Память сильнее смерти

Он не помнил, как нашёл лопату.

Не помнил, куда шёл. Только твёрдая рукоять в пальцах и глухой стук сердца – будто кто-то бил в барабан, отсчитывая последние удары её жизни и первые мгновения его небытия.

Место выбрал сам – у подножия древнего холма, где росли одинокие серебристые травы, шептавшиеся с ветром.

Здесь не было ни надгробий, ни знаков. Только небо.

Только земля. Только она.

Он копал.

Сначала медленно, будто пробуя почву на прочность. Потом – яростно, не чувствуя боли в ладонях, не замечая, как ногти ломаются, а кожа стирается до крови. Лопата врезалась в землю, выбрасывая комья, словно сердце его рвалось наружу, вырывало из себя всё, что осталось.

Глу-ух… глу-ух… – звук ударов смешивался с его дыханием, рваным, хриплым.

– Ты не должна быть здесь, – шептал он, не поднимая глаз. – Не должна лежать в земле, как все. Ты – огонь. Ты – сталь. Ты – смысл…

Но земля молчала. И он продолжал копать.

Яма получилась узкой, но глубокой. Достаточно, чтобы спрятать её от мира. Достаточно, чтобы никто больше не увидел, как ветер играет её волосами, как солнце касается бледной кожи.

Он вернулся за ней.

Поднял на руки – так же бережно, как когда-то держал в объятиях.

Только теперь её тело не отзывалось теплом, не вздрагивало от его прикосновений. Оно было лёгким. Слишком лёгким.

Как будто она давно готовилась уйти, оставив ему лишь оболочку.

– Я не хотел верить, – сказал он вслух, будто она могла услышать. – Думал, это шутка. Игра. Ещё одна твоя игра…

Но она не улыбнулась. Не усмехнулась. Не бросила колкое слово.

Он опустил её в яму.

Медленно, осторожно, словно боялся разбудить. Расправил складки плаща, уложил волосы вдоль плеч, прикрыл глаза – будто она просто спит.

Но холод её кожи, её неподвижность кричали громче любых слов.

На мгновение ему показалось, что она вздохнёт. Что ресницы дрогнут. Что губы шевельнутся в привычной насмешке:

«Ты слишком чувствителен, Харзак».

Но тишина была окончательной.

Он взял лопату.

Первый ком земли упал с глухим стуком. Второй. Третий. Он бросал землю на неё, на её плащ, на её лицо – и каждый бросок был как удар по самому себе.

– Прости, – прошептал он, когда яма почти наполнилась. – Прости, что не смог защитить. Что не увидел. Что не умер вместо тебя…

Ветер поднялся сильнее, взметнул пыль, ударил ему в лицо, будто пытаясь остановить. Но он не остановился.

Когда холмик был готов, он опустился на колени.

Приложил ладонь к свежей земле. Холодной. Безжизненной.

– Если есть мир за этой землёй… – его голос сорвался. – Если есть место, где ты можешь меня слышать… знай: я не забуду. Ни тебя. Ни твоего смеха. Ни твоих глаз. Ни того, как ты смотрела на меня.

Слеза упала на землю. Одна-единственная.

Он вытер лицо – резко, грубо – и встал.

Вокруг царила тишина. Настоящая, абсолютная. Даже птицы замолчали. Даже ветер затих.

Харзак огляделся.

Мир остался прежним. Трава росла. Небо было синим. Солнце грело.

Но для него всё изменилось навсегда.

Он пошёл, не разбирая дороги.

Степь расстилалась перед ним – бескрайняя, серая, будто выцветшая от времени.

Ветер рвал одежду, бил в лицо, но он не чувствовал холода. Только пустоту. Тупую, гудящую пустоту, которая заполнила каждую клеточку его души.

Он не помнил, сколько прошёл. Часы? Дни? Время не имело значения. Солнце висело низко, бросая длинные тени, а может, это уже была луна – он не смотрел вверх.

