Бесконечная жизнь майора Кафкина

Глава 9

Бессмертие

Кафкин абсолютно проникся мировой добротой и бхагаватгитовским пониманием сути вещей. Он с умилением взирал с высоты на простирающиеся дали, на дома, огороды, поля, луга, реки, рощи и леса.

«Я так хочу, чтобы лето не конча-алось, чтоб оно за мною мча-алось, за мною вслед…» – напевал он негромко себе под хоботок любимую пугачевскую песню, легко и непринужденно перебирая крыльями. Остывающий сентябрьский воздух нес его навстречу новой, райской жизни в волшебной Индии, туда, где росли заповедные травы и зрели в ярких цветках неопробованные еще нектары.

Сколько времени длился полет, он не знал, однако стало совсем темно, и пора было устраиваться на ночлег. Экс-замполит, в совершенстве овладевший всеми премудростями воздушного пилотирования, спикировал по сложной узорчатой траектории на обширную поляну, придирчиво ища надежное место для ночлега. Важно было в первую очередь обеспечить безопасность сна от гнусных поползновений разного рода синиц и сорок, а также крайне разношерстной прожорливой братии из разряда насекомых.

«Сколько все же на свете творится несправедливости, – думал он, карабкаясь по широкому листу лопуха. – Всякая тварь норовит тебя заглотить, невзирая на душевную щедрость и тонкую чувствительность! А нет чтобы с лаской, этак, по-кришнаитски, с вегетарианским пониманием! Сесть бы с жуком-короедом на ромашке да интеллигентно обсудить вопросы мироздания. Причем вовсе не обязательно при этом ссылаться на Маркса с Энгельсом!»

Григорий Францевич вздохнул: душа стремится ввысь, а приходится забиваться в щели. Ну, ничего, ничего! Вот долетим до Гималаев, пососем нектарчику, превратимся опять в человека, тогда поглядим. Отольются живодерам наши слезы, ох, отольются, – накажет вас Кришна!

Он совсем расслабился в мечтах о возвращении в свой естественный человеческий облик, а зря! Рано, слишком рано почувствовал себя в безопасности Кафкин-капустница, ибо на этом же лопушином листе притаился, слившись с ним цветом, неподвижный коварный хищник паук-бокоход! Мелкая тварь, размером едва достигающая сантиметра, давно уже сидела и поджидала добычу.

Все свершилось в одно мгновенье! Бокоход стремительно выбросил вперед четыре удлиненные передние лапы и ухватил ими Григория Францевича.

«Мама дорогая, что ж такое творится!» – успел подумать возмущенно экс-майор, и тут его захватили паучьи хелицеры, из которых хлынул парализующий яд. Вслед за этим сознание Кафкина помутилось и словно бы растворилось во вселенском потоке времени, а потом…

А потом Кафкин осознал себя вновь изменившимся. Он теперь был не бабочкой, нет: та (недавно еще бывшая Григорием Францевичем) лежала неподвижно в его могучих руках-лапах, и Кафкин с аппетитом высасывал из нее содержимое. Он сладострастно причмокивал, чувствуя, как в новый, голодный желудок поступает необходимая органика, как наливаются силой новые члены.

Отвар-настойка кришнаита подействовал неожиданным образом, и переселил-таки душу Кафкина после смерти в новое тело! Правда, это был уже не добряк кришнаит, а скорее агрессивный ницшеанец.

«А ведь я теперь паук, – понял вдруг бывший стройбатовский замполит. – И глаз у меня уже не два, а побольше будет. Ишь, какой обзорище: даже то, что сзади расположено, вижу. Ексель-моксель, ведь что творится на белом свете! Действует, еще как действует отварчик! Вот тебе и бессмертие в чистом виде! Новая ипостась, так сказать. Да-а, о таких делах классики марксизьма-ленинизьма и не подозревали! Как там было сказано у Ленина: электрон неисчерпаем, как и атом?! Вот тебе и „неисчерпаем“; поперло перерождение со страшной силой! Новые истины открылись и смыслы жизни. Теперь яснее стало, что главное в ней борьба противоположностей. Гегелевская диалектика в чистом виде: жрать, жрать и еще раз жрать! Но что теперь делать? Как прикажете двигаться в Гималаи? Без крыльев-то оно трудненько будет!

