Зенитная цитадель. «Не тронь меня!»

В проектно-конструкторском бюро Бутаков впервые услышал, что объект строительства – плавбатарею условно назвали «Квадратом». За кульманами и чертежными досками рождалось то, что должно было стать плавучей зенитной батареей. Рождалось, как и положено, в муках. Бутаков стал свидетелем жаркого спора главного инженера завода Кривчика и главного строителя плавбатареи Лозенко, где быть главному командному пункту: на верхней палубе или под палубой.

«Данные о воздушной обстановке будут поступать от радарной установки по радио, будут наноситься на планшет, а находиться сам планшет и люди, управляющие боем, должны в спокойной обстановке. Во всяком случае, укрытые от осколков. Это дело новое, и его, Феликс Иванович, надо понять», – напористо говорил Лозенко.

Кривчик, среднего роста брюнет, в белой рубашке с закатанными выше локтей рукавами, резко возражал: «Да вот стараюсь вас понять, но не могу! Какое управление по радио? Корабль, «Квадрат» этот, в море, за десяток миль, и его атакуют самолеты. Его атакуют, понимаете? Какое тут радио? Надо, товарищ Лозенко, все учесть, а не только то, что будет он стоять на своих якорях как наблюдательный пост и докладывать, куда и как идут немецкие самолеты. На войне сторонних наблюдателей нет! «Квадрат» будут бомбить, будут стараться потопить, а значит, самолеты врага будут летать над самим объектом. Какое ж тут радио?! Мы и от голоса, от команды не всегда еще четко вести бой умеем. Командный пункт должен сам все видеть, а значит, должен быть наверху».

Бутаков слушал, посасывал пустую трубку. Задумался. Действительно, кто же прав? Работать планшетистам на верхней палубе нельзя, а под палубой командир ничего не увидит… Бой с воздушным противником – особый бой.

В спор включились двое специалистов зенитных устройств. Точнее, они не спорили, а неторопливо, обстоятельно изложили суть, основы современных требований для корабельных пунктов противовоздушной обороны.

После недолгого обсуждения приняли решение: ГКП разместить под палубой и передать ему функции общего и главным образом контроля дальней воздушной обстановки, контроль проходящих мимо «Квадрата» целей, а в боевой рубке и на мостике иметь все необходимое для управления боем в ближнем бою, при непосредственной атаке «Квадрата» самолетами.

В КБ было душно. Задернутые светлые шторы спасали от прямых лучей южного солнца, но уж никак не спасали от духоты. Бутаков вытер шею и лицо платком. С удовлетворением подумал, что, судя по всему, никого из кораблестроителей торопить не придется и грозное имя адмирала Октябрьского останется в душе, как символ особого доверия к нему, Бутакову, и не больше. Торопить же Бутакову придется только себя. Чтобы не отстать, быть в курсе всех дел.

– Может, помощь моя в чем-то нужна, Феликс Иванович? – спросил Бутаков Кривчика.

– Помощь? Безусловно, товарищ Бутаков, нужна. Пометьте, пожалуйста, крайне необходим большой дальномер – у нас на складах его нет – раз. Нужна опорная броня для… – Кривчик стал загибать пальцы. Он бы загнул их, наверное, на обеих руках, но на счете «шесть» Бутаков остановил его:

– Стоп, стоп, Феликс Иванович! Не все сразу, только самое необходимое. Да и не все я могу… Лицо я, как вы знаете, неофициальное, хотя кое-какие полномочия от командующего имею. Постараюсь помочь. Похожу по тылам, побываю на артскладах, в учебный отряд загляну – у них хорошая техническая база…

На том и порешили. Бутаков постоял за спинами чертежников: на ватмане уже выявилась палуба, на ней – кружки, квадратики какие-то… «Что тут у вас?» – «База под стотридцатки». – «Сколько их будет?» – «Два орудия». – «А здесь зенитки?» – «Да, калибра 76 миллиметров». – «Четыре не мало?» «Больше – не получается – надо еще разместить четыре 37-миллиметровых автомата, счетверенные пулеметы, прожектор…» Бутаков удивленно повел головой – действительно, плотно. Такая зенитная силища на сравнительно небольшой площади…

Бутаков заспешил в штаб тыла.

На пирсе, возле дока, стояла в двухшереножном строю группа краснофлотцев, и молодой лейтенант что-то зачитывал им из блокнотика.