Под ногами хрустели сухие стебли травы, камни царапали подошвы сапог. Где-то вдали завыл зверь – тоскливо, протяжно. Харзак сжал кулаки. Звук резанул по нервам, но не пробудил ничего. Внутри всё давно онемело.

– Куда?.. – прошептал он, но вопрос повис в воздухе, не найдя ответа.

Ни цели. Ни смысла. Ни пути.

Только ноги несли его вперёд, словно тело ещё помнило, как жить, даже когда душа уже сдалась.

Постепенно степь сменилась скалами – чёрными, изломанными, будто обломки древнего хребта. Он взобрался на один из уступов, тяжело дыша.

Руки дрожали, но он упрямо цеплялся за камни, царапая пальцы до крови. Боль – хоть что-то реальное. Хоть что-то, что могло напомнить: он ещё жив.

На вершине он остановился.

Перед ним расстилалась долина – тёмная, с редкими огоньками костров. Где-то там жили люди. Где-то там шла жизнь. Но для него это был чужой мир. Мир, в котором больше не было её.

Ветер ударил в спину, будто подталкивая вперёд. Харзак сделал шаг к краю. Посмотрел вниз – пропасть звала, манила тишиной.

– Почему бы и нет?.. – голос звучал хрипло, незнакомо.

Но он не прыгнул.

Вместо этого развернулся и побрёл вдоль хребта, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова.

Подглава. Боль и пустота

Дождь хлестал по крышам, превращая пыль тракта в чёрную жижу. В портовом городе Тарг таверна «Гнилой клык» зияла приоткрытой дверью – словно разинутый рот, готовый проглотить любого, кто осмелится войти.

Харзак переступил порог.

В нос ударил смрад: прокисший эль, жареный лук, пот, кожа, дёготь. В зале – полтора десятка фигур: наёмники, бродяги, оборванцы с тяжёлыми руками и пустыми глазами. Никто не взглянул на него дважды. Здесь каждый был сам за себя.

Он опустился на скамью в дальнем углу. Молчал. Смотрел в стол.

– Чего? – подскочил мальчишка-слуга, юркий, с лисьей ухмылкой.

– Всё, что горит.

Через миг перед ним плюхнулась глиняная кружка. Тёмная жидкость пахла огнём и гнилью.

Первый глоток – как удар в грудь. Второй – как нож в череп. Третий – мир дрогнул, но не смягчился. Боль осталась. Та самая, что грызла изнутри, выжигала нутро: Элеандра.

Он пил.

Вокруг шумели, спорили, хохотали. Кто-то разбил кружку. Кто-то зарычал. Харзак не слушал. Он видел только её: её взгляд, её улыбку, её руку, касающуюся его плеча. «Ты не смог её защитить».

Кружка опустела. Он махнул рукой. Мальчишка налил снова.

На четвёртой кружке в голове зашумело, но тело осталось твёрдым, как камень. Каждый нерв был натянут, как струна.

– Глянь-ка, – раздался голос слева. – Этот ещё держится.

Харзак не повернул головы.

– Эй, ты! – к нему шагнул коренастый, в кожаной безрукавке, с перебитым носом и глазами-щелями. – Ты тут самый тихий? Или самый гордый?

Молчание.

Мужчина хлопнул ладонью по столу:

– Я с тобой говорю, мусор!

Харзак медленно поднял глаза.

– Уйди.

– Что?! – коренастый заржал, оборачиваясь к товарищам. – Он мне «уйди»! Да я тебя…

Он не успел закончить.

Кулак Харзака врезался в его лицо с хрустом, от которого вздрогнули доски под ногами. Коренастый рухнул, как подкошенный.

Тишина. Потом – рёв.

– Убей его!

– Взять!

Трое бросились вперёд. Четвёртый метнулся сбоку с ножом. Пятый – сзади, с дубиной.

Харзак встал.

Не спеша. Не суетясь. Как скала, что начинает двигаться. Вздохнул устало.

