Сказки и истории

Страница рукописи в день

Я вспоминаю все квартиры, в которых жил, как, бывает, вспоминают женщин. Эта смеялась так, будто в ней жил солнечный зайчик, та была немного мрачновата и строга, как монахиня, зато ее кухня всегда была полна изумительных запахов, окна можно было не мыть никогда, а одежда в шкафу лежала так, что никакого утюга не нужно. Еще одна, в далеком детстве, вспоминалась мне старухой, может быть, и бабушкой, но время от времени забывающей, что я – ее внук. Она бывала уютной особенным пожилым уютом, но бывала и чужой и страшной, с резким запахом лекарств и привкусом пыльной взвеси.

– Скажите, пожалуйста, вы писатель?

Я обернулся. Надо же, так увлекся, что не заметил, как мой текст читают через плечо. Вообще-то, когда я сажусь писать в кафе, я стараюсь устроиться так, чтобы в экран невозможно было подсмотреть. Но сегодня с утра за столиками на улице не было вообще никого, и я сел как попало, лишь бы экран не бликовал. И не заметил, как ко мне подсел этот дедок. Вопрос он задал очень вежливо, почти церемонно, и, когда я на него обернулся, разглядывал меня, а не экран моего лаптопа. Писал я по-русски, и вопрос, заданный мне, прозвучал тоже по-русски, хотя и с небольшим акцентом – ударение на первый слог и растянутые гласные. Но я уже привык к тому, что старшее поколение Праги почти поголовно очень хорошо знает русский язык. Поэтому ответил я тоже по-русски:

– Как вам сказать. Пишу я, во всяком случае, много.

Я взялся разглядывать его в ответ, сначала не без злорадства – обычно люди смущаются, когда их самих ставят в неловкое положение, – а потом с интересом.

Низенький, полноватый, седая шевелюра, гладко выбритое лицо. Белый льняной костюм по летнему времени. Загорелое лицо, множество мелких морщин – и ни одной глубокой, кожа сухая, как пергамент, очень чистая. И потрясающие, цвета июньского неба, глаза. Обычно с возрастом цвет глаз бледнеет, будто выгорает, особенно, если они серые или голубые, здесь же плескалась чистейшая синева, точно такая, как небо у нас над головами.

– Простите мое нахальство, но мне нужно было знать. Вот такое много пишете? – Он двинул головой в сторону экрана.

– Да, – ответил я, все еще глядя ему в глаза.

– Ничего особенного, лимон и погода, – сказал он фразу, которую я совсем не понял, поэтому переспросил:

– Погода?

– Конечно. Прекрасный летний день, на небе ни облачка, и вы уже второе утро сидите в этом кафе с ноутбуком, хотя раньше я вас тут никогда не видел. Приезжий?

– Да вот, путешествую.

– У вас очень хорошо про квартиры написано, – сказал он. – Вам есть, где жить?

То ли у этого человека очень интересная логика, подумал я, то ли чрезвычайно сложные ассоциативные ряды. Во всяком случае, обычно после фразы «вот это очень хорошо написано» следовал вопрос «а вы где-нибудь печатаетесь?» – или еще что-нибудь такое же банальное про писательскую кухню. Я настолько обрадовался и заинтересовался его неожиданным подходом, что решил ответить.

– Мне есть, где жить, – сказал я. – На ближайшие два дня я остановился в одном пансионе у Народного театра, – я махнул рукой в сторону реки. – Потом либо уеду, либо придумаю что-нибудь. У меня творческий отпуск, я птица вольная.

– У Народного, – фыркнул он. – Небось, модерн на набережной? Башенки-лепнина?

– Гораздо проще, кирпичная пломба. Но чисто и самый центр. Меня устраивает. Не всем же жить на Малой Стране.

– А хотели бы?

Я даже растерялся от такого напора. И насторожился. Видимо, у меня сделалось соответствующее лицо, потому что синеглазый старик поспешил меня успокоить:

– Я не аферист. Просто так получилось, что у меня есть ключи от мансарды вот в этом доме – и обширные полномочия от хозяйки. И даже, если хотите, просьба – поселить хоть ненадолго пишущего человека. Недели, скажем, на две. А тут я вдруг вижу вас в этом кафе. Я не мог не спросить.