Конечно, в паучьем теле есть свои плюсы, – сказал сам себе Григорий Францевич. – В первую очередь безопаснее. Заметности меньше. Сидишь себе на листочке, цветом с ним сливаясь, и ждешь, когда пища рядом окажется. Бабочка, какая ни то, комарчик, стрекозочка…»

Он обнаружил, что, войдя через желудок душой в паука, ставши телесно им, обрел автоматически новые потребности и навыки. Его уже не прельщала капуста, не привлекала воздушная акробатика, да и недавний альтруизм испарился, но зато появились агрессивность и необычайная пронырливость. Выпив бабочку и оставив лишь ее внешнюю твердую оболочку, Кафкин затем неожиданно для себя самого отбежал боком к краю лопушиного листа, быстро перевалился под него, выпустил из живота нить и, оттолкнувшись, полетел на ней к земле подобно цирковому ловкачу гимнасту. На земле забрался под кусок отвалившейся сосновой коры, приняв телом темно-коричневый цвет, и замер под ним.

Отдохнуть надо, подумал он. Переварить, наметить план действий. Поляна для охоты неплохая. Травы с цветами много, так что бабочками, мухами, пчелами здесь он обеспечен до зимы. Муравьем можно при случае подкрепиться, кузнечиком. Можно жить в бутонах, можно на древесных стволах, можно среди опавшей листвы. При дожде защитят листья лопухов. Все верно, да только, как говорится, не мухой единой жив паук! Тем более, имея в виду круговорот перерождений. Надо продолжать движение к Гималаям, но, черт подери, где они? Был бабочкой, чувствовал направление, а теперь как-то потерял нюх. Сверху все видно было, ядрена вошь! Вот что: надо забраться на самое высокое дерево и осмотреться! Верно! И, постигая скрытые возможности своего нового организма, можно ведь выпустить из брюха шелковую паутинистую нитку да и того-с, полететь с ее помощью.

Удивительная метаморфоза, случившаяся при процессе поедания-перерождения, обогатила сознание бывшего замполита паучьими инстинктами, но сохранила при этом все прежние мысли и желания. Впрочем, сохранила ли? Не утратил ли Кафкин, хоть и оставшись по-гималайски бессмертным, чего-то при «переходе» из прежней жизни? Не исключено, однако.

На следующий день Григорий Францевич дождался, когда высохнет роса, и отправился на поиски самого высокого дерева из тех, что окружали поляну. Сразу же стало ясно, что задача не из простых. Во-первых, из-за стеблей, листьев, травы и деревьев ни бельмеса не видно, а во-вторых, и двигался он, не в пример бабочкиному полету, медленно.

Солнце поднялось высоко, когда Кафкин смог наконец добраться до ближайшего елового ствола. Ему было уже наплевать, самый высокий он или же нет, поскольку энергии было потрачено немало. Голод подпирал, силы оставляли его, и, можно сказать, Григорию Францевичу просто повезло, что по дороге удалось прихватить и отцедить плюгавого сонного комаришку. Тот купился на кафкинскую уловку: бывший замполит, увидев крылатого дуралея, застыл на месте с поднятыми и широко распростертыми, словно бы для дружеских объятий, рабочими лапами, а комар потерял бдительность…

Затем Кафкин стал карабкаться вверх по коре, проклиная ее неровность и одновременно восхищаясь новыми сверхспособностями. Цепкость у него обнаружилась просто феноменальная, гораздо лучше, чем в гусеничном обличье.

Жаль, жаль, что, когда был человеком, не обладал такой ухватистостью. В любую женскую баню мог бы забраться, в любую бы дырку пролез. Кстати, о женщинах. Бабы бабами, но сейчас гораздо важнее новые сородичи! Кафкин ощущал в себе неведомое доселе желание совокупиться с пауком. И при этом стрескать его, родимого, со всеми потрохами! Как видно, при перерождении из бабочки бывший офицер Советской армии остался самкой…

Долго ли, коротко, но только одолел он преизряднейшую дистанцию и взобрался на самую макушку дерева, на самую высокую иголку. Та трепетала под порывами ветра, и Кафкин некоторое время пытался сообразить, в какую сторону ему надо лететь. Постепенно, однако, его паучье-человеческие мозги подсказали решение: Гималаи находятся на юге, стало быть, и лететь надо туда. Просто следует сориентироваться по солнцу: где он, этот юг? Взошло светило на востоке, а теперь поднялось уже высоко-высоко и прямо над головой жарит. А что из этого следует? А то, что восток там, а юг правее на девяносто градусов!

«Так-то, товарищи, – ухмыльнулся Кафкин про себя, не зря в военном училище науки проходил! Восток дело тонкое!»

Оставалось дождаться порыва ветра в нужном направлении, но перед этим еще следовало подготовить средство передвижения. На одной паутинке далеко не улетишь. И тут пригодилось ему некое неожиданное умение: он быстро и ловко из брюшной нити соткал легкий мешочек типа воздушного шара, который соединен был нитью с ним, и… И вновь продолжается бой!