Бутаков еще раз с удовлетворением ощутил подспудную властную силу приказа командующего флотом. «Пошло дело! Морячки прибыли. Возможно, будущий экипаж…»

На следующий день, с утра, Бутаков направился на Корабельную сторону, в учебно-артиллерийский отряд.

Небо опрокинулось над городом и бухтой безоблачное, нежно-голубое. Оно еще не успело поблекнуть и выцвести от неумолимо усиливавшегося зноя: природа – точнейший механизм – уже запустила на небосвод солнце и постепенно увеличивала его высоту и накал…

Возле столба, на середине которого недавно укрепили черный раструб громкоговорителя, Бутаков остановился. Послушал последние известия – сводку Совинформбюро.

На Северном фронте наши войска успешно противостоят немецким и финским дивизиям, стремившимся с ходу захватить Мурманск. Наступление гитлеровцев на мурманском участке остановлено…

Под Смоленском идут тяжелые оборонительные бои…

Войска генерал-полковника Кузнецова отбивают атаки фашистских войск на перекопских позициях, прикрывают Крым с севера…

«Вот, сволочи, лезут… Когда же наконец их остановим?! Может, не успели еще наши главные силы развернуться? Пора бы…» Как всякий военный, Бутаков в меру своей осведомленности, в меру кругозора своего оценивал происходящие события и при этом исподволь все чаще ловил себя на мысли, будто лично он в какой-то мере был виноват в том, что на фронтах происходит отступление и что немцев никак не могут остановить и побить…

«Надо бы как-то активнее флоту включиться в боевую работу. Поменьше нести береговой дозор, побольше поддерживать наши войска… Ну, хотя бы на побережье, под Одессой…»

Понимал, что горячится. Знал ведь, что флот занят делом – готовится к решающим боям – и свое слово еще скажет. Знал, что три наших лидера еще в июне совершили артиллерийский набег на румынский порт Констанцу, подожгли его, но на минах подорвался и затонул один наш эсминец, другой получил повреждение… Так что горячиться, без надобности рисковать кораблями нельзя. А на сухопутье, в Белоруссию, на Украину, туда, где происходят сейчас решающие сражения, корабли не двинешь. Надо ждать и быть готовыми…

В учебном отряде Бутаков прошел по классам, но ничего подходящего для плавбатареи не приглядел. Во дворе же неожиданно для себя обнаружил большой броневой щит от морского орудия Е-13. Обрадовался: что может быть лучшей основой для боевой рубки? Приварить к ней броневые листы, удлинить – и рубка! Но как доставить драгоценную находку с высокой горы, по узеньким переулочкам, через широкую Северную бухту к месту стоянки отсека? Ведь надо организовать целую экспедицию. Понадобятся люди, кран, специальная автоплатформа, машина для буксировки. И мало ли еще что потребуется. Где все это найти?

С невеселыми мыслями вернулся Бутаков на тральщик, где в одной из кают он временно жил. После ужина решал поговорить с людьми, рассказать им о своей находке: авось сообща что-то и придумают. Встретился с моряками, потолковал о ближайшей задаче… Старшины поскребли затылки, задумались. Да, задачка… Потом поднялся старшина 1-й статьи Гуленко, рослый расторопный парень:

– Товарищ капитан второго ранга, знаю я этот щит. Мы, когда учились в отряде, в нем лопаты, голики, швабры хранили. Выделите мне десять матросов, и все сделаем.

Пояснять что-либо Гуленко не стал. Есть такие люди: пока дело не сделано, не решено – предпочитают помалкивать. Бутаков это знал и расспрашивать, что задумал старшина, не стал.

Пошел к командиру тральщика. Тот под ответственность Бутакова сразу назначил одиннадцать человек. «Учтите, Григорий Александрович, только на одни сутки. Своих дел – во!» – провел он ребром ладони по горлу.

На следующий день Гуленко с группой старшин и матросов направился на буксире на Корабельную сторону. Бутаков чувствовал себя неуютно, не удержался, спросил перед самым отъездом у Гуленко:

– Может, помощь моя нужна? Может, я нелишний?

На что старшина, хитровато щурясь, ответил:

– Вы для нас, конечно, нелишние… Однако будет лучше для дела, если мы все сами… Не беспокойтесь, товарищ капитал второго ранга, – флотский порядок будет!

Бутаков теребил бороду. Смотрите, мол, ребята… Пошел по своим делам – «выбивать» дальномеры и прочее корабельное оборудование, которое имел в виду главный инженер Кривчик.