Первый ударил – Харзак ответил кулаком в челюсть, и тот рухнул, захлёбываясь кровью. Второй замешкался, и этого мгновения хватило. Третий замахнулся ножом – Харзак перехватил запястье, вывернул, услышал треск костей, швырнул мужчину в стол. Дерево треснуло, кружки полетели в стороны. Четвёртый бросился с дубиной – Харзак шагнул вперёд, подставил плечо, схватил оружие, рванул на себя, ударил лбом в переносицу.

Хруст. Крик.

Пятый, с ножом, замер – в глазах впервые мелькнул страх.

– Ты… ты не человек… – прошептал он.

Харзак не ответил. Шагнул. Схватил за горло. Поднял.

– Я – боль, – прошептал он, и швырнул его в стену.

Кто-то закричал. Кто-то бросился к двери. Кто-то попытался ударить сзади – Харзак развернулся, поймал руку, сломал её одним движением, бросил тело под ноги.

Зал наполнился воплями, звоном разбитой посуды, хрустом дерева.

Он двигался, как тень, как клинок, как кара. Ни одного лишнего движения. Только удары – точные, смертельные. Только хруст костей. Только кровь на мокром от дождя полу.

Когда последний из нападавших рухнул, харкая кровью, Харзак остановился. Внутри – та же пустота. Тот же голос: Элеандра.

Кровь липко стекала по кулаку, капала на доски. Харзак даже не вытер руку – только сжал и разжал пальцы, проверяя, не сломан ли сустав. Нет. Всё на месте. Как всегда.

В таверне повисла тишина. Кто-то хрипел в углу.

Кто-то полз к двери, оставляя на полу мокрый след. Остальные замерли – будто статуи из грязи и пота. Никто не решался шевельнуться.

Харзак медленно обернулся. Взгляд скользнул по лицам: страх, ненависть, тупое непонимание. Для них он уже не человек. Тень.

Чудовище, вылезшее из ночных кошмаров.

– Ещё? – его голос прозвучал тихо, почти ласково.

Никто не ответил.

Он шагнул к стойке. Дерево трещало под его весом. Хозяин таверны – лысый, с лицом, похожим на треснувший булыжник, – отступил, упёрся спиной в полку с кувшинами. Руки дрожали.

– Налей, – Харзак опустил локоть на стойку. Татуировки на плече – извивающиеся змеи – будто ожили в дрожащем свете.

Хозяин сглотнул, схватил кувшин, плеснул в кружку тёмную жидкость. Не эля. Что-то густое, чёрное, как деготь.

– Это… это крепче, – прошептал он.

Харзак взял кружку. Запах ударил в нос – жжёный сахар, смола, что-то звериное.

Он выпил залпом. Огонь прожёг горло, врезался в желудок. Но внутри всё равно оставался холод.

– Ещё.

Хозяин налил. Харзак выпил.

Кто-то за спиной застонал. Он не обернулся.

– Ты… – хозяин осмелел, едва заметно подался вперёд. – Ты не боишься?

– Чего? – Харзак наконец посмотрел на него.

– Что они придут за тобой. За то, что ты сделал.

Смех вырвался сам собой – короткий, сухой, как треск кости.

– Пусть приходят.

Хозяин побледнел. Хотел что-то сказать, но лишь сглотнул и отвернулся.

Харзак поставил кружку на стойку. Та треснула под его пальцами.

– Плата, – он бросил на дерево серебряную монету.

Хозяин не тронул её. Только кивнул на дверь:

– Тебе лучше уйти. Здесь… неспокойно.

– Мне везде неспокойно, – Харзак развернулся, шагнул к выходу.

На пороге он замер. Обернулся.

Зал был в руинах: сломанные столы, разбитые кувшины, тела в лужах крови и эля. Кто-то стонал. Кто-то уже не двигался.