Он еще с минуту смотрел на меня – в кои-то веки я совершенно не знал, что ответить, – и добавил с ноткой снисхождения:

– Вы не беспокойтесь, я профессиональный риелтор. Вот на первом этаже моя контора. Если вы опасаетесь, мы можем составить договор по всем правилам, с печатями и прочим.

Я поднял глаза – действительно, в одном из окон первого этажа красовался стенд с предложениями купли и съема жилья. «Белая мельница» – перевел я название фирмы.

Две недели в квартире практически на Градчанах. Да еще и в мансарде. Ну, о цене-то я по крайней мере могу спросить, прежде чем отказываться?

Я открыл рот, но он меня опередил.

– Нет, не за деньги. То есть если хотите, можете оставить залог, я не буду против. Но на самом деле я хочу, чтобы вы там писали. Причем не как-нибудь, а от руки. Хотя бы страницу в день.

– Я буду жить за страницу рукописи в день? – переспросил я со всей иронией, на какую был способен. И даже бровь заломил вопросительно для пущего эффекта. Но мой потенциальный ленд-лорд оказался крепким дедом.

– Да, – просто сказал он. – Знаете, это практически традиция. В Париже на чердаки лезут, чтобы рисовать, а у нас – писать. Такой город. Вы знаете, что на Златой уличке долгое время снимал каморку Кафка? Нарочно приходил туда писать. Я-то вот поостерегся бы пускать к себе такого писателя, но этим, на Златой уличке, сам черт давно не брат, все впрок идет. Ну, что скажете? Что надо подумать?

Я молча кивнул.

– Это правильно. Да и съезжать вам рано еще, пансион-то оплачен, небось? Вот. Вы подумайте и приходите. Я тут целыми днями, если не здесь, то в конторе. Только писать надо будет обязательно от руки.

Через два дня я уже втаскивал свой чемодан по очень узкой лестнице с крутыми округлыми ступенями. Я, конечно же, зашел в контору «Белая мельница» и получил свой экземпляр договора, – но сделал это скорее для очистки совести. Почему-то я был совершенно спокоен насчет обмана. К ноутбуку у меня был специальный шнур, которым можно было пристегнуть мой рабочий инструмент к батарее, как велосипед на стоянке. Всю важную информацию я залил на флешку. Паспорт и деньги были всегда при мне. В самом деле, что с меня взять? Футболку и старые джинсы?

В договоре на двух языках было прописано, что ближайшие пять дней я занимаю студию по такому-то адресу, арендная плата – не менее одной рукописной страницы стандартного размера. В крайнем случае, начну вести дневник, решил я. Но вообще-то за мной было несколько статей: две колонки на вольную тему и по крайней мере одна статья о Праге, причем что-нибудь интересное, а не то, что пишет каждый второй сайт путешествий, редактор мой мне так и сказал: «О пиве и Кафке не пиши, не возьму». Так что по крайней мере на несколько дней мне есть что записывать, а там посмотрим, решил я.

Пан Иржи – у моего синеглазого знакомца оказалось громкое имя, Георгий, – проводил меня в студию, выдал ключи и постельное белье, заверил, что на невысокий мой третий этаж добивает интернет из кафе, и оставил обживаться. Я сел за маленький стол при кухне и огляделся.

На самом деле мне несказанно повезло. Студия представляла собой совсем небольшую квартирку под самой крышей, кровать стояла так, что я заранее знал: утром с непривычки непременно стукнусь головой о скошенный потолок. Кладовка-гардеробная была больше ванной комнаты, на потолке чернели балки, черная же деревянная колонна торчала прямо посреди комнаты, подпирая перекрытия. Кухня вдавалась в крохотную нишу, а толщина стен была такова, что на подоконнике можно было устраивать диван, если забросать его подушками. И, самое главное, терраса. Она была чуть ли не больше самой комнаты, с нее открывался потрясающий вид на Кампу и кусок Карлова моста. Я немедленно вытащил на террасу два складных стула. Буду тут жить, решил я. Нужна страница – ладно. Хоть три.

