Охота к перемене мест. Повести и рассказы

– Бегает. Спортом занимается. Они с Трофимовым вон по 60 кругов вокруг колхозного поля дают… Здоровья набираются. А мой заодно – и ума-разума.

– Ага, конечно, – рассмеялась ей в лицо жена хозяина. – Наши вон сейчас с автобусной станции шли, так эти двое пьяные в тыщу возле МТС сидят, да еще спиртягой догоняются.

Улыбка вмиг сошла с лица Азэми. Не знала она той скорости, с которой супруг – по его словам – передвигался во время вечерних вылазок, но так скорость, с которой она полетела сейчас ему навстречу заставила бы позавидовать видавших виды бегунов. Прибыв на место, печальную картину увидела Азэми. И не столько то ее расстроило, что супруг вновь пьян, как то, что он обманывал ее – лгал ей всю неделю, а в действительности распивал под любимой сакурой у машинно-тракторной станции саке, и гнусно скрывал свою слабость под соусом большого спорта.

– Ах ты тварь! – с воинственным криком сегуна бросилась Азэми в толпу, окружившую Мисиму, и зачарованно слушавшую его рассказы из периодов доброй службы самурая в Императорской Армии. Быстро толпа расступилась перед ее грозным натиском – и вот уже преданная тян тащила своего супруга домой, держа его властной рукой за шкирку.

– Отпусти, дура, неудобно же, – Мисима пытался освободиться от нее, но все безуспешно – слишком велика была разница в комплекциях.

– Алкаш проклятый… Бегает он… Спортом. На беговую дорожку меня, а сам…

– Да чего ты понимаешь-то! Путь воина состоит в том, чтобы познать основы лишений и аскезы. Все, мы с Нигицу познали. На второй же день – мы же тебе не хрен собачий, а просветленные воины! И потому на законном основании предались доблестным воспоминаниям…

– Заткнись! – Азэми явно не была настроена на диалог. Да и Мисима не был уверен, что в своем нынешнем состоянии способен его продолжать.

Вернувшись домой, он лег почивать – много саке выпито было за часы физических и духовных практик. А проснувшись около полуночи, вышел на кухню. В полной темноте сидела Азэми и пила саке.

– Сидишь? – робко осведомился самурай.

– Сижу.

– Нальешь?

– Бери стакан.

Они выпили и Азэми улыбнулась – без всяких новшеств, такой муж был ей ближе и понятнее. Таким когда-то она приняла его, и таким готова была терпеть хоть всю оставшуюся жизнь, ибо только верная и преданная жена будет достойной спутницей самурая на пути воина.

Однажды Мисима решил совершить трудовой подвиг.

Не то, чтобы вот так сразу взял и решил – мысль о том, что путь самурая должен сопровождаться подвигом давно коренилась в его мозгу. Он понимал эту истину и разделял ее. «Мало, – думал он, – ничтожно мало лишь сохранить в веках то, что было дано тебе свыше при рождении. Необходимо приложить усилия к тому, чтобы приумножить это».

И если самурай обычно приумножал данное ему свыше в боях и сражениях, то Мисима решил сделать это там, где подвиг был ему доступен – на трудовом фронте.

В тот день он пришел в бригаду раньше обычного. Нигицу, чья смена заканчивалась в восемь утра (он сегодня был на ночном дежурстве), немало удивился столь раннему появлению своего товарища.

– Чего это ты в такую рань? – зевая, спросил Нигицу.

– Да так. Думаю, пораньше приду, тебе работать меньше, – скромно слукавил храбрый воин.

– Ну спасибо, конечно…

– Спасибом пьян не будешь.

– Ну ты это… в пятницу отметим если что…

Ничего не ответил Мисима – не о том сейчас были все его мысли. Ушел Нигицу, глядя на курившего на крыльце МТС Мисиму и недоумевая, чем бы это могло быть вызвано столь раннее его появление.

Меж тем, началась рабочая смена. На станцию один за другим спешили механизаторы и трактористы, комбайнеры и ремонтники, и всем был нужен Мисима. Обычно он не отличался трудовой доблестью и радением по отношению к службе, но сегодня его словно подменили.

– Михалыч, ты шестеренку на коленвал взял?

– А накой она мне?

– Так у твоего МТЗ-80 давно уже коленвал не тянет. Там шестеренка нужна…

– Как нужна будет, так и приду.

– Ну ты чего базаришь?