Прошел день, прошла ночь. От Гуленко никаких известий не поступало: его группа на тральщик не возвращалась. Истекали сутки, и командир тральщика за утренним чаем многозначительно спросил Бутакова, едет ли он сегодня на Корабельную. Намек был ясен, как ясно и то, что командир тральщика был в высшей степени деликатным человеком. «Еду», – коротко ответил Бутаков.

«Что ж, попытка – не пытка, – успокаивал он себя. – Досадно только, что Гуленко так уверенно обещал и не выполнил. Практически он выключил меня из дела… Да и я хорош… И все же почему нет доклада хотя бы о неудаче?»

Катер шел по Северной бухте. Бутаков, нахмурившись, глядел на воду. Каково же было его изумление и радость, когда, рассеянно взглянув на встречный буксир, он заметил, что тот тащит за собой стотонный кран с орудийным щитом «в зубах»!

Бутаков сдернул с головы фуражку и, совсем как юный лейтенант, замахал ею встречному буксиру. Молодец Гуленко! Ай да молодец! Орлы, а не матросы! Вот уж действительно удалые головы, золотые руки! Стоявшие рядом с Бутаковым морские командиры и пассажиры катера недоумевали: чему так радуется капитан 2-го ранга?

…Едва окунулся Бутаков в дела-заботы по строительству плавбатареи, как вышел новый приказ: его назначили командиром дивизиона кораблей Новороссийской военно-морской базы. Назначение радовало и отчасти огорчало. Радовало тем, что наконец-то ему доверен самостоятельный боевой участок работы – корабли, люди. Огорчало, что Новороссийск по сравнению с Севастополем был более «тыловым» портом и уж, во всяком случае, от него до сражающейся Одессы, в которую из Севастополя регулярно ходили корабли, расстояние было куда большим. Да и сам Севастополь оставлять было жаль… Хотелось последние в Севастополе дни провести на морзаводе, а тут так некстати дали новое поручение, пришлось работать на кораблях ОВРа.

Бутаков уже знал, что на плавбатарею назначен какой-то командир-зенитчик с линкора «Парижская коммуна», и было совсем не безразлично, кому доверили плавбатарею. Ревнивое чувство узнать, кто он, командир плавбатареи, побуждало Григория Александровича искать встречи.

Закрученный делами и заботами строительства «Квадрата», Сергей Мошенский даже несколько растерялся, когда на палубе лицом к лицу столкнулся с капитаном 2-го ранга Бутаковым. С Бородою, как называли его на флоте.

Бутаков протянул руку, спросил, точно убеждаясь, что не ошибается:

– Командир плавбатареи?

– Командир плавбатареи старший лейтенант… – по-уставному спрессовал свое представление Мошенский.

Он сразу произвел хорошее впечатление на Бутакова. Рослый, крепкий, чувствовалось – кадровый командир. Серые, точно подведенные копотью и гарью, глаза внимательно смотрели на Бутакова из-под козырька фуражки: еще бы, Сергей Мошенский столько слышал о старейшей флотской династии, а главное – перед ним стоял автор идеи создания плавбатареи!

– Рад, очень рад! – крепко пожал руку командира плавбатареи Бутаков.

Они стояли на палубе «Квадрата», среди кабельных бухт, металлических балок и броневых листов, среди работающих и снующих людей. Бутаков, взяв Мошенского под локоть, пригласил спуститься на пирс: там шума меньше, можно будет спокойно поговорить.

Бутакову хотелось узнать о командире плавбатареи хотя бы главное. Откуда родом, сколько ему лет, какое училище окончил, где служил…

Оказалось, что Сергей Мошенский родом из Запорожья. Работал на заводе электриком. Окончил рабфак. Был призван на флот и как передовой комсомолец с законченным средним образованием направлен на двухгодичные курсы командного состава. Служил командиром первой башни главного калибра. Затем – курсы командиров-зенитчиков в Ленинграде…

– На Охте?! – Бутаков оживляется, глаза его лучатся добротой. Коренной ленинградец, столько лет прослуживший на Балтфлоте, он прекрасно знает Охту. Курсы, конечно, не то, что высшее военно-морское училище, но если учитывать опыт послуживших на кораблях командиров и уплотненный годичный курс обучения, то, пожалуй, это не так уж и мало.

Бутаков поинтересовался штатами плавбатареи, ее командным составом.

– Пятьдесят человек из запаса? А знаете, это неплохо. В запас уходят, как правило, специалисты опытные, здесь главное не то, что эти люди из запаса, а кто они и сколько времени в запасе пробыли… Во всяком случае, запасники в самый короткий срок будут половчее новобранцев из школы оружия.

