Новая повесть В. Вересаевa

Из новостей, которыми успели нас подарить за текущий год толстые журналы, особенно выдающийся интерес представляет повесть В. Вересаева «На повороте»[2], закончившаяся печатанием в последней книжке «Мира Божьего».

Собственно в художественном отношении повесть эта не свободна от некоторых недочетов: она не отличается столь художественной законченностью и цельностью, которой отмечены прежние беллетристические произведения В. Вересаева. Законы симметрии и художественной перспективы в ней неоднократно нарушены, отдельные части ее разработаны далеко не одинаково и не равномерно. Автор временами утомляет внимание читателя описанием слишком неинтересных и неважных для развития повести эпизодов и сцен. (Таковы, например, сцена игры в винт, сцена купания в пруду, сцена отыскивания пропавшей лошади). В повести много действующих лиц, очерченных беглыми штрихами, появляющихся лишь затем, чтобы высказать в нескольких фразах свое profession de foi[3] и затем быстро исчезнуть с горизонта читателя. Будучи замечательно глубоким психологом, г. Вересаев не воспользовался всеми средствами, которые дает в его распоряжение его своеобразный талант, и даже психический облик своих главных героев не везде обрисовал достаточно рельефно.

И тем не менее, новую повесть г. Вересаева нельзя не признать за талантливо и ярко написанную страницу из истории современной русской интеллигенции – страницу, рассказывающую о культурном переломе, который в настоящее время переживает известная часть этой интеллигенции.

В качестве «историографа» современной русской интеллигенции г. Вересаев выступал уже дважды раньше, изображая в повестях «Без дороги»[4] и «Поветрие»[5] эпоху девяностых годов. Именно эти две повести положили начало его громадной литературной известности.

Г. Вересаев – в высшей степени серьезный и вдумчивый «историограф» судеб современной интеллигенции. Он – прямая противоположность г. Боборыкину[6], руководящемуся в своих описаниях текущей жизни примером старинных летописцев, то есть отмечающему внешние формы, в которые облекается ход исторического развития, не идущему дальше констатирования самого факта культурных течений, дальше простого изложения предпосылок вновь слагающихся миросозерцаний, дальше перечня новых фигур, двигающихся на исторической авансцене. Г. Вересаев, напротив, подходит к историческим явлениям с философской точки зрения, старается заглянуть в их трагическую глубину, так или иначе, выяснить степень их ценности. В новой повести он изображает момент «поворота» – отказа от строго реалистического миросозерцания, от истины, которой поклонялись в середине девяностых годов, изображает среду интеллигентов, остановившихся на распутье, среду, создавшую те культурные течения, которые нашли себе убежденных проповедников как раз в лице некоторых сотрудников «Мира Божьего».

Но если устами г. Бердяева, изложившего в стройной системе «новое» миросозерцание (см. его статью «Борьба за идеализм»[7]), эти проповедники старались уверить читающую публику, что «новое» миросозерцание является ценным приобретением прогрессирующей жизни, что «идеалистические» элементы этого миросозерцания выражают собой протест против мертвящего «лавочного» филистерства, против культурной буржуазности, заразивших все современное общество, старались уверить, что «борьба за идеализм» ведется наиболее здоровыми членами общественного организма, то, познакомившись с носителями нового миросозерцания, фигурирующими в повести г. Вересаева, читатель вынесет совершенно иное представление о новом «культурном течении».

Вот один из носителей нового миросозерцания, центральный герой повести – Токарев.

Токарев, сын бедного почтальона, с ранних лет принужден был пробивать себе дорогу в жизни собственным трудом: собственным трудом воспитывал себя и свою сестру Таню, прошел гимназический курс, побывал в Петербургском университете, в середине девяностых годов всей душой увлекался широко альтруистическими порывами. В начале повести – он уже сломленный жизненной бурей, уже усталый человек. Хотя по-прежнему он мечтает о всечеловеческом счастье, по-прежнему остается убежденным противником всего «филистерского», но безусловная вера в идеалы его юности им уже потеряна, и мало-помалу эгоистические чувства закрадываются в его душу, мало-помалу его «горячее» сердце охлаждается. «Я вижу, – говорит он в минуту откровенности, – что во мне исчезает что-то, исчезает страшно нужное, без чего нельзя жить. Гаснет непосредственное чувство, и его не заменишь ничем. Я начинаю все равнодушнее относиться к природе, люди все больше отгораживаются от меня толстой непроходимой стеной, хочется жить для одного себя»… Он начинает тяготиться временами тем, что он до сих пор – «бездомный и бесприютный» человек. В нем начинают говорить практические и утилитарные наклонности. Он начинает критически относиться к людям, для которых материальных вопросов совершенно не существует. Он негодует. Он негодует, например, на свою сестру, девушку с самыми светлыми и широкими взглядами на жизнь, за ее упорное нежелание задуматься над своим материальным положением, за ее презрительное игнорирование всех домашних, будничных забот. Он начинает считать поведение ее «невыносимым разгильдяйством».