– А чего? – недоуменно поглядел на Мисиму Михалыч.

– Ну ты сейчас в поле выйдешь и там станешь. И план навернется, и мне лишний головняк – опять председатель начнет мозги вправлять, что не досмотрел! Чего меня-то подставляешь?..

Разумным показалось Михалычу замечание Мисимы-сан. Согласился он с ним. Взял шестеренку.

– Колян?

– Чего?

– Ты соляры можешь мне на три дня сразу выписать?

– По норме могу.

– А по расходу?

– Нет.

– А чего? С меня магар…

– С тебя магар, а недостачу я куда дену? У меня и так зарплаты кот нассал, да еще за тебя удержание получать, нет уж…

– Ну дай хоть по норме…

Задумался Мисима. Обмануть хочет его хитрый Оаке-сан.

– Слушай, Серега…

– Чего?

– А у тебя же МАЗ по-моему давно жрет больше положенного?

– Дак там как на соляру перевели, так бензонасосу каюк…

– И сколько ты уж таким макаром лишней соляры съел?

– Не я, а пылесос этот долбаный!

– Ну неважно…

– А знаешь, что важно? Что ты как старший механизатор ни хрена не сделал для починки насоса, хотя о проблеме знаешь!

– О! – Мисима воздел палец к небу. Дельное замечание сделал мудрый Оаке-сан. Встал Мисима из-за стола и направился на стоянку.

– Ты куда? – едва поспевал за ним Оаке-сан. Мисима молчал, так словно боялся, что осенившая его не без помощи товарища мудрая мысль улетучится из его умной головы, если он распространится о ней.

Подойдя к МАЗу Оаке-сана, Мисима залез под капот и долго там ковырялся под недоуменные взгляды товарищей. Потом залез под машину и стал что-то там крутить гаечным ключом, периодически выбрасывая детали.

– Ты долго там?

– А тебе чего?

– Мне ехать надо. У меня путевка горит.

Посмотрел Мисима-сан на своего товарища.

– Дай-ка путевку, – тот протянул ее Мисиме без задней мысли. Изучив документ, храбрый воин одной рукой в мгновение ока разорвал его. – Сегодня никуда не поедешь. Машина не на ходу, перерасход топлива. Внеплановый ремонт. Саныч!

– Чего?

– Иди в контору, бери путевку Стахнюка и езжай по ней!

– Понял, – обрадованный возможностью повысить нормовыработку водитель бросился в правление колхоза. Не разделил его радости Оаке-сан.

– Ты охерел?

– Чего?

– А того! Я-то чего жрать буду?

– Я ж тебя не увольняю. Починю – опять за баранку сядешь. Сам же сказал, что моя недоработка. Я согласен.

Оаке-сан молча покинул гараж. В эту минуту до него впервые, быть может, за всю жизнь, дошла истинность выражения о том, что язык самурая – самураю злейший враг. Всегда следует думать прежде, чем что-то говорить. Но почему раньше за Мисимой не наблюдалось такого рвения и, тем более, следования словам и обещаниям?.. Ответа на этот вопрос Оаке-сан пока не нашел. Пока.

Вечером работа Мисимы была сделана, и он не без удовлетворения констатировал Оаке-сану то, что машина исправна и течь в бензонасосе устранена. Но не так этому был рад Оаке-сан как Мисима.

В таком интенсивном рабочем напряжении прошла вся смена. Но по окончании ее Мисима, как ни странно, совсем не устал – напротив, объем полезных и созидательных дел, вышедших сегодня из-под его рук настолько его воодушевил, что он решил превзойти самого себя и отработать две смены подряд. Позвонил Нигицу, который через пару часов должен был менять его.

– Темыч?

– А? – Нигицу был настолько удивлен звонку начальника, что едва не подавился саке, которую смачно распивал в ожидании ночной смены, не требовавшей большой самоотдачи – иначе говоря, можно было беззастенчиво проспать всю ночь, а весь следующий день снова предаваться возлияниям в компании ронинов своих.

– Сегодня в ночь не выходи.

– А чего?

– Я сам отдежурю.

– Че это?

– У Козлова комбайн барахлит, а он в ночном. Сам хочу посмотреть, подлатать если что.

– Ладно, – Нигицу было улыбнулся, подумав, что сегун сошел с ума, но уже через несколько секунд улыбке его было суждено сойти с лица.

– Только это… У тебя права где?

– Дома.

