- -
- 100%
- +
Несправедливость – вот как это можно было назвать. Но не по отношению к обезумевшим зверям, которым позволили по своему усмотрению распоряжаться судьбами людей, вручили часть функций Бога, дали право казнить и миловать. Не по отношению к Грезе и ее подельникам. Несправедливо это было по отношению к памяти тех, кто на веки вечные был погребен под толстым слоем земли Берген- Бельзена и десятков таких концлагерей по всему миру!..
30 августа 1945 года, США, Вашингтон, округ Колумбия
Начальника Управления стратегических служб при Комитете генеральных штабов Уильяма Донована за глаза звали «Дикий Билл». Такое прозвище ему обеспечили его резкость, крутой нрав, напор и настойчивость, которыми он был знаменит в самых высоких кабинетах сильных мира сего на протяжении последних 30 лет. В Гражданскую, в России он был советником адмирала Колчака. Вернувшись в США, стал одним из самых известных адвокатов на Уолл- стрит – среди его клиентов был сам Черчилль. А в 42- ом он возглавил секретную разведслужбу, единственную в своем роде, созданную Рузвельтом по его же инициативе – УСС. В заместители он избрал родовитого политика и юриста Даллеса, который был одинаково хорош в вопросах разведки и дипломатии, умел лавировать между рифами внешней и внутренней политики и никогда не сделал бы ничего, что претило бы интересам государства. Принципиальность одного и «медный лоб» другого были вкупе гремучей смесью, способной растворить сталь Сталина! Сегодня же Донован предстал для своего заместителя в неожиданном свете…
– Думаю, мы не должны при проведении процесса обращать внимание на те казуистические пробелы в доказывании, о которых донесла оккупационная администрация. Сути дела это не меняет – эти люди должны быть осуждены самым суровым и решительным образом, и вы, как мне кажется, должны ориентировать на это наших военных судей, отправляющихся в Бельзен, – войдя в кабинет начальника спустя несколько дней после возвращения из Германии, отрезал Даллес.
Донован в ответ всплеснул руками.
– Что ты говоришь? Закрыть глаза на такие нарушения? Это недопустимо!
– Но вина их настолько чудовищна, что представляется не требующей доказательств, а тем более настолько формализованных… Я уверяю вас в этом, сэр, как очевидец…Почему мы должны с ними цацкаться?
– Именно поэтому. Потому, что преступления этих, с позволения сказать, людей требуют обязательного и сурового возмездия, во избежание повторения того ужаса, в который оказалась повергнута целая планета на протяжении 12 лет!
Даллес поморщился – с юношества не любил он высокопарных слов. И тем меньше в них верилось, чем дальше был его собеседник от эпицентра боевых действий в ходе войны – в ту пору, когда сам Даллес находился практически на расстоянии вытянутой руки от него…
– Разве не суровость и неотвратимость наказания здесь являются определяющими факторами? – посмотрел он внимательно на своего шефа.
– Нет. Ошибаешься. Всякое наказание соответствует по тяжести степени преступления и всякое наказание неотвратимо – опыт человечества учит, что, в конечном итоге, это так. Рано или поздно – а чем позднее, тем суровее, – настигнет стрела возмездия свою жертву. Но кто ее выпустит и из какого орудия – вот вопрос…
– По- моему, слишком много философии из уст победителя, которого, как известно, не судят. Нет?
Донован тяжело вздохнул и посмотрел на подчиненного:
– К сожалению, нет. Орудие, из которого выпущена эта стрела, может стать орудием массового уничтожения. Стрела – общеопасным оружием. А справедливость, не подкрепленная должным образом фактами, доказательствами и основаниями применения – прикрытием для нечистых на руку вершителей правосудия. Ты ведь закончил юридический колледж… Как же «peret mundus, un fiat Justitia» ? Юстиция – то есть право, закон, а не суровость и возмездие. Да и возмездие перестает быть таковым, если судим за одно, подразумеваем за другое, а вменяем третье. Как отграничить расправу от правосудия, если на скамье преступник? Ведь это сегодня, при дневном свете он кажется таким. А завтра, при вечернем, будет казаться совсем другим. И тогда та суровость, что была продиктована по отношению к нему велением времени, будет приравнена к кровожадности. И тогда те, кто на веки вечные должен остаться в памяти человечества извергом и врагом всего живого, на веки вечные останется мучеником…
– В этом есть логика, но я не понимаю, зачем мы так долго говорим об уже свершившемся факте.
– Но приговор- то еще не вынесен!
– Да, но ведь вы тоже закончили факультет права, сэр. Вмешиваться в осуществление правосудия на данном этапе мы, даже силой данной нам власти, не можем!
– В этот процесс и на этой стадии да. Но в другой…
– Какой другой?
– Думаешь, я на прогулку отправлял тебя в Бельзен?
– Я так не думаю, но…
– Правильно делаешь. Скоро тебе предстоит работа над ошибками, мой мальчик. Очень скоро.
