- -
- 100%
- +
Наша дачная жизнь быстро устроилась. Отец Сережи максимально приспособил садовый домик для проживания: нанял мастеров, починил проводку, проложил телевизионный кабель и подключил воду. Он сам привозил одежду и почту, продукты и все необходимое, и только изредка – супругу, которая, видя беспомощность сына, безмерно страдала, чем крайне мешала мужчинам, а более всего – себе самой.
Между тем уединение и покой влияли на Сергея благотворно – он подолгу работал за компьютером, тренировался в саду, много читал и даже приноровился поливать газон с веранды, соорудив конструкцию из шланга и удилища. К тому же, именно он контролировал работу двух молдаван, утеплявших стены нашего жилища к зиме. Энергии его хватило бы на троих, он заряжал меня своим оптимизмом, и как ни вглядывался я в его глаза, не находил в них и тени уныния. Вот только заметки, что вел теперь мой друг, содержали какую-то горькую иронию над самим собой. Сила этих страстных отрывочных текстов заставляла меня трепетать: я представлял себя мужественным, умным, неотразимым, но стреноженным – подобным Сереже. Правда, он вовсе не создавал впечатление беспомощного человека и, провожая меня на крыльце, обычно шутил:
– Надеюсь, Ромул, сегодня ты познакомишься с роковой блондинкой. Тебе не хватает характера, и начинать следует с физической подготовки. Скоро увидишь результаты по качалке мышц. Мы еще возьмем высоты, я сделаю из тебя сильного мужчину!
Под его руководством мне приходилось каждый день выполнять серию упражнений, впрочем, успехи мои на этом поприще оставались крайне скромными, если не сказать смехотворными – отжаться от пола я мог раз пять, не больше, а подтянуться на перекладине – и того меньше. Друг мой крайне этому удивлялся, ибо находил хорошим мое сложение. Он считал причиной моих неудач неуверенность в собственных силах, именно поэтому решил найти мне девушку. Его-то они любили – аристократа с острым взглядом, – подобного встретишь нечасто, женщины такого чуют за версту. И, действительно, сам я был абсолютно не способен привлечь внимание хоть какой-нибудь из них.
С детства он защищал меня от нападок мальчишек, желавших отмутузить жалкого рыжего очкарика с виолончелью, слишком похожего на девчонку. И я, естественно, гордился опекой искренне любившего меня друга, а когда не стало папы, во многом нам с Лизой заменившего его. Но помимо заботы обо мне и моей сестре Сергей вел весьма насыщенную жизнь, тогда как я напоминал оторванный наполовину хлястик, мотающийся на рукаве хозяина: тщедушный, рыжеволосый, веснушчатый, к тому же очкарик, – мог ли я рядом с ним не потеряться. Лишь с возрастом яркая моя рыжеватость уступила место поблекшей, благородно выгоревшей масти, а веснушки посветлели, что сделало меня несколько привлекательней.
Сергей отличался критичностью и взыскательностью, но именно он, читая мои стихи, улавливал в них тончайшие, казалось бы, только мне ведомые, нюансы и подталкивал писать больше. Не щадя слабостей моей натуры, он никогда не иронизировал и не унижал меня, не позволяя этого ни в коей мере и другим, что, впрочем, не представляло трудности с его умом и физической силой, внушавшими моим неприятелям благоговейное уважение. Сейчас он решил заняться устройством моей личной жизни, упорно помалкивая о своей собственной. А ведь я знал о его любви, вспыхнувшей пожаром. Тогда он даже намекнул, что скоро женится, почти лишив меня надежды не разлучаться с ним.
Его избранница, тонкое подвижное существо, напоминала непропорционально подрастающего длинноногого щенка, несколько задиристого, но с искренним и ясным взглядом, однако как Сережа мог выбрать ее, оставалось загадкой. Своей комплекцией нескладного подростка она не походила ни на одну из великолепных красавиц, что по очереди я всякий раз с ужасом обнаруживал рядом с ним, – каждая из них уничтожала меня своим присутствием, правда, все они быстро исчезали. Лена была другой не только внешне, и я сразу понял: для Сережи это серьезно. Да и она попала под наркоз его обаяния подобно мотыльку, летящему на огонь: ее глаза не видели ничего вокруг, их заволакивала любовь-ослепление – такая знакомая мне! Но он запретил разговоры о недавнем прошлом, мало того, спешно обменял квартиру на более скромную, а новых хозяев своих роскошных апартаментов убедительно попросил говорить всем, что они с ним не знакомы и никогда не встречались, поскольку покупку совершили через агентство. Лена наверняка его искала, однако он оставался непреклонным и не показывался ей.