– Завтра с утра с правами.

– С какого это? Я ж механизатор!

– Петров увольняется, за баранку садить некого. Завтра поездишь за него, двойной оклад получишь…

– А на МТС кто останется за меня? Пушкин?

– О, хорошо подметил. Хорош ему в пастухах отираться, завтра оставлю его за тебя, а ты за руль. Будь.

Нигицу положил трубку, оставшись в состоянии крайнего неудовольствия.

– Мудак, – с силой сжал он стакан с саке да так, что тот треснул. Пришлось ронинам забирать огненную воду и продолжать веселье без него – верному их товарищу предстояла ночь глубокого и крепкого сна.

К обеду следующего дня пришел Мисима домой. Азэми удивилась позднему появлению трезвого мужа.

– Ты чего? Где был-то?

Лицо Мисимы было в мазуте – ночь выдалась беспокойная, чинил комбайн. Глаза выдавали усталость.

– «Енисей» вытаскивали. Зато шаровую сделал. Теперь не полетит.

– Есть будешь?

– Муж, едрит твою мать, двое суток на смене, а она спрашивает! Конечно буду!

Эдакая деловая злость хоть и приходилась на долю Азэми время от времени, но ее не пугала – она свидетельствовала о трудовом настрое супруга, который, быть может, когда-нибудь, принес бы в дом премию. И с мыслями о ней Азэми отправилась разогревать борщ.

Через сутки Мисима вновь появился в бригаде – бодрый, свежий, полный сил и светлых мыслей. Но к обеду три машины как на заказ встали – ходовки и коленчатые валы были вечной бедой машинно-тракторной станции. Не опечалился Мисима.

«Значит, Всевышний посылает мне преграду с тем только умыслом, чтобы я преодолел ее и доказал всем, что способен на подвиг. А тем самым и стимулировал к свершениям своих товарищей!»

С такими поразительно светлыми мыслями сам Мисима и двое его сослуживцев с проворностью рабочих муравьев кинулись ремонтировать машины. И так складно все у них да ловко получилось, что не прошло и пары часов, как все они вернулись в работу. Однако, почему-то не порадовались этому водителю, уже купившие саке и приготовившиеся в праздных развлечениях провести остаток дня – так, как это обычно бывало раньше. А одного из них, уже успевшего пригубить зелья, пришлось даже снять с маршрута.

– Да ты че, Колян? В поле ментов нету…

– Да ниче. Ты опять бухой за руль, опять сломаешь а мне опять чинить? Нет уж, хер. Или иди домой по-хорошему или докладную председателю напишу.

– Пиши, никуда я не пойду! Это моя норма, мой хлеб, а ты его у меня отбираешь!

Несправедливость слышалась в словах Ицуми-сана. А несправедливость была самым противным воину качеством человека обычного, настоящий воин никогда не должен страдать ею и от нее.

– Да ты сам его у себя отбираешь!

– Как это?

– А так! Зачем нахерачился!

Ничего не ответил Ицуми. Ни сейчас, ни когда спустя полчаса докладную Мисимы изучал председатель.

– Снимаю с маршрута.

– Но Федор Степаныч…

– Все, я сказал. И еще раз напьешься – уволю к едрене фене. Шуруй.

Когда Ицуми ушел, председатель с одобрением посмотрел на Мисиму.

– Молодец, Николай, – сказал он, обращаясь к механизатору. – Не зря мы тебя старшим назначили. В конце месяца премию получишь. И побольше мне докладных, смотри за ними за чертями.

Улыбнулся Мисима – он знал и верил, что поступок его все-таки получит одобрение у начальства. Председатель не солгал – три дня спустя состоялось месячное собрание, на котором о бригаде Мисимы на МТС было сказано отдельное слово.

– Сорок восьмая бригада шоферов и механизаторов, – вещал Федор Степанович, – особо хорошо зарекомендовала себя за этот месяц. А потому в полном составе получает премию в размере оклада!

Мисима просиял так, что слезы радости появились на его глазах. Подчиненные посмотрели на него с таким уважением и восхищением, с которым не смотрели никогда. На несколько секунд их охватила непередаваемая гордость как за начальника, так и за себя самих – ведь всем известно, что начальника делает команда, что слава сегуна зависит от поведения и храбрости в бою воинов его, что каждый народ имеет такого правителя, которого заслуживает. «Вот оно, заслуженное признание», – не без оснований подумал Мисима… Поистине, не каждый начальник за всю свою трудовую биографию удостаивается таких взглядов от своих верных подданных.