Я съездил до магазина – ближайший был довольно далеко, но это вечный минус центра, ничего не поделаешь, – запасся кофе, йогуртами, хлебом, еще какой-то снедью, благо теперь у меня были плита и холодильник. Не то чтобы я люблю готовить, особенно в поездках. Но возможность сварить кофе в любое время дня и ночи – вещь бесценная. В этом смысле я маньяк, вожу с собой маленькую джезву и баночку специй, даже когда предполагаю жить в гостинице. Могу же я надеяться на лучшее, верно?

Я сварил себе первую порцию, сел за стол, раскрыл новую, купленную в том же супермаркете тетрадку и задумался. Одна из колонок, собственно, должна была быть о кофе, вернее, о том, где выпить кофе в Праге, и что это может быть за кофе. У меня на примете было уже три-четыре кафе, в одном просто хорошо варили все, во втором можно было взять превосходный эспрессо и вылить его в очень хороший шоколад, а в третьем варили кофе сразу с шоколадом и специями. И я взялся строчить. За годы работы на компьютере я совершенно отвык писать руками, и первые полчаса у меня ныл локоть и чуть ли не сводило пальцы, но потом все как-то наладилось, я писал быстро, без помарок, нахваливал любимый напиток так и эдак, прокладывал маршруты по узким улицам, щедро сыпал корицу и тростниковый сахар, словом, увлекся и не заметил, как исписал пять страниц.

Дело между тем шло уже к вечеру, я перечел написанное, остался доволен и решил пойти поужинать. Можно даже к тем самым итальянцам, у которых водится пресловутый мезо-мезо – кофе на шоколаде. Помимо кофе у них были очень неплохие омлеты, а мне не хотелось ничего тяжелого.

Я поднялся с Кампы на мост, вышел людной улицей на маленький пятачок площади, зашел в кафе, сел, сделал заказ и в ожидании еды от нечего делать взялся разглядывать остальных посетителей. Их было немного.

И очень скоро я обнаружил, что смотрю, почти не отрываясь, на девушку в светлом, в крупный коричневый горох платье, с длинными пшеничного цвета волосами и лицом с плакатов Мухи – был у него одно время такой женский тип, широкие и высокие скулы, очень четко очерченный почти прямой низ лица, большие глаза, широкие темные брови и маленький нос с хорошо вылепленными ноздрями. Эти лица трудно причислить к классически красивым, но они запоминаются. Девушка занимала стол в самом углу кафе, там, где диванчик вдоль стены образует уютный закуток человек на шесть, за такими, как правило, сидят большие компании, но эта девушка была одна.

Перед ней в ряд стояло четыре разнокалиберных чашки, при мне официантка принесла еще две. Девушка с самым серьезным видом отпивала из каждой, как будто пробуя и сравнивая. Во всех чашках был кофе, можно было не сомневаться. Одна из чашек, стеклянная, была явно с латте. Девушка отпила из нее, облизнула губы, потом взялась за самую маленькую чашку, внезапно подняла на меня глаза и с живейшим интересом спросила на очень чистом немецком:

– Как вы думаете, что будет, если вылить эспрессо в шоколад?

Я ошалело осмотрел батарею чашек и бокалов и внезапно выпалил:

– Это нужно делать не здесь, а в «Кафе-кафе». Это на Старом месте, через мост и к Прикопу.

– И там варят кофе-кофе? – улыбнулась она. И с той же улыбкой добавила: – Представляете, я всю жизнь живу в Праге, и ни разу не была по ту сторону от моста.

– Там варят прессо-прессо с шоко-шоко, – отозвался я. Потом хорошенько вдохнул и предложил: – Хотите, я вас провожу?

– Хочу, – сказала она очень просто.

И мы пошли через мост на Старое место, разумеется, самым кружным путем, какой я мог придумать. Мы взяли по бумажному стаканчику ристретто в крошечном «Ебеле» недалеко от набережной, углубились в город и продегустировали прессо в «Кофе феллоуз», качество которого определялось еще со взгляда на стойку: там, где на выбор есть корица, мед, шоколад и два вида сахара, уж точно знают толк в кофе, – и только после этого дошли до «Кафе-кафе», где и намешали эспрессо с шоколадом. А заодно и воздали должное их клубничному супу, «суп-суп без мяса-мяса», прокомментировала моя новая знакомая.