– Если близкий человек сделал что-то против твоих желаний, ищи причину в себе, – говорил он о своих отношениях, да и про мою любовь к сестре высказывался довольно-таки категорично:
– Лиза правильно сделала, что уехала. Постарайся не возвращаться в детство. Это опасно, поверь.
Лиза в свое время Сергею чрезвычайно нравилась, но его настойчивый интерес пугал ее. Я знал об увлечении друга и все же не ревновал, – он был моим идеалом, ему прощалось и не такое. Ответь ему Лиза взаимностью, это принесло бы мне удовлетворение, ведь во многом Сергея я любил сильнее – каким-то более мощным порывом в отличие от тихой нежности к Лизе. И все же мое запретное чувство к ней осталось неизменным, хотя Лиза панически открещивалась от меня. Мало того, кружа вокруг невозможного, томясь по несбыточному, выливаясь в стихах, любовь к Лизе взрастала в моей душе и освещала мою нелепую жизнь.
После переезда на дачу первое время мы кропотливо устраивались, – Сережа основательно подходил к любому делу и не терпел временности «вокзального» существования. Отец его целый месяц почти каждый день что-нибудь привозил, ведь Сереже требовалось множество вещей и книг. Вдобавок, строители переделывали вторую веранду в ванную комнату со специальной сантехникой. Правда, это роскошное помещение лишь подчеркнуло скромность нашего жилища, хотя Сереже оно всегда нравилось. Возможно, его согревали воспоминания о Лизе, которую он поцеловал здесь однажды. Я вернулся тогда с купанья и увидел ее – в слезах, пунцовую от смущения. А друг мой, страшно расстроенный, не дожидаясь отца на машине, дабы успеть на ближайшую электричку, пешком отправился на станцию, что находится почти в километре от нашей дачи.
Лиза бросилась его догонять. О чем у них состоялся разговор, узнать мне так и не довелось, а сразу после этого она уехала в Питер, к дяде, поступать в консерваторию, где тот преподавал. Сергей же организовал фирму и сделался очень занятым человеком.
Кто бы мог подумать, что наш небольшой домик так преобразится. Вот что значит хозяйская рука настоящего мужчины. Однако стоило Сереже мало-мальски наладить наш быт, как он решил заняться наведением порядка в моих личных делах. Для начала он изучил окрестности и пришел к выводу, что нам есть над чем работать.
– Разглядел я в бинокль: в домике с красноватой кровлей живет одна милашка. Думаю, тебе она подойдет, но ты должен измениться. Этим и займемся.
Я робко поведал ему свою теорию о неотвратимости самопроизвольной встречи и взаимного узнавания, на что он сказал:
– Оставь фантазии, будь реалистом.
Мне было даже страшно мечтать о такой замечательно красивой девушке, Сергей же уверял в успехе, а ему я никогда не перечил. Еще мне нравилась Ксения, жившая в двух домах от нас. Я встречал ее, гуляющую с дедом, и по-соседски с ними здоровался. Но Сергей оценил ее как малолетку, не пригодную для наших целей. Кроме них на берегу время от времени появлялся мужчина с собакой. Он вызывал у меня смутные волнения, даже снился мне пару раз. Ксения водила с ним знакомство, называла его Георгием и как-то, между прочим, заметила, что по профессии он врач. Вот уж кого я панически боялся, так это белых халатов. А имя дальней соседки, выбранной для меня другом, сообщили охранники дачного городка, которые с нее глаз не сводили, – ее звали Полина. Мне хотелось уловить хотя бы шлейф запаха своей будущей пассии, только без разрешения Сережи приближаться к ней я не спешил.