Частые тревожные гудки звучат над морским заводом. Воздушная тревога. Бутаков и Мошенский посматривают на небо: вражеских самолетов не видно, однако пирс и верхняя палуба плавбатареи пустеют. Моряки укрываются на нижних палубах «Квадрата».

– Ничего, – набивая табаком трубку, говорит Бутаков, – вот скоро поставят вам зенитки, и тогда встретите их активным огнем. А вот и немцы!

Со стороны моря, высоко в небе, показалась тройка маленьких голубых крестиков – вражеские бомбардировщики.

По пирсу, прямо на Бутакова и Мошенского, идут, не замечая их, два матроса. На плечах у них деревянный брус.

– Товарищи краснофлотцы! Вы что, не слышали сигнала воздушной тревоги? – как можно строже обращается к морякам Мошенский. Те останавливаются, и первый, богатырского сложения, набычив голову, отвечает без всякой робости с сильным украинским акцентом:

– Та хиба ж их переждешь, товарищу старший лейтенант? Они ж, бисовы диты, нам робыть не дадут…

«А он ведь прав, – думает Мошенский. – Вот и Бутаков хитровато посмеивается… Во всяком случае, придется оборудовать свой НП, назначить на нем старшим одного из лейтенантов и в зависимости от степени воздушной опасности управлять работами по строительству…»

Мошенский хорошо знает краснофлотца Ивана Тягниверенко, прибывшего на плавбатарею из морпограншколы. Тягниверенко до войны входил в сборную команду Украины по тяжелой атлетике, и теперь его недюжинная сила как нельзя лучше пригождается там, где по-настоящему трудно и тяжело. А кто же второй?

– Кто с вами второй? – спрашивает он у Тягниверенко.

– Краснофлотец Филатов! – отзывается стоящий под дальним концом пятиметрового бруса незнакомый моряк.

– Товарищи, немедленно положите брус и бегом в укрытие! – приказывает Мошенский.

Тягниверенко какое-то время медлит… Его крупные губы трогает виноватая улыбка:

– Товарищу старший лейтенант! Дозвольте… Нам же все равно в ту сторону бежать…

– Мы быстренько! – поддерживает товарища Филатов.

– Никаких «быстренько»! Прекратить ненужные разговоры! Выполняйте, что вам приказано, с первого слова!

– Есть, с первого слова!

– Есть…

Краснофлотцы положили брус и трусцой поспешили к «Квадрату». Бутаков по-прежнему молчит, покуривает трубочку. Он бы не осудил командира плавбатареи, если бы тот разрешил краснофлотцам отнести брус на «Квадрат», но теперь с уважением думает, что Мошенский поступил абсолютно верно: никаких, даже внешне полезных для дела, уступок командир делать не должен. Слово его должно быть законом. Это главное. Дисциплина расшатывается с малого, иной раз с такого соглашательства с «просьбой» подчиненных… Бутакову пора. Он прощается с Мошенским, желает командиру «Квадрата» боевой удачи.

– Надеюсь вскоре услышать добрые вести о вас и о плавбатарее!

– Спасибо. Постараемся, товарищ капитан второго ранга, оправдать ваши надежды.

Это была их единственная встреча. Больше на плавбатарее Бутаков не бывал и Мошенского не видел…

Однако кое с кем из знакомых ему краснофлотцев он еще встретится. Но случится это почти через год…

…Прошла всего лишь неделя, а Мошенскому казалось, что минул месяц. Дни и ночи слились в единое, неразрывное время.

Мошенский похудел, обветрился. Лицо и руки его, еще недавно по-ленинградскому бледные, успели приобрести крымский загар, глаза лучились энергией.

Честно сказать, он не ожидал, что создание плавучей батареи будет вестись с таким размахом, при участии стольких специалистов и мастеров морзавода. После беседы с полковником Жилиным в штабе ПВО у Мошенского сложилось представление, что плавбатарея будет чем-то вроде большой зенитной баржи. У Жилина все звучало куда как просто. «Оборудуете старый броненосный отсек, установите орудия, приборы – и на якоря, в море».

Мошенский думал, что в основном только его людям – будущему экипажу батареи – придется самим все оборудовать и устанавливать. А тут такое!

Сергей Мошенский испытывал необыкновенный подъем. Он готов был помогать каждому инженеру, каждому мастеру, готов был не уходить с «Квадрата» сутками – и действительно пропадал на нем, оставляя лишь несколько часов на сон. Однако он постоянно чувствовал какую-то тревожащую его раздвоенность души.