Но уже в следующую секунду гримаса недоумения и злобы озарила лица всех тех, кто еще несколько времени назад излучал такую радость и жизнелюбие.

– Можете же, когда хотите, – говорил председатель. – То, что сделала за прошедший месяц 48-я бригада есть пример трудовой доблести… И потому всем бригадам механизаторов и шоферов увеличивается месячный план. Новые нормировки уже готовы, завтра всех милости прошу в бухгалтерию материального стола для ознакомления…

Закончилось собрание, и все разошлись. И лишь Мисима со своими воинами остался в актовом зале правления. Молчал храбрый Мисима, понимая, что от судьбы не уйдешь…

– Что с тобой? – спросила Азэми, разглядывая багровый синяк под глазом мужа.

– Упал, – потупив взор, ответил Мисима-сан.

– На больничный?

– Конечно. Куда я с такой рожей?

– Эх, козел… И плакала премия! Да чтоб ты сдох!..

Бросив тряпку на пол, Азэми покинула прихожую. И только ее недовольные всхлипывания донеслись из комнаты спустя несколько минут. Мисима еще потоптался на месте некоторое время, а потом плюнул и тоже ушел – саке, не то, что непутевая жена, подумал он, оно не предаст самурая и в самую трудную минуту.

Однажды Мисима решил повысить свой словарный запас. Причиной принятия такого решения стало нарекание, полученное от Азэми.

– Господи, – выкрикнула она во время очередной семейной ссоры, – да мне с тобой в приличном обществе стыдно появляться, ты же двух слов связать не можешь!

– Чего это я не могу? – возмутился было Мисима, но тут же поймал себя на мысли о правильности сделанного ею замечания. – Все я могу.

– Ну вот что например? Ты хоть понимаешь, что такое саммит, брифинг, конвергенция? И я уж с тобой с дураком вся комплексами пошла…

Значения этих слов, конечно же, были Мисиме не ясны. Но и Азэми здесь допустила одну большую ошибку – ведь прежде, чем приниматься за изучение слов иностранных, не мешает выучить свой родной язык. Глобального же значения этой ошибки она сразу не поняла…

И во многом благодаря этому Мисима под ее чутким руководством принялся повышать свой культурный уровень. По итогам недели он уже знал и про брифинг, и про конвергенцию, и про конгломерат. Азэми учила его новым, доселе неведомым словам с чувством глубочайшего морального удовлетворения как оттого, что у нее наконец появилось более или менее интеллектуальное занятие (по сравнению с приготовлением борщей или посещением никчемных гостей), так и оттого, что новый великовозрастный ученик делает успехи в освоении лексического материала.

– Вот смотри, Хираока, – говорила Азэми, обращаясь к нему по имени, сидя с ним рядом вечером у телевизора за просмотром новостей, – вот эти бандиты это экспроприаторы.

– Кто?

– Экспроприаторы.

– Почему? Они ж грабители!

– Потому и экспроприаторы. Отъем добра называется к культурных людей экспроприацией, а тот, кто это делает – экспроприатор.

– Гы, – в подобострастной улыбке зашелся Мисима. Порадовало его новое слово.

Ночью, уединившись с Азэми в спальне, он вновь получал очередной бесценный урок лингвистической грамотности.

– Вот то, что ты постоянно меня хочешь, что означает?..

– Да хрен его знает… Яйца гудят…

– Неправильно. Это значит, что у тебя повышенное либидо.

– Это точно, – довольно заулыбался Мисима, плохо понимая значение только что произнесенного слова. – Оно у меня точно повышенное.

Критическим взглядом окинула мужа Азэми.

– Дурак, – отрезала она. – Это не то, что ты подумал. Либидо – это повышенное сексуальное влечение.

Мисима сделал возвышенно – одухотворенное лицо. И хоть он так и не понял разницы между тем, что сказала она и что сказал он, но только примерка такой внешности могла обеспечить ему нормальный финал полового акта.

Следующим днем, бродя с Азэми по базару, Мисима остановился у лотка с овощами.

– Надо вон ту капусту взять, на салат хорошо идет…

– Ох, Хираока ты мой, – тяжело вздохнула Азэми, улыбаясь. – Это правильно называется брокколи…

– И вон ту траву еще зеленую…

– А это кресс-салат…

Мисима все кивал и делал одухотворенное лицо, хотя память его адсорбировала множество вновь узнаваемых слов в мгновение ока.