И болтали, болтали, болтали. Вежка – мою спутницу звали Вежка, и ей удивительно подходило это имя, произносишь – как будто охапку пшеницы в сноп вяжешь, – была местной уроженкой, всю жизнь прожила на Малой Стране, но превосходно знала немецкий, а я, признаться, предпочитал его вездесущему английскому.

Во-первых, на немецкий меня с трех лет натаскивала бабушка-немка, урожденная фрау Траум. Узнав, что ее ненаглядный фриц жив и сидит в Ленинграде военнопленным на работах, она помчалась к нему, да так и осталась в Советском Союзе, хотя участь ее жениха в итоге была незавидна. Поэтому говорить по-немецки для меня означало вспоминать бабушку, и я делал это так часто, как мог. А во-вторых, это был мой жест протеста против засилия английского. На нем хуже или лучше говорили практически все мои знакомые, и я чувствовал, что просто обязан отличаться от остальных. Я вообще люблю отличаться.

Домой я возвращался уже в темноте. Вежка рассталась со мной у того самого кафе, где мы встретились. «Приходи еще, – сказала она, – я часто здесь бываю», – помахала рукой и скрылась в темной арке. А я, уставший и ошалевший, поплелся к себе в мансарду, и только когда сел на террасе с ночной чашкой кофе, понял, что ноги гудят, спина болит, а глаза слипаются, потому что я провел весь вечер на ногах – и едва это заметил.

Дело в том, что я терпеть не могу далекие прогулки. Больше всех экскурсий, всех рассказов, всех улочек и башен в поездках я люблю сидеть дома, пусть это дом всего на неделю. Я смотрю новости, болтаю с друзьями в чатах и на форумах, пишу свои небольшие статьи, пью кофе, иногда выхожу, чтобы пообедать в какой-нибудь приглянувшейся забегаловке. Зато уж дом этот должен быть в самом сердце города – чтобы доносились выкрики из ближайшей господы, чтобы вокруг черепичные крыши и запах дыма от печных труб. Таков для меня идеальный отпуск. (Идеальная работа отличается от него только тем, что вместо статей я пишу коды и таблицы, а болтаю с сотрудниками. В работе я домосед еще больший – хотя бы потому, что в моем родном городе погода куда хуже, чем в большинстве городов Европы.)

А тут я крутил по городу четыре часа кряду, не чувствуя усталости. Да еще и со спутницей, которую видел впервые в жизни.

Все дело было в том, как Вежка слушала. Она вскрикивала, смеялась, восхищалась, размахивала руками. Ее серо-синие глаза горели, как у ребенка, которого взяли в Диснейленд. Она впитывала каждое слово, изумлялась тому, сколько я знаю, ни разу не выказала скуки или усталости. Ей было интересно решительно все, она шла по городу, как в сказке, доверчиво цепляясь за мой локоть и ахая именно там, где мне хотелось услышать восхищенное аханье.

Надо признать, что кружить с нею по Праге оказалось упоительно. У нее было поразительное чутье на всяческие тайные проходы и дыры, она безошибочно определяла, какая арка выведет на соседнюю улицу, через какой двор можно пройти и какой переулок не кончится тупиком. Я увидел больше двориков и тайных садов, чем за все приезды в этот город, а ведь бывал здесь уже раз восемь или даже десять. Хотя, конечно, больше сидел в отеле, чем бродил по городу. Забавная из нас получилась пара туристов, думал я, засыпая: два домоседа, – она ведь сама сказала, что никогда не бывала по ту сторону реки, – которые внезапно взялись исследовать полузнакомый город и обнаружили в нем столько чудесных мест за один вечер, как будто оба приехали впервые.

Утро выдалось пасмурным. Я и в солнечные дни встаю долго, долго просыпаюсь, долго варю кофе, долго читаю всякую ерунду, которую успели понаписать за ночь и утро в соцсетях, кое-где оставляю остроумные, смею надеяться, комментарии – и только часа два спустя чувствую, что день действительно начался, хотя время обычно уже к двум, а то и к трем. А уж в пасмурный день мне требуется не меньше трех часов, чтобы сесть наконец за работу. Но сегодня дело пошло сразу.