Это не принесло ему ни радости, ни облегчения. Только пустоту. Ту же самую, что грызла изнутри с того момента, как он нашёл её. Элеандру.

Дождь всё ещё лил. Холодный, беспощадный. Харзак вышел под него, не прикрываясь. Вода смывала кровь с рук, но не с души.

Харзак не щурился, не прикрывался – будто и вовсе не чувствовал дождя. Мокрая дорога расползалась под сапогами, превращаясь в чёрную жижу, но он шагал ровно, тяжело, как машина, которую завели однажды – и она идёт, пока не сломается.

За спиной осталась таверна – «Гнилой клык», место, где даже тени казались грязными. Там теперь будут шептаться: «Он один положил десятерых».

Будут врать, что их было больше. Будут добавлять детали – про огонь в глазах, про когти вместо пальцев. Про то, как он смеялся, когда ломал кости.

Он не смеялся. Он просто делал.

Город обступал его со всех сторон – не каменный, а будто вылепленный из грязи и копоти. Узкие улочки, кривые крыши, вывески, свисающие, как дохлые птицы.

Где-то вдали лаяли собаки. Где-то стучал молот – кто-то ещё работал, несмотря на ночь. Харзак свернул в проулок.

Здесь пахло мочой и гнилой рыбой. В нише между домами копошились силуэты – нищие, воры, отбросы. Увидев его, они притихли.

Один, посмелее, протянул руку:

– Дай… хоть что-нибудь…

Харзак не ответил. Только шагнул ближе. Нищий отпрянул, зашипел, как загнанный зверь, и тут же растворился в темноте.

На перекрёстке стоял столб с виселицей. На нём – три тела. Двое уже обглоданы воронами, третий ещё свежий, с синим лицом и высунутым языком.

Харзак остановился, посмотрел вверх.

– Ты тоже ушла… – пробормотал он Элеандре.

Внутри что-то сжалось – не сердце, а пустой комок нервов, который уже не мог болеть по-настоящему. Только ныл, как тяжёлая рана.

Он нашёл ночлежку – дыру в стене с вывеской «Последний приют». Внутри – дым, храп, смрад немытых тел. Хозяин, тощий, как скелет, поднял глаза, увидел его, сглотнул.

– Место есть? – голос Харзака звучал глухо, будто из-под земли.

Хозяин кивнул на дальний угол:

– Там. Но… без драк.

Харзак усмехнулся. Впервые за ночь.

– Я устал драться.

Хозяин не поверил. Но денег взял – две медяшки.

Угол был сырой, с клочьями соломы на полу. Харзак опустился на неё, прислонился к стене. В кармане что-то хрустнуло – он достал смятый лоскут ткани. Её платок. Чёрный, с серебряной нитью по краю.

Он забыл, когда нашёл его – на месте её тела или позже, в грязи?

Прижал к лицу. Запах – едва уловимый, как воспоминание: жасмин и железо.

– Почему? – прошептал он. – Почему ты ушла?

Ответа не было. Только храп соседей, скрип досок, дождь, бьющий в крышу. Он закрыл глаза. Но сна не было.

Только образы: её смех, её рука на его плече. Её глаза – холодные, как сталь, но иногда, редко, тёплые, как огонь.

И потом – её тело на камнях. Белое. Холодное.

Кто-то подошёл.

Харзак не поднял головы, но мышцы напряглись.

– Эй, – голос был хриплым, пьяным. – Ты… ты тот, из «Клыка»?

Он молчал.

– Говорят, ты один положил целую шайку. – Человек шагнул ближе, и Харзак наконец взглянул на него.

Тощий, с жёлтыми зубами, в рваном плаще. Не воин. Не угроза. Просто любопытная крыса.

– Ну, так это… – тот замялся. – Если тебе нужен заработок… есть дело.

Харзак медленно встал. Рост его в этом низком помещении казался чудовищным – он почти касался головой балки.

– Мне не нужен заработок.

– А что тебе нужно? – спросил тощий, неожиданно твёрдо.