Ветер дунул, Григорий Францевич отцепился от еловой иголки и, подобно братьям Монгольфье, поплыл по небесному океану, влекомый восходящими воздушными потоками.

Стояла глубокая ночь. Кафкин знал, что приземлился недалеко от реки, – он видел при спуске ее блестящий изгиб, отраженный под луной.

Первым делом следовало осмотреться, однако, на беду, многочасовой полет и болтанка на паутинистом шаре вызвали у Григория Францевича нечто, напоминающее человеческую морскую болезнь. Его страшно мутило, и тотчас по приземлении он не сумел сдержать позыва к рвоте. Это его и подвело!

Блюющий паук – легкая добыча, поскольку не видит ничего вокруг, несмотря на все восемь глаз. А ведь на каждое живое существо и даже хищника всегда найдется другое, которое захочет им попитаться.

Пока Григорий Францевич исторгал из себя останки комара, неприметное в ночной мгле коричнево-серое животное с длинным хвостом готовилось к броску. Так вот и случилось, что, освобождая свой желудок, Кафкин сам в мгновение ока оказался в желудке чужом. Еще секунда – и, разжеванный и измельченный, он прекратил существование, явив примером своим яркое подтверждение картины Питера Брейгеля «Большие рыбы поедают малых». И опять переселился!

Вот ведь какие дела приключились, сначала из бабочки стал пауком, а теперь случилась новая коллизия. Ощутил Григорий Францевич себя мышью.

Мышью! По сравнению с паучьей ипостасью стал он значительно крупнее и мощнее: тело выросло до восьми сантиметров, а вес – до тридцати граммов. Вместе же с хвостом приобрел Кафкин длину почти пятнадцать сантиметров, что принесло ему глубокое моральное удовлетворение. Став мышью, то есть существом высшего порядка, Кафкин моментально осознал всю выигрышность статуса в сравнении с недавним еще положением насекомого.

«Гусеница, бабочка, паук – лишь только жалкие формы существования биоматерии, – подумал Кафкин сразу же, как только душа его объединилась с новым телесным носителем. – Что такое насекомое? Тьфу, мелкая презренная тварь, годящаяся лишь для пищи королям природы мышам! Мыши и люди – вот кто почти близнецы-братья!»

Григорий Францевич усмехнулся: певец социализма Маяковский вообще заметил бы, что, мы говорим «человек» – подразумеваем «мышь», мы говорим «мышь» – подразумеваем «человек»!

Он и в самом деле стал походить на себя прежнего, молодого и юркого лейтенанта: заостренная физиономия-мордочка, большие блестящие глаза, чрезвычайно длинные уши.

Кафкин ощутил в новом своем грызуньем теле небывалое возбуждение и активность. Свежие мысли вихрем проносились в голове, и превалировала в них главным образом озабоченность предстоящими холодными месяцами. Он знал, что в зимнюю спячку впадать не будет, а следовательно, архиважно позаботиться о создании пищевых запасов: семян лиственных деревьев, сушеных ягод и грибов. Если возможно, разведать места зимовки жуков, личинок и прочих насекомых. «Продовольственная Программа – дело особой государственной важности!»

Следовало также оборудовать жилище, желательно теплое, где-нибудь в дупле старого дерева. Разумеется, оптимальный вариант – поближе к людям, чтобы устроиться на складе или зернохранилище, где можно обеспечить себе идеальную кормовую базу. Бороться и искать, найти и не сдаваться! Очень хороши для поддержания духовного здоровья зерна пшеницы, ячменя, ржи, овса. Подойдет также какой-нибудь лесхоз, где в изобилии есть семенной фонд бука, клена или липы. Главное – действовать, действовать и еще раз действовать!

Григорий Францевич подпрыгнул на месте от избытка энергии и ударил хвостом по земле. Ух, сколько сил имеется в наличии! Что еще? Ах да, нужно добираться до Гималаев.

Мысль о Гималаях не вызвала у Кафкина прежнего энтузиазма. Он даже поморщился недовольно. «Отпустите меня в Гималаи?» Конечно, с одной стороны, надо туда рвать когти, а, с другой – на кой ляд? Что он там не видал? Травы индийские? Перерождение? Опять превращаться в человека? Хм, хм… Да ведь он и так почти что человек, только с хвостом! Хотя…

Увы, цепочка перерождений, похоже, постепенно влияла на мировоззрение Кафкина, а животная сущность тех, в кого он вселялся, начинала доминировать, вытесняя прежние людские потребности. Кажется, еще недавно размышлял он о новой машине, о подвигах во имя Отчизны, о наградах и званиях… О женских банях, в конце концов, елки зеленые! И вот, пожалуйста, Гималаи отходили на второй план, очеловечивание становилось все менее актуальным, а в приоритете оказывались мероприятия по противодействию совам, хорькам, ласкам и лисицам. Да еще блохам, которые обнаружились на новом теле Григория Францевича.

