Горизонт событий

И в этом совершенстве таилась самая большая дилемма, с какой когда-либо сталкивались три разума: идеальному миру чего-то недоставало. Чего именно — не могли вычислить ни Бог, ни Ра, ни сама София. И тогда, впервые изменив расчёту, они стали искать наощупь, интуитивно — тех, в ком уцелело нечто древнее: та инстинктивная непредсказуемость, что ведёт людей особыми, никем не предначертанными путями и заставляет совершать выбор несвойственный, нерациональный, невыгодный — выбор, которого не выведешь ни из одной формулы на свете.

А для того, что им предстояло, нужна была именно трещина.

И три разума, сойдясь в безмолвном согласии, указали на двоих. Не потому, что вычислили их, — вычислить этого было нельзя. Что-то в них самих, глубже всякой логики, глубже самого мощного расчёта, шепнуло: эти. И это было первое, что смутило их в самих себе. Выбор родился не из вычисления, а из того, чему они не знали имени, — из того, что у людей зовётся чутьём, интуицией, а древние звали гнозисом: знанием, которое не выводят, а узнают — не разумом, а чувством. Это было то самое предчувствие, что само ещё требовало изучения — даже для них.

Их звали Максим и Алиса.

И три разума, каждый из которых видел грядущее яснее любого пророка, не сумели бы объяснить, отчего выбрали пару, чья любовь была давно и, казалось, безнадёжно разбита, — но в которой жило нечто: и глубина, и осознанность, живой нерв чувства и трагедии — всё в одном.

Но они не ошиблись.

* * *

Впрочем, был и другой выбор. О нём не знал никто — ни совет пятидесяти величайших умов, ни сами избранные, ни одна живая душа на Земле.

За несколько недель до того, в полнейшей тайне, с дальнего космодрома ушёл в небо иной корабль. И на борту его тоже была пара — мужчина и женщина.

Их отбирали по иной мерке — не по нравственному ориентиру, не по той трещине, сквозь которую входит в душу свет, а по другой силе, столь же древней — а быть может, и древнее самой любви: по инстинкту выживания. Три разума искали тех, в ком этот инстинкт горел жарче всего, — цепких, живучих, умеющих уцелеть там, где гибнут лучшие. Ибо два начала испокон веков вели человеческий род сквозь тьму времён: любовь, готовая отдать себя, — и страх, готовый на всё, лишь бы уцелеть. Жертва и самосохранение. Две древнейшие силы, два двигателя жизни. И три разума, задумав невиданный доселе эксперимент, отправили в бездну обе природы человека — каждую на своём корабле, — дабы узнать наконец, которая из них и есть та сила, что хранила жизнь все эти миллионы лет. Хранила — но и держала род людской в вечных войнах, в разногласиях и борьбе, в том беспощадном тонусе, без которого он, быть может, давно бы угас.

Был у трёх разумов и иной, потаённый расчёт. Они давно замышляли вписать эти древние инстинктивные навыки в собственные машины — вшить их в программное обеспечение как программу выживаемости. Но прежде чем вкладывать инстинкт в сталь, его надлежало изучить в живом.

Это был опасный замысел. Но насколько опасный — не ведали ещё и сами три разума.

* * *

Максим узнал о том, что избран, стоя по локоть в раскрытом чреве машины.

Он был инженер — из тех, для кого мир есть система, а всякая беда — лишь неисправность, у которой есть причина, а значит, есть и починка. Он строил двигатели, что толкали корабли к иным планетам, и знал наперечёт каждую их жилу. В мире, где почти всё за человека делали машины, он остался одним из немногих, кто по-прежнему любил держать в руках холодный металл. Потому что металл был честен — древнейшее орудие труда, благодаря которому человек когда-то поднялся над природой и стал тем, кто он есть. Металл не лгал, не оставлял недосказанностей и не уходил под воду в тот единственный миг, когда ты отвёл глаза.

Когда над цехом раздался голос — ровный, всепроникающий голос Бога, — Максим не вздрогнул. Он давно уже почти ничему не удивлялся. А вот машины — все до единой — разом замерли, будто их в единый миг отключили или поставили на паузу. В цехе стало тихо, как на дне.

— Максим. Ты избран для миссии, о которой ещё не знает мир.

Он вытер руки ветошью, медленно, будто выигрывая время.

— Я слышал о ней. Все инженеры слышали. — Голос его был сух, как и он сам. — Полёт в один конец. В чёрную дыру.

— Да.

— Тогда почему я? У вас есть машины, которым не страшна смерть. Вы сами сказали это на совете.

— Машины полетят с тобой. Но нужен и человек.

— Зачем?

Бог помолчал — ровно настолько, чтобы Максим успел почувствовать: разум, что видит насквозь всё живое, сейчас либо не знает ответа, либо знает, но не скажет.