Харзак посмотрел на него – долго, холодно. Потом сжал кулак. Татуировка змеи будто шевельнулась на коже.

– Месть.

Тощий побледнел.

– Тогда… тогда, может, тебе всё-таки нужен заработок?

Харзак шагнул ближе, и тощий сразу отступил – спина вжалась в сырую стену ночлежки. Глаза его забегали, цепляясь за каждую тень, будто искали путь к бегству.

– Я сказал, мне не нужен заработок, – голос Харзака звучал ровно, без угрозы.

Но в этой ровности было что-то хуже крика.

– А что тебе нужно? – тощий сглотнул, но не отвёл взгляда. Упрямый. Или глупый.

Харзак помолчал. В голове стучало: «Деньги есть. Сил – больше, чем нужно. А смысла – нет». Он посмотрел на свои руки – огромные, в шрамах, с татуировками змей, будто живые кольца. Эти руки могли сломать шею, поднять бревно, удержать щит под градом стрел. Но не могли вернуть её.

– Ты говорил про дело, – наконец произнёс он, не узнавая собственного голоса.

Тощий вздрогнул, будто не верил, что разговор продолжается.

– Да… да, дело. Платят хорошо. Очень хорошо.

Харзак усмехнулся. Холодно, без веселья.

– И что надо сделать?

– Убрать одного. Не просто убить – показать. Чтобы другие поняли: здесь есть сила, которая не торгуется.

В воздухе запахло железом. Не кровью – предчувствием крови. Харзак закрыл глаза. Перед ним вспыхнули образы: Элеандра на капище, её плащ, пропитанный кровью; её рука, безжизненно упавшая на камень.

– Когда?

– Завтра. На рассвете. У старых складов.

Рассвет едва пробивался сквозь серую пелену туч, когда Харзак вышел из «Тёмного Ворона». Воздух был пропитан сыростью – ночью прошёл дождь, и мокрая земля ещё хранила его следы. Ни души на улицах: город спал, укрывшись в своих каменных объятиях.

Ноги сами несли его к реке. Так, как когда-то она – Элеандра – встречала утро.

Он спустился к берегу по скользким камням, остановился у самой воды. Река текла тихо, почти бесшумно, отражая бледный свет. В её глади плясали блики – то ли от первых лучей, то ли от его собственных воспоминаний.

Харзак сел на холодный валун, сгорбился, уперев локти в колени. Взгляд утонул в воде – и тут же всплыло её лицо.

Элеандра стояла в воде по пояс, её чёрная коса змеёй скользила по плечу. Струйки стекали по коже, подчёркивая изгибы тела, мерцали на груди, на бёдрах. Она запрокидывала голову, и капли, срываясь с волос, падали в реку, как слёзы неба. «Иди сюда, – крикнула она. – Это так очищает».

Он шагнул в реку – и мир сузился до её глаз, до её рук, до дыхания, смешивающегося с утренним туманом.

Харзак сжал кулаки. Пальцы впились в камень. Воспоминания жгли, как раскалённое железо.

– Ты не должна была… – прошептал он. Голос звучал глухо, почти неузнаваемо. – Не должна…

Река молчала. Только вода шептала что-то на своём древнем языке – языке потерь и забвения.

Он сидел долго. Пока туман не начал рассеиваться, пока первые крики торговцев не донеслись с городских улиц. Пока холод не пробрался под кожу, напоминая: он всё ещё жив. А потом поднялся.

Движения были резкими, будто он вырывал себя из прошлого. Развернулся спиной к реке – спиной к призракам – и зашагал прочь.

Харзак замер на пороге заброшенного склада – массивная фигура в проёме, заслонившая тусклый рассветный свет. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный пылью и запахом старого дерева. Где-то в глубине капало – монотонно, как часы, отсчитывающие последние мгновения.

– Пришёл, – раздался голос из полумрака.