Последние пять лет он привык ощущать себя военным, и только военным. Он уверовал в то, что флотская служба – суть и стержень всей его жизни. И вдруг эта метаморфоза… Он – один из строителей батареи. С ним советуются, его теребят десятки людей. Он вдыхал знакомые запахи разгоряченного металла, вслушивался в гул станков и визг сверл, в голоса захваченных работой людей.

Оказывается, сохранилась в нем еще рабочая косточка. Вырос-то он в трудовой семье. Отец и четверо сыновей работали на заводе. Днепропетровский алюминиевый дал ему, Сергею Мошенскому, комсомольскую путевку в новую жизнь, на флот…

В эти дни строительства плавбатареи он порой жалел, что не может в полную меру выполнять какое-то одно дело. Приходилось быть одновременно и командиром, и инженером-судостроителем, и просто рабочим.

…Багровые от натуги моряки подтягивали стальные листы судосборщикам бригады Анатолия Распундовского, и те, рассыпая огненные искры, кроили их, подгоняли, экономя каждый сантиметр дорогостоящего металла.

Мастер Никита Рубан, с усталым лицом и красными от бессонницы глазами, размечал трассы трубопроводов и энергожгутов. В душном нутре «Квадрата» рядом с его бригадой работали электрики плавбатареи. В отличие от других своих подчиненных Мошенский уже знал их поименно. Наверное, потому, что втайне душой тяготел к энергетике.

Тугие и упрямые, похожие на толстенных удавов, энергожгуты сопротивлялись, не хотели укладываться по линии монтажа.

Недавний метростроевец краснофлотец Михаил Ревин, старшина-электрик Николай Кожевников и двое рабочих морского завода, стиснув зубы, что есть силы пытались согнуть неподатливые провода…

Мошенский не выдержал, уперся обеими руками, подналег. Силенка была: зря, что ли, все эти годы «качал» мышцы греблей и усиленной физзарядкой! Петля согнулась, пошла на место…

– Как мы его ловко: раз – и готово! Вот что значит вы, товарищ командир, вовремя подсобили! – Старшина 2-й статьи Николай Кожевников лукавил.

Мошенский засмеялся: помогла, мол, мышка-норушка вытянуть репку! Пошел на верхнюю палубу. Там ему не понравился жгут…

Взял монтажную схему. На свету, возле отверстия будущего иллюминатора, внимательно изучал ее, затем спросил мастера, почему жгут проходит по верхней палубе. Рабочий ответил: «Сказали крепить тут – стало быть, тут и крепим». Мошенского ответ не устроил, пошел наверх искать Лозенко. Нашел, доказал. «Попробуем обойти!» – пообещал инженер.

Низкими и узкими показались намеченные на броне мелом смотровые щели в боевой рубке. А может, виноват был собственный рост – 182 сантиметра…

Широко расставил ноги, примерился. Нет, не годятся. Небо просматривается плохо. А главное – небо. Батарея-то зенитная! В конце концов, именно ему, старшему лейтенанту Мошенскому, здесь стоять и через эту щель наблюдать. Снова говорил с инженерами, вместе нашли оптимальное решение.

Оборудовались погреба, велся монтаж элеваторов подачи снарядов. Ослепительно сверкали огни электросварки, к не остывшим еще переборкам крепились койки, трапы, крышки люков, устанавливались поручни и леерные ограждения. Гул компрессоров сливался со скрежетом и грохотом сотен сверл, зубил, чеканов…

В кубрике непривычно и приятно пахло свежим деревом – мастер Савелий Койча со своими столярами старался создать возможно больше удобств для зенитчиков. «Разве это жизнь, если кругом одно железо? – рассуждал Койча. – Кажется, невеликое дело – деревянный стол или скамья под казенным местом, а человеку приятно, и отдохнет он душой и телом, потому как дерево – это сама жизнь на Земле».

Порой могло показаться, что Мошенский и экипаж плавбатареи растворились в общей рабочей массе, в скрежете, грохоте и гуле… Но так только казалось. С каждым днем Мошенский все более обретал себя как командир.

Каждое утро на пыльной заводской земле выстраивалась разномастная, но уже довольно длинная цепочка старшин и матросов. Кто-то из лейтенантов рапортовал о наличии людей и готовности их к работам. Такое было нелишним: подчиненные видели своего командира, он видел своих подчиненных.