Мелкие паразиты покусывали экс-замполита, и он настроился кардинально решить проблему. Как? Продолжительным купанием в реке, которую видел пауком сверху. Она была недалеко, стало быть – вперед!

«Мышь без моих мозгов – обычная дура, – подумал Кафкин, семеня к воде. – Как моя бывшая Швабра! Как-то она теперь со своим прохвостом-журналюгой? Небось, бросил ее? А может, дело какое на них завели, уголовное? Все же, как ни крути, а человек, то есть я, пропал. Может, они меня расчленили, хе-хе? Прокурорские вас выведут на чистую воду, аферисты. Ладно, Кришна с вами, живите, как умеете. У меня теперь другие заботы».

Переходя поляну, наткнулся на мусор: несколько пустых бутылок из-под «Агдама», рваные полиэтиленовые пакеты, окурки, битое стекло, пластиковые мятые стаканчики… «Видимо, народ вылазку устраивал, – подумал Кафкин. – Это хорошо. Значит, рядом люди живут. Может быть, деревня, может, город? Следовательно, есть шанс найти хорошую помойку или свалку, где еды будет вдоволь. Впрочем, еда – это еще не все: можно будет аккуратно пробираться в жилища и жить в комфорте. И послушать их разговоры. Наверняка проговорятся, где живут. В смысле: какой населенный пункт. А уж исходя из этого можно строить и планы по Гималаям… Хотя, стоит ли? Ладно, главное сейчас – избавиться от блох!»

Кафкин понюхал горлышки агдамовских бутылок, подспудно надеясь, что остались хотя бы капельки былого их содержимого. Сухо! Ну, правильно, это ж когда народ здесь гудел?! Конечно, давно все испарилось, забодай вас комар! Эх, сейчас бы хлопнуть коньячку!

Озабоченный, Кафкин продолжил движение к реке, местонахождение которой чутко улавливал своим остреньким носом.

Жизнь в мышином теле, при всей ее прелести, требовала все же расторопности и осторожности. Кафкин работал по ночам. Благодаря отменному слуху, он чутко реагировал на малейшую опасность в лице хищников, разных сов-филинов и паскудных гадюк. Он вырыл себе недалеко от реки хорошо скрытую норку, пригодились армейские навыки по устройству бомбоубежищ от ядерных ударов, и, постепенно наполняя ее съестными припасами, изучал окрестности.

Выяснилось, что не слишком далеко было расположено селение, откуда выходили изредка для разжигания костров и гульбищ разношерстные гоп-компании. Мероприятия эти нравились Григорию Францевичу, и он обычно наблюдал за весельем людей, притаившись под корягой или камнем. Они пили, пели, занимались духовным разложением, а потом уходили, оставляя ему богатый выбор объедков.

Кафкин не считал употребление продуктовых остатков чем-то недостойным своего прошлого. «Нынче всем тяжело, – рассуждал он, – страна находится в опасности, враги и наймиты Запада развалили Союз, школьницы мечтают стать проститутками… А еще – осень, дни становятся короче, ночи – длиннее и холоднее, так что гуманитарная помощь, хоть и в виде черствой корочки, – самое то!»

Доставалось иногда Кафкину и совсем уж неземное наслаждение: слизнуть капли алкогольных напитков, если они еще не успевали выветриться с горлышек оставленных людьми бутылок. Тогда жизнь становилась совсем уж райской, ни о каких Гималаях и перерождении думать вовсе не хотелось, а просто возникало желание найти здоровенного лесного мыша да и отдаться ему полностью, без остатка!

С каждым днем лесной жизни он все сильнее вживался в образ шустрого длиннохвостого зверька. Постепенно в памяти стирались человеческие устремления, тускнели и расплывались образы знакомых когда-то людей, забывались не только понятия, но также и слова. Со временем и речь людская стала для Кафкина малопонятной, и он с огромнейшим трудом мог понимать, о чем толкуют возле костра разгоряченные двуногие гиганты.