Заботы о личном благосостоянии все больше и больше подчиняют его себе, умеряют пыл его альтруистических стремлений. Он начинает бояться всего, что может ему угрожать, малейшей опасности. После того как любимая им девушка заставила его, поборовши страх, решиться на смелый поступок – войти комнату, где находился бешеный человек, и, рискуя быть задушенным этим больным человеком, насильно дать ему лекарство, Токаревым овладело самое скверное настроение духа. Он предался самым грустным размышлениям.

«Любовь… Любовь, – думал он, – это нечто радостное и спокойное, несущее счастье; любимого человека хочется оградить от всякого горя и опасностей, хочется нежить его и покоить. Между тем тут она заставила его идти с собой к этому бешеному, и впереди она ждет от него, чтобы он шел на всякие опасности. Мало и того, что он теперь бездомен и бесприютен?..»

Его воображению начинают рисоваться такие картины, от которых он еще так недавно отвернулся бы, исполненный негодования, по которые теперь имеют для него притягательную прелесть. Ему представляется следующая мирная идиллия:

«…Жена – красивая, белая и изящная, летом усадьба с развесистыми липами, белою скатертью на обеденном столе и гостями, уезжающими в тарантасах в темноту; зимой – уютный кабинет с латаниями[8], мягким турецким диваном и большим письменным столом. И чтобы все это покрывалось широким общественным делом, которое бы захватило целиком, оправдало жизнь и в то же время не требовало бы слишком больших жертв»…

Он постепенно начинает сходиться с людьми практическими, с ловкими дельцами, уже осуществившими подобную идиллию.

И в то же время как его сердце охлаждается, как становится все толще и толще стена, отгораживающая его от людей, он начинает проповедовать идеал мелкой будничной работы: заявляет, что ненависть к мелкой будничной работе «тяжелым проклятием лежит на всей истории нашей интеллигенции», а с другой стороны – он ударяется в область метафизики, начинает заниматься решением философских проблем, старается «обосновать» мораль метафизически, по способу неокантианцев, «конструирует в себе разные категории долга».

Обратившись, таким образом, в «идеалиста», он, тем не менее, не переоценивает истинного значения идеализма, а в минуту откровенности обнаруживает связь своего идеализма с «охлаждением» своего сердца и ростом своих эгоистических стремлений.

«В душе я горько смеюсь над собой, почему раньше мне ничего подобного не было нужно. Заметили ли вы, что вообще у людей действующих мораль поразительно скудна и убога. А вот когда человек остывает, тут-то и начинаются у него настойчивые мысли о морали, о долге. И чем дольше он остывает, тем возвышеннее становится его мораль и ее обосновка. Долг, долг. Всегда, когда я говорю или думаю о нем, у меня начинает беспокойно копошиться стыд, как будто я собираюсь начать игру с фальшивой колодой карт».

Так исповедуется «усталый» человек.

«Полный банкрот», – говорит про него другой главный герой повести, Сергей Изворов, который, в свою очередь, является человеком «новой формации».

Сергею, этому юноше с неостывшим сердцем, чужда и практическая жилка и пристрастие к мелкой, будничной работе. Мелкую будничную работу он считает достойной лишь «улиток и муравьев». За утилитарные стремления он прямо ненавидит Токарева. К лагерю «поворачивающих» он принадлежит потому, что стоит за широкую «самокритику», отвергает учение о «железной необходимости», провозглашенной людьми девяностых годов[9], высоко ценит требования и запросы «личности», признает за последней право наслаждаться полнотой «человеческих переживаний».

Очутившись в обществе интеллигентов, идущих «вразброд», в обществе, где было столько «особых» мнений и теорий, сколько было спорящих людей, он в восторге восклицает: «Мысль жива, – работает и ищет… А как несколько-то лег назад: все вопросы решены, все распределено по ящикам, на ящички наклеены ярлыки. Сиди, да любуйся. Ведь это – гибель для учения, смерть!..»

«Все стихийность, стихийность… – возражает он против теории «железной необходимости», еще новый бог какой-то, перед которым извольте преклоняться! На себя нужно рассчитывать, а не на стихийность. Стану я себя отрицать, как же! Черта-с два!.. Будь она проклята, эта стихийность!»