Люди прибывали. Знакомиться с ними почти не было времени. В блокнот, сделанный из разрезанной пополам общей тетради, Мошенский уже занес фамилии пятидесяти человек, прибывших из запаса, а также старшин и краснофлотцев кадровой службы – радиста Дмитрия Сергеева, присланного из ОВРа, Михаила Бойченко – командира отделения сигнальщиков плавбатареи, из школы младших командиров, пулеметчиков Павла Головатюка и Устима Оноприйчука – с эсминца «Шаумян»… Отдельным списком значились краснофлотцы-зенитчики из Балаклавской школы морпогранохраны НКВД, народ дружный, подтянутый, постоянно готовый взяться за любую трудную работу. Они стали опорой Мошенского.

Прибыли на плавбатарею трое выпускников-лейтенантов из Черноморского высшего военно-морского училища. Таким подкреплением Мошенский втайне гордился – три лейтенанта с высшим военно-морским образованием! Хорошо, что молодые, только со «школьной скамьи». С ними легче сработаться. И Мошенский, не теряя времени, уже приглядывался к лейтенантам, изучал их; он привык к ним сразу и легко различал. Михаил Лопатко – коренастый, круглолицый, жизнерадостный, Семен Хигер – худой, чернявый, высокий; в меру почтителен и вежлив, но глаза с хитринкой. Николай Даньшин – серьезный, неразговорчивый блондин с тонкими чертами лица, самолюбивый.

Лейтенанты в свою очередь тоже приглядывались к Мошенскому, обменивались между собой первыми впечатлениями. «Командир как командир. Деловой», – сказал Лопатко. «А мне он что-то не очень… – заявил Хигер. – Во все сам лезет». Кого-то ему Мошенский напоминал… Педантичный, выдержанный, что-то постоянно перепроверяющий, чего-то вроде бы опасающийся… Нет, первое впечатление лейтенанта Хигера было не в пользу Мошенского. Однако тем-то она и примечательна, военная служба, что командира подчиненный себе не выбирает, а потому должен четко исполнять порученное дело и забыть о своих эмоциях.

Даньшин от комментариев о командире воздерживался. Мнение же однокашников о Мошенском интересовало его постольку-поскольку…

…У фитилька – вкопанной в землю кадки с водой – собрались курильщики. Невысокого роста, широкий в плечах и оттого словно квадратный, старшина 1-й статьи Виктор Самохвалов курил вместе с другими старшинами и краснофлотцами.

Шел неспешный разговор о том, что немцы по-прежнему жмут и давно пора бы их, подлецов, остановить, погнать в те самые места, из которых они пришли, да там и отбить окончательно им охоту воевать. Было горько и неловко оттого, что где-то сражаются, жизни свои кладут, а они, молодые, полные сил, торчат, точно в самое мирное время, на пирсе морзавода и ждут очередного развода на работы. Не в дозор, не в поход, не в разведку, а на работу! Это угнетало и мучило. В представлении многих из них война была каким угодно действом, только не работой. Молодежь связывала ее с атаками, лихими походами, подвигами… Непросто отвыкнуть от мысли, что работа суть всегда созидание и благо… Скорее бы окончилась заводская пора, скорее бы в море, в жаркое боевое дело!

На молодом, но уже загрубевшем от ветров и палящего южного солнца лице старшины Самохвалова постоянно жило выражение ожидания и сосредоточенности, внимательные глаза разом охватывали и тех, с кем курил он у фитилька, и тех, что стояли и сидели чуть поодаль, и вообще весь пирс с нагроможденными на нем материалами и корабельным имуществом.

Самохвалов мельком взглянул на большие карманные часы, сунул их в маленький брючный карманчик, ловким щелчком стрельнул окурок в бачок с зеленой, затхлой водой, подумал: «Пора объявлять построение!»

Есть люди, для которых стремление быть первыми, лучшими – сам смысл жизни, и на пути к этой цели готовы они недосыпать, недоедать – лишь бы не затеряться, не исчезнуть в общей массе таких же, как и они с виду, людей. Скупая похвала командира – для них все одно что живительная влага для растения. Первое, самое незначительное отличие – радостное событие и долго не проходящая гордость. Такие люди полезны для общего дела. На них в немалой степени держится военный порядок и дисциплина. Самохвалов был таким человеком. В свои двадцать три года он повидал немало. Несколько лет служил на крейсере «Красный Кавказ», где прослыл метким комендором. Командовал расчетом МЗА…[3]