Не тощий посредник – другой. Низкий, коренастый, в кожаной броне с заклёпками. В руке – кошель. Он не стал тянуть: швырнул деньги на пол. Монеты рассыпались, зазвенели о доски.

– Половина сейчас. Остальное – когда закончишь.

Харзак даже не дёрнулся, когда кошель ударился о доски с глухим звоном. Монеты брызнули в стороны, словно испуганные жуки. Его глаза – холодные, без блеска – не опустились к серебру. Они впивались в коренастого наёмника, будто два кремневых клинка.

– Подними, – голос Харзака прозвучал негромко, но так, что в складском полумраке он стал единственным звуком, перекрывшим даже монотонное капанье воды.

Коренастый замер. Пальцы его дрогнули на рукояти ножа. Он явно не привык, чтобы кто-то ставил условия ему.

– Что?

– Я сказал: подними. Деньги.

Тишина стала осязаемой. Даже крысы в углах притихли.

Наёмник медленно наклонился, собрал монеты в ладонь. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то – то ли страх, то ли расчёт. Этот не сломается. С ним надо иначе.

– Хорошо, – он выпрямился, протянул кошель. – Возьми. Как положено.

Харзак не спешил. Только кивнул на стол:

– Положи туда.

Кошель лёг на рассохшиеся доски с аккуратным стуком.

– Теперь говори, – Харзак шагнул ближе, и тень его закрыла всё пространство. – Кто он. Где. И почему я должен тратить на всех вас время.

Наёмник сглотнул. Теперь он видел: перед ним не просто боец. Перед ним – человек, который требует уважения.

– Его зовут Велхар. Держит треть портовых складов, торгует живым товаром, прикрывается городской стражей. Вчера его люди вырезали караван купца из Альтара. Всех до единого. Даже детей.

Харзак молчал. Только пальцы сжались – чуть, почти незаметно.

– И ты думаешь, я поверю, что городские стражи не знают об этом?

– Знают. И получают долю. Но Велхар зарвался. Стал слишком жадным. Теперь его надо убрать – тихо, но показательно. Чтобы другие поняли: даже за стеной из серебра можно найти смерть.

Харзак медленно провёл ладонью по татуировкам на плече. Змеи будто ожили под пальцами – их чешуя казалась тёплой, почти пульсирующей.

– Ты сказал «тихо». Но я не умею тихо.

– Я не то имел ввиду. Мы просим… весомо.

Харзак усмехнулся. Впервые за этот разговор. Улыбка вышла острой, как лезвие.

– Хорошо. Говори, где он.

Велхар сидел в своём кабинете – комнате с дубовым столом, бархатными занавесками и запахом дорогого вина. Он даже не услышал шагов. Только почувствовал холод за спиной – и обернулся.

В дверях стоял гигант.

– Кто ты?.. – начал он, но уже понимал: это будет не разговор.

Харзак сделал шаг вперёд.

– Никто.

Велхар рванулся к звонку на столе но рука Харзака оказалась быстрее.

Пальцы сомкнулись на горле, подняли его в воздух, как куклу.

– Ты думал, твоя власть – это золото и стража, – голос Харзака звучал ровно, почти ласково. – Но власть – это когда тебя боятся. А ты… ты просто жирный червь в дорогой одежде.

Глаза Велхара выпучились. Он пытался что-то сказать, но только хрипел.

– Знаешь, что хуже смерти? – Харзак приблизил лицо, чтобы тот видел каждый шрам, каждую трещину в его взгляде. – То, что после тебя не останется ничего. Ни памяти. Ни имени. Только пятно на полу.

Пальцы сжались. Хруст. Тело упало.

Вечерело. Харзак шёл, не выбирая дороги, – широкие плечи рассекали сырую мглу, как нос боевого корабля. Деньги в кошеле тихо позвякивали, но звук тонул в стуке его сапог по булыжнику.

Он свернул в переулок, где пахло мочой и прокисшим вином.