Берег казался пустынным, но каждый из дачников, оставшихся в поселке после сезона, имел любимый уголок здесь, и, приглядевшись, можно было понять, что жизнь не замерла, просто вошла в фазу течения грустных размышлений и уединения странных людей, выбравших данное пристанище. Лишь озеро стало общим для них. Оно синело в ясную погоду и плавилось ртутью в плохую; его поверхность пенилась рваными волнами от ветра, тело вздувалось и кипело, а зеркальный лик нежно таял и затягивался туманом по утрам. Это особое существо с многогранным характером открывалось каждому поселенцу стороной, которую тот выбирал сам…
***5
Прикидывая, как найти Рому, дабы разрешить мучивший меня вопрос о странном молчании Сергея, я приехал на Ленинградский вокзал встречать проводника с пакетом от знакомых. И тотчас из уютного салона автомашины оказался в эпицентре человеческих волн, рокочущих ровным гулом и закручивающих спиралевидные воронки то тут, то там. Давненько не доводилось мне посещать подобных мест, поскольку я преимущественно летал самолетом. Но всегда железнодорожный запах и люди с чемоданами – спешащие, беспокойные – приводили меня в волнение и заставляли ощущать себя вибрирующей каплей в бескрайнем море тел и предметов.
Невольно вглядываясь в вереницу фигур, проплывающих на встречном эскалаторе, я впитывал многоликое разнообразие человеческих видов и подвидов, мне нравилось перемешивать кусочки виртуального паззла, складывая их всякий раз по-новому. Этот живой клубок состоял из отдельных сюжетов, разыгрываемых на пятачках среди груды чемоданов, и вьющиеся мысли бесчисленной, хаотично двигающейся массы людей, распадаясь на домашние истории, тотчас сливались в одну встревоженную мысль сложного существа, стоило диктору бесстрастно сообщить об отправлении или прибытии очередного поезда.
Порой взгляд мой притягивали стройные женские ноги, изгиб талии или глубокий вырез, открывающий округлости груди, но либо общие контуры их обладательницы были далеки от совершенства, либо лицо оставляло равнодушным. Нередко всего одна-две детали могли удовлетворить мой вкус: не имея аппетитных форм, Дана странным образом сконцентрировала в себе все самое привлекательное для меня, ничего не оставив другим. И все же внимание мое выхватило одно легкое создание – девушку, выглядевшую нездешним существом. Она не принадлежала толпе, не соединялась с ней, как ни стискивал ее, как ни увлекал живой поток по перрону. Волосы ее походили на трепетные крылья птицы и казались смутно знакомыми. Я пытался еще раз поймать взглядом неведомую пташку, которая порхала уже далеко. Ее перистая головка мелькала тут и там. И память шепнула мне: это Лена, та самая – девушка Сергея…
***6
Неужели несколько часов назад я тайком, точно воришка, собрала свои вещи и улетела? Даже море, ласково шелестящее под ослепительным солнцем, не удержало меня своим телесно-соленым вкусом и притягивающей молочно-зеленой глубиной, казавшейся менее опасной западней, чем глаза, пытающиеся уловить любое твое движение и малейший намек на желание. А поцелуи – какая это томительная тюрьма, но я вырвалась в надежде, что дорога спасет меня, и убежала из рая морского курорта – от любви, почти связавшей меня шелковыми нитями, разорвать которые невозможно, стоит позволить им оплести тебя виток за витком. Вот только после чистейшего воздуха, что я имею? Духоту, пыль московских улиц и гулкий Ленинградский вокзал, где нужно не пропустить номер платформы на табло? Неужели это взамен?!
Чем хорош поезд, – в дороге мысли и воспоминания накатывают волнами, иногда грустными, но чаще ностальгически счастливыми. Память все приукрашивает, – так уж устроена эта идеалистка: старается стереть и сгладить плохое из книги жизни, оставляя собрание неких скрижалей на каждой из ступеней многотрудной лестницы. Сгущение – вот ее главное умение, и лишь какие-то отдельные, непослушные мгновения-искры нарушают тщательно наведенный порядок, чтобы случайно воспламенить уснувшие чувства.
Итак, я еду, вернее, убегаю, точнее – малодушно скрываюсь. Мысли порой рождаются неожиданные: куда это занесло меня на волнах текучей дороги, плавно поворачивающей и открывающей новые перспективы взору. Ты вроде бы свободно гуляешь по полям своего сознания, но кто-то внутри исхитряется и незаметно уводит тебя в сторону. Как ни лови эту нить, она ускользнет, – нельзя предугадать набора возникающих ассоциаций, а тем более повлиять на их содержание и последовательность.
