду и скажи…, – Феодосия завязала холщовый мешочек: «Чего утаивать?»

– Дак вдруг откажется она. Не силой же ее поить.

– Ты предложи, да и посмотри, что ответит она.

Марья встретила мать улыбкой.

–Получше мне, матушка. Петенька прибегал, – она подняла с кровати игрушечную тележку, – колесо у него соскочило, дак я чиню.

– Что же Степану он не принес? – Прасковья коснулась губами лба дочери.

– Работа тонкая, я лучше сделаю, – поставив колесо на место, Марья вскинула на мать синие глаза. Воронцова кашлянула.

– Помнишь, доченька, несчастье с тобой приключилось?

Девушка отвернулась к стене.

–Как не помнить, коли кажную ночь оно ровно заново приходит. Ты сие хотела спросить или еще какие нехорошие вести есть?

–Понесла ты, Марьюшка.

Кровь отхлынула от лица девушки.

– Утоплюсь, на костер пойду, но отродье его рожать не стану! Велел он грамотцу ему послать, ежели дитя я зачну, дак не бывать сему, лучше смерть!

– Нельзя травы давать, с Михайлой не посоветовавшись…, – Прасковья прибиралась в горнице:

–Надо Марью из Москвы увезти, подальше от царских глаз. Правильно Феодосия говорит, скинула и скинула, но за сии настои на костер взойти можно, ежели донесет кто. Плоть государеву травим.

После второй иглы Башкина без сознания унесли из пыточной палаты.

– Говорил я тебе, Алексей Данилович, что слаб он…, – сердито заметил Федор: «Даже для тисков твоих слаб, вона, как глаза у него закатились. И все равно на своем стоял».

– Дак батюшка, Федор Васильевич, сие только первое испытание…, – засуетился окольничий.

– Первое?

–Ежели преступник на своем стоит, три раза его пытать надо, – объяснил Басманов: «Только если все три раза показывает одно и то же, тогда правду он говорит».

– Завтра ты ему опять тиски приготовил? – нарочито небрежно поинтересовался Федор.

Окольничий покачал головой.

–Надо ему в себя прийти. У его ногти вырваны на двух пальцах, в боли он. Отойдет дня через три, дак продолжим. Я тебе покажу, что у нас еще есть. Мастера у нас хорошие, все в порядке содержим, вместе и выберем, что дальше ждет его.

–Надобно, Алексей Данилович, ответы его привести в порядок. Все переписать, не в таком же виде их царю подавать…, – Вельяминов указал на забрызганные кровью бумаги: «У тебя как с письмом?»

– Не очень, ежели честно, – пожал плечами Басманов: «Подписаться могу, а боле ничего».

– Значит, все на меня ложится…, – наставительно заметил Федор.

–Если бы не ты, Федор Васильевич, я бы и не знаю, что делал…, – заторопился Басманов: «Кости ломать у нас мастеров много, а грамотных нет».

Михайло с Прасковьей сидели при единой свече в крестовой палате.