А вообще, конечно, надо было перебираться на жительство к кому-нибудь из них в избу или квартиру. Он решил проследить людей, и в конце октября отправился в направлении селения за подгулявшим хмельным обществом, состоящим из трех пожилых граждан и двух молодых девиц.

Граждане громко и матерно рассказывали анекдоты, девицы не менее громко гоготали и выкрикивали различные непотребства, а Кафкин, успевший перехватить несколько капель «Арпачая», шатко перебегал от камня к камню, от коряги к коряге, не спуская с них глаз. «Главное, ребята, сердцем не стареть!» – непрерывно крутилось бессмысленным набором звуков в его пьяном мышином мозгу песенное выражение, всплывшее из какого-то глубиннейшего подсознания.

– По тундре-е-е, по стальной магистра-али-и! – заорал один из старых алкоголиков и ударил по струнам болтающейся на шее гитары.

– По стальной магистра-али! – поддержали его спутники мерзкими и фальшивыми голосами.

– А-а-а-а! – подпел, а вернее, подпищал им захмелевший Кафкин.

– Мчится поезд Вор-ркута-а-а – Ленингра-а-ад!.. – снова ударила гитара, снова вступили люди, снова запищал Григорий Францевич.

Так, под сменяющие друг друга песни, они и дошли до окраинного частного дома, возле которого большая часть народа пошла дальше, а одна из распутниц открыла калитку и вступила во двор.

Кафкин, тяжело переваливаясь, последовал за ней. Алкоголь, который шибанул его по мозгам, сделал бывшего замполита храбрым до безумия; он утратил приобретенную мышиную осторожность и твердо решил провести эту ночь в тепле. А что значит – «в тепле»? А то и значит, что хватит мыкаться в норе, пора перебираться на зимнюю квартиру! Григорий Францевич ловко прошмыгнул за девицей в распахнутую входную дверь и юркнул в сени.

Девица присела на лавку и привалилась к стенке. Похоже, отдых и возвращение из леса домой крайне ее утомили, и она стала засыпать. Кафкин принялся осматриваться и водить носом, пытаясь уловить запахи съестного. Ароматы в сенях присутствовали: в основном пахло засушенными травами и грибами.

– Верка, стерва! – Тяжелый мужской голос ударил из распахнувшейся внутренней двери, и в проеме показался здоровенный детина с парящей кастрюлей в руках. – Ты где это надралась? Забыла, что у нас серьезный человек в гостях, что его кормить надо?

– Пшел он в баню! – грубо ответила девица и свалилась с лавки, чуть не придавив рукой перепуганного Кафкина. – Я спать хочу!

– Спать?! – заорал детина. – А хрена лысого не хочешь?

Над головой Григория Францевича загремело: детина, как видно, ставил кастрюлю на лавку.

– Ничего, ничего, устала, пусть поспит, – произнес негромко еще один человек, молодой и обходительный, высовывая голову из дверного проема. – Я не в обиде. Главное, шум не поднимать. А то, сам знаешь…

– Да уж знаю, Юрик, – сбавил тон детина. – Не волнуйся. Здесь они тебя не найдут. А ежели чего, так отобьемся. У меня «калашей» три штуки, да еще «Макаров» имеется. Сейчас супец остынет, и поешь. Небось, оголодал, пока по лесу прятался?

– Три дня горячего не жрал, Петрович! – подтвердил молодой. – Нет, с алюминием надо завязывать, здесь все уже схвачено. Пристрелят, и не пикнут. Надо на нефть переходить. Есть варианты.

Его лицо исчезло, а за ним последовал и детина Петрович, волоча обмягшую девицу. Дверь закрылась, и Кафкин остался один. Сверху тянуло аппетитным запахом свежесваренного мясного супа. У Григория Францевича забурлило в желудке, из глубин подсознания всплыли вдруг стародавние пищевые воспоминания…

Надо непременно отведать горяченького! Он вдруг пьяно вообразил себя Лениным в шалаше на станции Разлив, стал карабкаться в темноте по шершавым ножкам лавки и вскоре сумел забраться на нее. Кастрюля пылала жаром и магнетически манила содержимым. Жаль, борта высокие.

Желание отведать супца стало у Кафкина нестерпимым. Он обнаружил на лавке лежащее тряпье и стал зубами тянуть его к кастрюле. Вариант для Григория Францевича казался вполне естественным: сложить из тряпья горку-возвышенность, забраться по ней к краю кастрюли и закусить как следует. В конце концов, выпить-то он уже выпил! Некоторое время он возился с тряпьем, слыша одновременно из комнаты скандальные крики: бас Петровича прерывался визгами и плачем девицы и примирительными увещеваниями молодого. Потом все стихло.