Краткое существование в поезде – особое состояние, маленький дорожный роман с необходимыми атрибутами: обязательной книгой и тонкими стаканами в академических подстаканниках. Но главное, чужие люди в твоем пространстве: со своими разговорами, сумками, тапочками, бутербродами. Они копошатся, как бестолковые сойки, и свивают гнезда, раскладывая на полочках полотенца, косметички, очки, а потом начинают совершать ритуалы поездной жизни. Лица вроде интересные, да и люди уже не те, что когда-то заполняли весь вагон клетчатыми баулами «челноков», для которых мы, ребята с рюкзаками и альп-снаряжением, казались инопланетянами. И все же я любила поезда по причине частых походов в составе спаянной команды. С гитарой, в тесном кругу, в преддверии путешествия или долгожданного возвращения домой, когда так не хочется расставаться, даже колоритные российские проводники кажутся почти родными, и наплевать на неустроенность и отвратительные туалеты. Но, оторвавшись от чистоты моря и пятизвездочного отеля, ужасаешься грубой действительности и, съеживаясь, страдаешь, когда кто-то отвлекает тебя от мира, где ты хозяйничаешь и вместе с тем подчиняешься некой неясной силе, влекущей мысли в определенное русло.
Под мерный стук колес на фоне собственной судьбы мне припоминались случаи друзей. Я желала слыть знатоком людских характеров, поэтому всегда внимательно слушала любые откровения. Правда, эти накопления почти никогда не использовались мной. Из памяти вылезали отрывочные фрагменты и яркие вспышки, оставившие след в душе, и было совершенно непонятно, кто в данных историях выступал героем, а кто злодеем, кто совершал благородные поступки, а кто напротив. Несмотря на благотворное воздействие высокой литературы, душа моя походила на мятущегося подростка: нередко я воспринимала белое – черным, поддаваясь обаянию рассказчика и сочувственно проникаясь его точкой зрения. Впрочем, некто внутри упорно сопротивлялся и нашептывал, что нет ни правых, ни виноватых и перемешивал цветы, слезы и улыбки, грусть, радость, счастье и смерть – немыслимую для ребенка, жившего во мне и упрямо твердившего, что я никогда не умру.
От страха небытия меня защищала неискоренимая надежда на Встречу, которой мое сознание придавало почти сакральное значение. Сколько себя помню, я мечтала о любви, но не думала о каком-либо мужчине, – фантазии рисовали мне горную вершину, которую можно покорить лишь с опытным проводником. Его лица я не видела, но ощущала рядом теплое чистое дыхание, напряжение в теле от альпинистского снаряжения и сумасшедший восторг в душе. Каждый раз волнение и сладостная истома овладевали мной при одной только мысли об этом незримом бесполом существе и, закрывая глаза перед сном, я окуналась в неясные видения и удивительные картины, чтобы получить очередную порцию телесных удовольствий без пособничества рук, силой воображения. Странно, но часто мечты мои направляла изысканная дама в одеждах из нежнейшей ткани, что прикасалась ко мне изящной рукой и тем открывала моим ощущениям доступ к неизъяснимому блаженству. Поэтому я вновь и вновь мечтала попасть в эту грезу.
Себя я не считала привлекательной из-за худобы, ведь большинство мужчин падки на полногрудых. Правда, дистрофичные модели с подиумов также в большой цене, но до этих я не дотягивала ростом. Легко знакомиться мне помогал искренний живой интерес к людям. Увлекаюсь я быстро, собеседник кажется мне умным и необыкновенным, особенно сдержанный, – тогда я подозреваю в нем невероятные глубины, и если скажет что не в тему, тут же выискиваю тайный подтекст в его речах и приписываю ему несуществующие достоинства. Общаться со мной легко любому: я априори нахожу каждого интересным до момента разочарования, которое переживаю болезненно, точно собственную вину. Тем не менее, всегда существовало одно «но»: мужчины, вернее, молодые ребята не вписывались в мой насыщенный график – ни в будни универа, ни в романтические занятия акварелью и сочинение стихов, ни в увлечение бардовской песней с ночными бдениями у костров. Общение с ними казалось таким обыденным, мимолетным, легковесным; а мне, как натуре мечтательной, требовался человек неординарный, глубокий и, что немаловажно, понимающий.
Случились в свое время у меня два романа, стремившиеся перерасти в нечто большее, но я сама их скомкала, затормозив на полпути. Эти отношения мешали моей учебе в институте и занятиям туризмом, хотя на самом деле меня пугала неизбежность потери независимости, и я выискивала причины для разрушения еще не созданного. Оба претендента слишком решительно действовали, не оставляя сомнений: меня станут подавлять. Я не признавалась себе, но каждый раз тут же на свет выступал эгоистичный вопрос: а что потом, как будут соблюдаться мои интересы. И даже некоторая зависть к выскочившим замуж подругам, восторженно расписывающим свое счастье, не позволяла мне представить себя в супружеской жизни.