– Дай вон ту херовину, в которой ты кофе варишь…

– Это турка.

– У Михалыча язва. Он в больничку ходил, так ему велели тама кучу такую всех врачей пройти…

– Диспансеризацию?

– Неее, другое слово. Ну короче куча та же сама, но собраны все в одном месте…

– Консилиум?

– О, точно! А ты кстати слышала, что Ваську Степанова Морозовы к себе батрачить наняли?

– Это называется подряд.

– И откуда ты столько слов знаешь, а…

– То-то! Книжки надо читать!

– Да я уж и так читаю…

– Да знаю я, чего ты в своей жизни прочитал. Ну сколько книг ты осилил, самурай?

– Три! – гордо воздев палец к небу ответствовал Мисима.

– Ага, – съязвила Азэми, – букварь, вторую и зеленую, да? Иди лучше мусор выкини!

И в этот момент Мисима изрек фразу, которая заставила Азэми вновь почувствовать гордость за мужа и преподносимые ему уроки.

– Правильно говорить утилизируй!

Она аж выдохнула с умилением, сложив на груди руки. Но Мисиме было не до ее умилений. В голове его зародилась мысль о необходимости еще более расширить свои интеллектуальные горизонты.

Кэзуки-сан был известным деревенским мудрецом. Он слыл умным и просветленным человеком, и многие даже приписывали ему некие колдовские свойства – но во многом не из-за его блистательного ума, а из-за того, что он нигде и никогда не работал, но при этом жил в неплохом достатке. У него и решил поучиться Мисима. Умному самураю не нужно долго искать повода, чтобы появиться на пороге дома даже столь влиятельного человека и завести разговор на интересующую его тему…

– Кэзуки-сан, – начал Мисима, встреченный на пороге неодобрительным взглядом хозяина.

– Чего тебе, Мисима-сан? Говори скорее, саке остывает…

– Понимаю важность твоего церемониала, но гайдзины из колхоза интересуются твоим мнением об их работе и осведомляются, не желаешь ли ты проявить самурайскую стойкость и терпение при выпасе деревенского скота?

– Не хочешь ли ты сказать, Мисима, что колхозу нужна помощь Кэзуки?

– Именно так, доно, – Мисима учтиво поклонился хозяину. Тот улыбнулся.

– Не могу отрицать того факта, что подобные предложения давно уже не рассматриваю и вовсе, плевал я на труд гайдзинов, недостойных моего взора… Однако, по глазам твоим вижу иную цель твоего прихода…

Мисима вновь поклонился, еще более учтиво, чем в первый раз.

– Об уме твоем легенды ходят, Кэзуки-доно. Твоя образованность и тактичность не знают границ, а у меня почти начисто отсутствуют. Не мог бы… не изъявил бы ты своего высокочтимого желания обучить меня хотя бы малой части того, что знаешь сам, дабы жизнь мою и всех окружающих сделать более насыщенной и яркой, чем теперь, когда она являет собой лишь мрак и серость?

– Похвально желание твое, Мисима-сан, – одобрительно кивая головой, говорил Кэзуки. – И очень высоки его мотивы. Однако, как всякий ученик, ты должен понимать, что я потребую от тебя взамен.

– Я готов дать тебе все, что имею.

– Мне нужно лишь твое внимание, тишина и принятие всего того, что я буду тебе говорить, как истины и единственного правильного в жизни закона. Готов ли ты принять учение мое за истину, единственную и непреложную?

– Готов, Кэзуки-доно.

– Тогда начнем с самого простого. Для начала раздели с учителем трапезу, ибо в процессе ее души разговаривают друг с другом на некоем высоком языке, который человеку неведом.

С радостью принял Мисима приглашение учителя. Пили саке. Ели виноград и осьминогов с рисом. Кэзуки курил и делился с Мисимой основами поведения в обществе:

– Для начала запомни, что не так важно количество премудростей и слов, которые открылись твоему мысленному взору, как умение пользоваться ими.

– Что значит это, о Кэузки-доно?

– А то, что кроме тебя мало кто чего здесь знает. А потому употреблять те или иные выражения попервах можно без разбору и точного понятия, подходит сюда то или иное слово или не подходит.

– Но как же быть, если тот, с кем ты говоришь, поймет и узнает истинную суть сказанного?