Из-за угла выскочил мальчишка – тощий, с глазами-бусинками. Увидел Харзака, замер, потом резко метнулся назад.

– Стой, – голос Харзака ударил, как плеть.

Мальчишка вжался в стену.

– Я… я ничего не взял! – выдохнул он, дрожа.

Харзак шагнул ближе. Тени легли на его лицо, превратив шрамы в глубокие трещины.

– Где тут можно выпить не отравы?

Мальчишка моргнул, не веря, что речь не о краже. Потом ткнул пальцем вглубь переулка:

– За углом. «Ржавая цепь». Там… там чистый эль.

Харзак кивнул, бросил ему монету. Мальчишка поймал её на лету и исчез, как тень.

«Ржавая цепь» оказалась низкой, тёмной дырой с дверью, скособоченной на одной петле. Внутри – полумрак, запах дыма и пота, несколько фигур у стойки. Хозяин – лысый, с перебитым носом – поднял глаза, увидел Харзака и сразу сглотнул.

– Эль, – Харзак опустил на стойку монету. – И чтобы не из лужи.

Хозяин кивнул, метнулся к бочке. Руки дрожали.

Эль оказался густым, горьким, обжигающим. Харзак выпил залпом, поставил кружку на стол.

– Ещё.

За соседним столом зашептались. Харзак не обернулся. Он чувствовал их взгляды – осторожные, оценивающие. Кто он? Откуда? Сколько стоит его голова?

Один из них – коренастый, с седыми висками – вдруг поднялся, шагнул ближе.

– Ты… – начал он, но запнулся. – Ты ведь тот, кто утром в порту…

Харзак медленно повернул голову. Глаза – два осколка льда.

– Что – в порту?

– Говорят, Велхар… мёртв. И будто это сделал один человек.

Харзак усмехнулся. Не ответил.

Коренастый сглотнул, но не отступил.

– Если это ты… то ты либо безумец, либо гений.

– А ты кто, чтобы судить? – голос Харзака прозвучал тихо, но так, что остальные замолчали.

– Я? – мужчина выпрямился. – Я – тот, кто знает цену крови. И знаю, что за твою голову уже назначена награда. Пятьсот золотых.

В таверне стало тихо. Даже огонь в очаге будто притих.

Харзак медленно поднял кружку, допил эль. Поставил её на стол с аккуратным стуком.

– И что?

– Кто найдёт убийцу, получит золото. И покровительство. – Коренастый наклонился ближе. – Но я знаю: если это ты, то просто так не сдашься. А значит… можно договориться.

Харзак встал. Его тень накрыла стол, как плащ.

– Договориться? – он наклонил голову. – О чём?

– О том, кто будет следующим.

Смех Харзака разрезал тишину – короткий, сухой, как треск ломаемой кости.

– Ты предлагаешь мне работать? После того, как твой мир швырнул мне деньги на пол?

Коренастый побледнел. Понял, что сказал лишнее.

– Я не…

– Молчи. – Харзак шагнул к двери. – Если хочешь жить, не ищи меня.

Он вышел, оставив за спиной тяжёлый взгляд коренастого и шёпот остальных.

Харзак зашел на постоялый двор «Тёмный Ворон» – место, где пересекались пути контрабандистов, наёмников и тех, кто искал убежища. Хозяин, одноглазый ветеран по имени Грим, встретил его настороженным взглядом.

– Комната с видом на улицу, – хрипло бросил Харзак, не тратя слов на приветствия.

Его голос звучал как раскат грома, заставляя посетителей обернуться.

Грим медленно кивнул, оценивая массивную фигуру гостя. Он знал, что такие, как Харзак, не приходят просто так.

– Есть такая, – процедил он, доставая ключ. – На втором этаже, окно выходит на главную площадь. Но цена вдвое выше обычной.

Харзак молча бросил на стол тяжёлый серебряный слиток. Грим жадно сглотнул, но взял оплату, не задавая вопросов.