«Дай нам бог только одного, – отстаивает он перед Токаревым идеал личности, основывающейся единственно на своих «потребностях», – эгоизма здорового и сильного, жадного до жизни…

Пускай бы люди начали действовать из себя, свободно и без надсада, не ломая и не насилуя своих наклонностей, тогда настала бы настоящая жизнь»[10].

И он старается жить «настоящей жизнью», старается отделаться от всего того, что на языке одного из ветеранов русской критики называется «аскетическими недугами нашей интеллигенции»[11]. «Почему следует, – недоумевает он, – что нужно давить себя, связывать, взваливать на себя какие-то аскетические ограничения? Раз это – потребность, то она свята, и бежать от нее стыдно и смешно»…

Он дает безграничную свободу всем инстинктивным движениям своей натуры. Он старается изведать сложную гамму ощущений и настроений. Он идет навстречу всему тому, что может доставить ему приятное возбуждение. Он позволяет себе даже изменить такому священному завету русской интеллигенции, как отрицание «чистого искусства» и отрицание «чистой», беспринципной эстетики[12].

Состояние, при котором душевный организм не получает желательных возбуждений, – вот чего боится всего больше Сергей. Скука – вот его главный враг:

«Скука стоит всяких лишений, унижений, длинных рабочих дней и т. п …. «Скучно». Ведь от этого «скучно» люди сходят с ума и кончают с собой, это «скучно» накладывает свою иссушающую печаль на целые исторические эпохи. Вырваться из жизненной скуки – вот самая главная задача современности».

Именно во имя освобождения от скуки Сергей стремится «к живой общественности», а не во имя каких-нибудь широко развитых общественных чувств. «Живая общественность» дорога ему именно потому, что только при условии этой «общественности» – он, его личность, может наслаждаться полнотой жизненных ощущений и человеческих переживаний.

«Я желаю признать себя», – признается он в одной из заключительных сцен повести, – и в этом желании признать себя «вся сущность» поворота, который он совершает. Стремление узаконить до известной степени эгоистические заботы, заботы «интеллигентной личности», которых не хотели признать предшествовавшие поколения русской интеллигенции, стремления придать этим заботам такую же ценность, как и альтруистическим порывам, – вот ключ к пониманию мировоззрения «новых людей», к уяснению сущности нового «идеализма»[13].

Г. Вересаев вскрывает и одну из причин, породивших новый «идеализм», точнее «идолизм», как удачно называет новое миросозерцание г. Богданов[14]. Сергей – больной человек. Он страдает жестоким нервным расстройством. Экзальтационные и депрессивные состояния духа слишком быстро чередуются у него. Все окружающее слишком властно воздействует на него. Его настроением властно распоряжаются даже такие явления, как малейшие перемены температуры. Временами с ним случаются припадки, сопровождающиеся полным исступлением. «Вы живете в тесном мире нервной тоски и безволья, – объявляет ему «банкрот» Токарев, – вы утверждаете, что человек должен действовать из себя, что в таком случае он откроет в себе громадные богатства души, а все ваше богатство заключается лишь в поразительной черствости, самоуверенности и самовлюбленности».

Эти слова для Сергея звучат горькой истиной. Следует добавить только, что самая теория «действия из себя» есть плод отсутствия «душевных богатств», является естественной реакцией больного организма, всегда страдающего усилением эгоистических элементов.

Другой причины зарождения нового культурного течения, причины более общего характера г. Вересаев в своей повести не отметил: он не поставил рост новых культурных течений в связь с ростом интеллигенции как самостоятельной общественной группы, он не указал именно на то, что по мере образования этой группы перед интеллигентами встает вопрос о защите собственных интересов, интересов интеллигентной личности, и что интересы собственной группы начинают уже слишком поглощать внимание некоторых интеллигентов, что некоторые интеллигенты начинают переоценивать значение собственных интересов, что некоторым интеллигентам становится не под силу жить исключительно тем, чем до сих пор жили лучшие русские люди, то есть жить исключительно в сфере широко альтруистических чувств[15].

На фигурах двух интеллигентов, переоценивших значение забот о самих себе, сосредоточивается главный интерес повести г. Вересаева. И потому мы ограничились характеристикой только этих двух лиц. Правда, г. Вересаев противопоставил «двум банкротам», двум «одинаково бедным и больным душою» людям (как называют себя Сергей и Токарев) – двух людей, цельных и здоровых духом, Таню и слесаря Валуева. Но оба последние лица обрисованы лишь самыми общими чертами и играют в повести роль эпизодических фигур.