– Тогда, во избежание позора, который он может тебе доставить, его надлежит засыпать еще большим количеством слов и выражений, смысл которых ему действительно неизвестен, и тем самым ввести в окончательное заблуждение.

Несмотря на очевидную абсурдность сказанного, мысль эта безумно увлекла Мисиму и показалась ему поразительно верной и как нельзя более подходящей к облику высокоинтеллектуального человека. Может быть, алкоголь в его крови возымел свое действие, а может быть включился старый и хорошо всем известный закон, согласно которому чем абсурднее и неправдивее ложь, тем охотнее воспринимает ее слушатель, свято веруя в ее истинность и непоколебимость.

Так или иначе, следуя этому закону Мисима просуществовал целую неделю. Не находясь временами что ответить – в споре с ронином, беседе с сегуном или баталии с женой – применял он малопонятные выражения направо и налево:

– Делегируй Степанычу, чтоб девайс с трактора на МТС принес, будем дефектоскопию делать… Сублимированное топливо сегодня юзайте всей бригадой, дэтэшка кончилась… Паблисити вывесили в красном уголке последний мессидж председателя…

И так далее.

И вот в один прекрасный день, по традиции принимая урок своего умудренного опытом и разумом учителя, Мисима обратил внимание на использование им в разговоре жаргонизмов.

– Да бубу он пэцает!.. Пусть трясется!.. Давай пойдем,.. – говорил кому-то Кэзуки-сан по телефону. Заинтересовался Мисима новыми словечками из богатой и колоритной речи нового друга и наставника.

– Что значат все эти выражения, что говорил ты сейчас, о, учитель?

– В заточении за правду и справедливость провел твой учитель несколько лет, будучи юнцом. – «Да я на малолетке за гоп-стоп чалился». – Там обучили меня мои мудрые учителя тем словам, что словно щит огораживают твою тонкую душевную организацию от негативных воздействий окружающей среды. – «Там на фене ботать и насобачился, чтоб мусора не вкуривали, за что базар».

– Не будут ли резонировать фразы эти с тем интеллектуальным образом, что вырабатываешь ты во мне? А перенять мне их придется – как ни крути, – ибо принцип следования учителю во всем я свято усвоил…

– Думаю, что фразу эти будут только к лицу такому славному воину, как ты. Ибо нет среди окружающих тебя нечестивцев тебе достойного, а в отсутствие меж ними понимания смысла сказанного тобою будут они и этому рады как манне небесной.

О, как много смысла в этих словах, подумал Мисима, осушая кубок с саке за здоровье своего учителя. И следующим же днем стал бросаться столь быстро полюбившимися ему выражениями, подчас употребляя их ни к селу, ни к городу.

– Мисима-сан, сегун велел на подработку в выходные выйти…

– После его недавнего демарша насчет премии трясет Мисима-сан на работу, – горделиво отвечает самурай.

– Мисима-сан, не стану я управлять машиной, что не починил ты в свое дежурство!

– Трясись, – бросает он походя, оставляя собеседника с непониманием в душе и огромной дырой в сердце.

– Мисима-сан, сдавай деньги на подарки на Новый Год! – требует главный бухгалтер Игорь Юрьевич.

– Бубу пэцайте, Игорь Юрьевич…

– Чего?

Осерчал Мисима-сан – экий безграмотный гайдзин, с первого раза не понял. И стал с остервенением повторять излюбленную фразу, многократно опробованную на Азэми и приводившую ее завсегда в какой-то животный трепет перед мужем.

– Бубу пэцайте… бубу пэцайте… бубу пэцайте… бубу пэцайте…

Не знал храбрый самурай, что Игорь Юрьевич те же университеты проходил, что и наставник его, а потому понимал язык, на котором сейчас с ним разговаривали. А также обладал властью, и мог наказать бесстрашного Мисиму рублем. И так и поступил…

Без премии пришел Мисима-сан домой. По взгляду его Азэми давно научилась понимать, что у мужа неприятности. Но потеря некоей суммы йен не столь печалила поэта, как печалило его непонимание – ведь он нес разумное, доброе и вечное… Отчего же так невежественны люди, что не увенчалось его начинание успехом?..

Однажды Мисима решил попить чаю. Однако, что для самурая чай? Ведь не просто напиток или времяпрепровождение. Это – целая церемония, о которой он так много читал в любимой книге любимого автора. И потому решил самурай осуществить ее в стиле, подобающем достойному.