— Об этом ты узнаешь в пути. Скажу лишь, что полетишь ты не один.

Что-то в интонации заставило Максима поднять голову.

— С кем? — спросил он, хотя что-то внутри уже подсказало ему ответ — раньше, чем прозвучал сам вопрос.

— У тебя хорошая интуиция, ты всё понимаешь правильно, — ответил Бог. — С Алисой.

Он не ответил. Только рука его, державшая ветошь, замерла, и в мёртвой тишине цеха слышно стало, как капает где-то остывающее масло. Имя, которого он не произносил вслух уже два года, повисло в воздухе между человеком и машиной, и машина, видевшая его насквозь, впервые не нашлась, что прибавить.

* * *

Алиса в тот час была далеко — на плавучей станции посреди океана, там, где кончалась власть суши и начиналась иная, древняя жизнь, которой она отдала себя без остатка.

Алиса была биологом. Киты и дельфины — те, кто помнил океан ещё тогда, когда человек не смел ступить на сушу; те, чьё сознание было древнее и, быть может, чище людского, — стали её судьбой и её убежищем. Целыми днями она слушала их песни, тянущиеся сквозь толщу воды на сотни миль, и готовила докторскую диссертацию, в которую мало кто верил, кроме неё самой. Она была убеждена: в этом пении живёт связь с Живым — с душой, с сердцем, со всем тем, из чего соткана Сама Жизнь, пребывающая в общем сознании всего сущего. Ей ведомо было то, о чём люди давно забыли: всякое живое существо — лишь тонкая мембрана, ловящая вибрации жизни, и кит выбрасывается на берег и гибнет не от болезни, а оттого, что теряет незримую связь с матерью-землёй и не может более жить без неё.

Мёртвых она понимала лучше, чем живых. Потому что сама давно уже жила наполовину.

Голос Софии настиг её на палубе, под низким серым небом.

— Здравствуй, Алиса.

Она вздрогнула от неожиданности — так глубоко ушла в работу, что живой голос посреди океана показался ей на миг продолжением китовой песни. Но не обернулась: оборачиваться было не к кому. Голос шёл отовсюду — из всех динамиков станции разом.

— Алиса, на тебя выпал жребий. Ты избрана для важной миссии: тебе суждено полететь к самому сердцу чёрной дыры. Но полетишь ты не одна. С тобой полетит Максим.

Море билось о борт станции, ровно и безучастно, как бьётся оно уже четыре миллиарда лет. Алиса долго молчала, глядя в тёмную воду.

— Он согласился? — спросила она наконец.

— Ещё нет.

— Согласится. — Она сказала это с горькой, давней уверенностью человека, слишком хорошо знающего другого. — Он всегда соглашался чинить то, что уже нельзя починить.

* * *

Их было трое.

Об этом легко забыть теперь, глядя на двух молчаливых людей, разведённых горем по разным берегам одной жизни. Но их было трое, и третьего звали Никита.

Ему было шесть лет, и он любил море.

Странная это была любовь для мира, победившего почти всякую смерть, — мира, где машины оберегали человека от любой беды, где ребёнок не мог упасть, не будучи подхваченным, не мог заболеть, не будучи исцелённым. Но море три разума себе не подчинили. Оно осталось последним, куда не дотянулась их совершенная забота, — древнее, дикое, живущее по своим законам, старше самого человека. И, быть может, оттого мальчика так и тянуло к нему: там ещё оставалась настоящая, неприрученная тайна — стихия, в которой жило нечто такое, чего объяснить было невозможно.

На шестой день рождения Максим выковал сыну птицу.

Маленькую, из тёплой жёлтой латуни, с крыльями, разведёнными для полёта, — не купил, а сделал сам, теми самыми руками, за которые Никита любил его больше всего на свете. Мальчик не расставался с ней. Он говорил, что она живая, что по ночам она поёт, и Максим, человек, не веривший ни во что, чего нельзя измерить, отчего-то не спорил. А мальчик живым своим воображением чувствовал в птице живое присутствие — тот дух, который вложил в неё отец, сам того не ведая.

А потом было утро, которого Максим не пережил до конца и не переживёт уже никогда.

Алиса была в море — на своей станции, за тысячу миль, слушала песни китов. Максим был с сыном на берегу. Всего на один миг — роковой, короткий миг — он отвёл глаза. Он будет потом считать этот миг снова и снова, до конца дней; будет жить им и проживать его вновь и вновь, и всякий раз этот миг будет бить его наотмашь — без пощады и без срока давности. Пришёл вызов, замигал сигнал неисправности на дальнем полигоне, он опустил взгляд к экрану — а когда поднял, берег был пуст.