1

Вересаев Викентий Викентьевич (наст. фамилия Смидович; 1967–1945) – прозаик, публицист, поэт-переводчик. Примыкал к литературному кружку марксистов (Струве, Маслов, Калмыкова и др.), поддерживал тесные отношения с рабочими и революционной молодежью. Большую известность принесли созданные на автобиографическом материале «Записки врача» (1901), посвященные сложным нравственным, социальным и профессиональным проблемам, возникающим перед молодым врачом-гражданином. Его художественный метод характеризуется наличием ярко выраженных публицистических элементов, некоторой заданностью. В целом его творчество отличает правдивость в отображении среды, лиц, а также постановка широких философских проблем.

2

В повести «На повороте» (1901) сделана попытка отобразить процесс идеологического и психологического расслоения интеллигенции.

3

Исповедание веры (фр.) – кредо, изложение убеждений.

4

В повести «Без дороги» (1894) говорится о мучительных и страстных поисках молодым поколением смысла и путей жизни, об обращении за разрешением «проклятых вопросов» к старшему поколению, которое, однако, не в состоянии ответить на этот призыв.

5

Повесть «Поветрие» (1897) отображает полосу общественной жизни России, когда молодежь увлеклась марксизмом и обратилась с пропагандой идей социал-демократии в рабочие массы – на заводы и фабрики.

6

Боборыкин Петр Дмитриевич (1836–1921) – русский писатель, драматург, журналист. Редактор-издатель журнала «Библиотека для чтения» (1863–1865). В 1902 был избран почётным академиком. Автор множества романов, повестей, рассказов, пьес, а также работ по истории западноевропейской и русской литературы. Для произведений Боборыкина характерны перенасыщенность фактическим материалом, обилие персонажей, интенсивная разветвленность сюжета, что позволяет его причислить к представителям натуралистического течения в литературе.

7

«Мир Божий», июнь 1901 г. – Прим. В. Шулятикова. Бердяев Николай Александрович (1874–1948) – религиозный философ. В первой половине 90-х годов примыкал к марксистам, позднее от марксизма отошел. Вместе с С.Н. Булгаковым редактировал философский журнал «Вопросы жизни», был одним из участников сборников «Проблемы идеализма» и «Вехи». В 1922 г. выслан из России. Издавал в Париже журнал «Путь», именовавший себя «органом русской религиозной мысли». Его философия обычно именуется как христианский экзистенциализм или персонализм. Бердяев отстаивал идею свободы, которую он считал предварительным условием всякого существования. Основные труды: «Философия неравенства», «О рабстве и свободе человека». В статье «Что такое идеализм?» Бердяев говорит, что позитивизм как приложение научного метода к знанию безусловно необходим, но как философское мировоззрение, представляется «малоценным».

8

Латания – веерная пальма, с громадными лапчаторассеченными темно-зелеными листьями.

9

Имеются в виду марксисты, отстаивающие историческую закономерность происходящего.

10

Курсив В. Вересаева.

11

«Аскетические недуги в нашей современной интеллигенции» – статья А.М. Скабичевского в журнале «Русская мысль» (1900. № 11).

12

См. сцену, где Сергей восторгается стихотворением Фета. – Прим. В. Шулятикова.

13

Именно к защите законности эгоистических стремлений, к апологии «полноты человеческих переживаний» и сводится та борьба за «идеализм», которую проповедует в своей статье г. Бердяев: об этом подробнее – «Курьер». 1901. № 201. – Прим. В. Шулятикова. Речь идет о статье В. Шулятикова «Критические этюды» (Курьер. 1901. № 201)

14

См. его статью в декабрьской книжке «Образования». – прим. В. Шулятикова. Богданов Александр Александрович (наст. фамилия. Малиновский; 1873–1928) – врач, экономист, философ, политический деятель, ученый-естествоиспытатель. Большевик, глава группы «Вперед», организатор партийных школ в Болонье и на Капри. С 1918 – идеолог Пролеткульта. Выдвинул идею создания науки об общих принципах организации – тектологии, предвосхитив тем самым некоторые положения кибернетики. Организатор и директор первого в мире Института переливания крови. Речь идет о статье А. Богданова «Что такое идеализм?» (Образование. 1901. № 12), которая явилась откликом на вышеупомянутую работу Н. Бердяева «Борьба за идеализм» (Мир Божий. 1901. № 6). Изложенная в статье Бердяева мысль о позитивизме для мониста Богданова была проявлением дуализма познания, где метафизическое познает абсолютное, а научное – относительное. Для Богданова же абсолютное – «абстракция несуществующего опыта», поэтому он определяет позицию Бердяева как «идолизм».

15

О психологии интеллигентов, переоценивающих значение собственных интересов, мы говорили в свое время подробнее, см. «Курьер». № 201. – Прим. В. Шулятикова. Имеется в виду статья В. Шулятикова «Критические этюды» (Курьер. 1901. № 201).