На втором и третьем курсах начались свадьбы, однако вскоре три пары разошлись, а у одной к тому времени имелся ребенок. Все подтверждало мои тайные сомнения в необходимости брака, – во мне жил страх потери вольности, а семья и связанные с ней обязанности предполагают подавление натуры. Подруги твердили, что так можно потерять лучшие годы и остаться одинокой, чем вызывали у меня, наравне с тревогой за свое будущее, упорное сопротивление. Многие мои знакомства завязывались не в спокойной обстановке – например, компании, – а почти на бегу, на подножке троллейбуса, у билетной кассы за одну минуту до отхода электрички или нечто в том же роде. Иного времени выделить я не могла, вернее, не желала, ибо трепетно дорожила своей независимостью. В моей семье ее пытались строго ограничивать, поскольку была я непокорна, самолюбива и не давала себя сломить: разбивалась в кровь, готовая терпеть лишения за идею, которая заключалась тогда в том, что мои прихоти, пусть глупые, имеют право на выполнение. К тому же, я уверилась, что далеко превзошла по знаниям и пониманию жизни родителей, и данное убеждение выливалось в мое невыносимое упрямство.
Отец боролся со мной и оставался непреклонным даже в мелочах, к чему призывал и маму. Битва наша не затихала, и родительское упорство выработало у меня стойкое отвращение к любому посягательству на мою свободу, хотя я и задумывалась – а свобода ли так рьяно защищаемое мной состояние.
После универа по протекции отца меня устроили экономистом в одну солидную фирму. Училась я не слишком прилежно, зато набиралась практического опыта у сильного финансиста и бизнесмена, дяди Севы – близкого друга нашей семьи и моего крестного. Человек умный и душевный, не имея собственных детей, ко мне он относился с необыкновенно нежной заботой и не только не навязывал своего мнения, напротив, помогал моему развитию. К тому же, именно он привел меня в туризм, и первый поход я совершила под его руководством. Крестному нравились мои открытость и прямота, хотя он отмечал, что в них немало наивной детской жестокости, и учил меня думать над тем, как эти качества отражаются на окружающих. Мою неискушенность в подходе к людям дядя Сева быстро преодолел, ибо, клеймя ханжество, просвещал меня в областях, о которых с родителями откровенно говорить я не могла. С ним же мы общались легко и доверительно, и он во многом сформировал мои взгляды, ведь, в отличие от моего просто эрудированного папы, дядя Сева был начитан глубоко и тонко, что возносило его в моих глазах к интеллектуальным небожителям. А, кроме того, беседы с ним придавали мне уверенности в своих силах, ибо его участие, сродни искренней отеческой любви, поддерживало мою неокрепшую душу.
Конечно, начав работать, я постоянно консультировалась с крестным, но вскоре поняла, что справляюсь сама. К тому же, дядя Сева переехал в Питер, где организовал большую фирму, костяк которой составили его старые друзья-туристы, с кем он до сих пор выбирался в дальние походы. Несмотря на свои пятьдесят, седые виски и некоторую грузность, крестный выглядел моложаво и был достаточно энергичным и крепким мужчиной. Москву он покинул, но часть капитала разместил у одной из своих московских пассий, некоей Норы. Особа эта, будучи старше меня всего-то лет на пять, уже весьма преуспела в издательском бизнесе, правда не без спонсирования и поддержки дяди Севы. Он и меня чуть было не пристроил к ней, но видно из этических соображений в последний момент передумал.
На новом месте помимо экономического и налогового планирования я занималась ценными бумагами и формировала инвестиционный портфель фирмы, чему научилась достаточно быстро и чему, вероятно, способствовали черты моей натуры. Электронные торги я воспринимала как увлекательную игру, и эта «легкомысленность» и легкость неизменно приносила удачу, поскольку не позволяла азарту переходить в иную, остро болезненную, фазу, многократно повышающую вероятность грубых просчетов.
Самостоятельность пьянила, – оказывается, я ждала ее. Мои профессиональные амбиции требовали реализации, а попутно с финансами фирмы я нарастила и собственный капиталец. Мне льстило уважение коллег по службе и их легкая зависть к моим успехам, однако хотелось заявить о своих талантах в полную силу, что заставляло работать головой усиленно. Тем не менее, слушаясь дядю Севу, я помалкивала и скрывала большинство своих умений и тактических ходов, как если бы была носительницей семейной реликвии. Полученные от крестного знания являлись неким стартовым капиталом, опорной точкой в моей карьере. Крестный во всем направлял меня. Отдельной статьей шли заботы об имидже, хотя с этим у меня постоянно возникали трудности – из-за прически. Я любила одеваться спортивно, теперь же для офиса по настоянию дяди Севы выбирала безупречные костюмы и белоснежные блузки, только вот художественный беспорядок на голове из-за непослушных волос никак не удавалось привести в соответствие с требованиями стиля.
Жгучей моей мечтой было отделение от родителей, поэтому при первой возможности я взяла кредит и купила квартирку подальше от них. Маме приходилось ездить через весь город, чтобы оставить записку в дверях: sms на мобильник она так и не научилась отправлять, а на звонки я почти не реагировала. И застать меня составляло труда, – с работы я увеивалась на тусовки, а с утра отправлялась на службу, не появившись дома. Да и, попав в мою квартиру, ключ от которой я никому не давала, мама увидела бы в углу кухни пустые бутылки после кутежа с друзьями. Родители стойко ассоциировались у меня с ограничителями драгоценной свободы, поэтому их настойчивые просьбы сделать дубликаты ключей от моего жилища я встречала в штыки, ведь знание, к примеру, о какой-либо из моих ночей любви повергло бы отца в шок. Мама была по ее собственному выражению романтической реалисткой и вполне терпимо относилась к современным нравам, но даже ей в данную сферу моей жизни доступ был закрыт. Похоже, они считали меня невинной, тогда как каждая предыдущая встреча заставляла меня заметать следы и расчищать территорию для новой. Впрочем, родители могли быть спокойны, – постельные эксперименты не развратили меня, напротив, оголили мою душу.
Чтобы спрятаться от Сергея по возвращении из Египта я отправилась в Питер, где имела знакомства среди туристов. В прошлом сезоне мне довелось сплавляться на катамаране по одной из саянских речек в очень теплой компании. Меня до сих пор влекло к команде Леона, полноправным членом которой я очень хотела стать. Мы планировали в будущем году преодолевать норвежские водопады, чтобы в последующем покорить более крутые канадские. Однако встреча с друзьями неизбежно привела бы меня в объятия дяди Севы, ведь именно он спонсировал группу Леона. А крестный не одобрил бы моего постыдного малодушия, так что оставалась только Любаша.
Вот кто сопровождал меня, начиная с подростковых споров и первых девчоночьих секретов. Мы были с ней не разлей вода, в школе ходили в обнимку, хотя я жила иной, нежели у нее, жизнью, промышляя скаутскими вылазками в компании отъявленных хулиганов, в последующем ставших моими товарищами по спортивному туризму. Вдобавок, я зачитывалась литературой, не входившей в школьную программу, и смотрела удивленно на сверстниц, уделявших массу времени нарядам, прическам и косметологическим центрам, где за немалые родительские деньги искоренялись какие-то незначительные прыщики или миленькие веснушки. Любашу также не увлекали подобные заботы, но не как меня – из легкомыслия, а по причине изумительно молочной гладкости кожи лица.
Многих моих одноклассниц из-за раннего созревания поглощали чисто женские проблемы, я же не могла представить общения с мальчиками в свете влюбленности, ибо еще долго воспринимала их равными себе и соперничала с ними в спортзале и школьных квн-ах. Но взросление вынуждало меня подражать девчонкам, дабы не выглядеть «недомерком» и не ощущать своей ущербности. К моему крайнему удивлению выбранные мною мальчики легко отзывались на прямолинейные предложения дружить «по-настоящему». Однако эти детские дружбы быстро надоели мне своими глупыми ритуалами, к тому же, я влюбилась в одного старшеклассника и долго бегала за ним, пока он не зажал меня в углу и не поцеловал. «Ах, вот чем это кончается!» – ужаснулась я, ощутив страшное насилие над собой. Мне даже в голову не пришло, что хитроумные маневры и выстраивались мной ради этого поцелуя. Праведный гнев точно ветром сдул мою влюбленность, породив в душе подозрение, что в так называемой любви скрывается отнюдь не предполагаемое моей мечтательной натурой.