Часть первая, или Подготовка к разбирательству. «Бойцы невидимого фронта»
1. Встреча за Эльбой
15 сентября 1945 года, США, Вашингтон, кабинет начальника УСС Уильяма Донована
– Это было только начало. Теперь мы должны перейти к активному старту процесса другого – процесса, который должен будет проходить в Нюрнберге, месте, где некогда зародился нацизм, и где сейчас он должен будет умереть…
Даллес удивленно посмотрел на шефа. Ему было известно, что союзниками давно разработан и утвержден Устав Международного военного трибунала для суда над бывшими верховными наци, но до сегодняшнего дня он не верил в реальность публичного осуждения последних. Ведь дотоле мир не знал, чтобы судили лидеров страны, проигравшей в войне, те, кто эту войну выиграл. Мир не видел подсудимых такого ранга на «черных скамьях». Мир не имел и соответствующих правовых норм, которые служили бы в данном случае материальным законом, чье нарушение должно быть сурово наказано. Никому ведь не пришло в голову осудить Наполеона или Мюрата. Скорее, думал Даллес, Устав Трибунала и плен нацистских бонз должны были послужить толчком к отобранию и переделу того, что находилось в их личной собственности и собственности рейха и было заработано за годы войны – а это были баснословные состояния, разбросанные по всему миру, которых вполне хватило бы, чтобы на территории оккупированной Германии отстроить вторую Америку!..
– Разве этот процесс когда- нибудь..?
– И раньше, чем ты думаешь. Я беседовал с Президентом – он категорически требует как можно скорее начать работу оргкомитета из судей и прокуроров, причем, представленных каждой из стран- союзниц…
Даллес многозначительно хмыкнул и затянулся трубкой.
– Что, не веришь?
– Скажем так – не представляю себе картины этого суда.
– И все же попробуй это сделать, потому что именно тебе предстоит принимать в его подготовке самое активное участие!
– Мне? А я- то причем? Я – разведчик, а не юрист. Нет, у меня есть профильное образование, но его явно недостаточно, чтобы представлять интересы страны в столь высоком судебном органе…
– Ты как разведчик там и нужен. Дело в том, что есть одна страна, которая будет очень сильно сопротивляться проведению процесса.
– Германия? Но она лежит в руинах…
– Нет. Это русские, я о них говорю, – отрезал Донован.
– Интересно, почему? Они же сами принимали активное участие в разработке Устава Трибунала…
– Активное участие можно проявлять по- разному. Можно инициировать тот или иной политический процесс, а можно просто быстро стенографировать, когда кто- то другой взял бразды правления в свои руки и начал резво отдавать приказы.
– Думаете, русские просто подчинились нашей инициативе и сделали хорошую мину при плохой игре?
– Именно.
– Но почему? Зачем им такая позиция? Им- то чем так претит идея гласного и справедливого разбирательства? – недоумевал Даллес.
– Думаю, истинные причины такого поведения нам еще предстоит узнать, – протянул хозяин кабинета, вглядываясь в висящий на стене портрет покойного Рузвельта. – А из того, что на поверхности – только весьма странная дружба Сталина и Гитлера накануне войны… Хотя, всмотреться в ситуацию следует глубже. После Первой мировой Германия оказалась в международной изоляции, как и Россия, которая порвала с Антантой из- за большевиков. Таким образом, вчерашние союзники стали заклятыми врагами, и наоборот – у Германии и России просто не было другого способа выжить, кроме как пойти на взаимное сближение, что они и сделали в Рапалло в 1922 году. Потом было десятилетие обмена военным опытом, взаимной торговли, вежливых реверансов в адрес друг друга и вообще режима наибольшего совместного благоприятствования. Приход к власти Гитлера, конечно, многое изменил. Его резкие правые взгляды шли вразрез с коммунистической идеологией русских, и потому раскланиваться перед ним не шло политическому образу Сталина в глазах товарищей по партии. Наметилось охлаждение в отношениях – чего стоит хотя бы публичная массовая казнь Сталиным косого десятка русских военачальников, проходивших обучение у их германских коллег в канун войны. Однако, перед самой войной, когда Гитлер начинает показывать звериный оскал всему мировому сообществу, присоединяя куски других государств, взаимная любовь вновь вспыхивает между руководителями двумя государств- гегемонов: при помощи друг друга они начинают невиданную по масштабам аннексию своих соседей со всех четырех сторон…
– Вы имеете в виду пакт Молотова- Риббентропа?
– Не только. Этот пакт всем известен. А сколько тайных протоколов и соглашений еще подписано? О которых мы пока не знаем…
– Вы полагаете…
– Я полагаю, что без поддержки в Восточной Европе Гитлер никогда бы не решился пойти в открытое наступление, – заключил Донован. – И поддержка эта должна была быть достаточно сильной. Достаточно, чтобы обеспечить ему пути отхода. И он нашел ее в лице Сталина…
– И только поэтому Союз не хочет процесса? Потому что боится, что вскроется и документально подтвердится то, что и так понятно даже койоту? Не слишком ли пустяковый повод переживать для такого толстокожего и властного человека, как Сталин? – резонно парировал Даллес. – Да и потом, как говорил Лоуэлл, не ошибаются только дураки да покойники. Мало ли, кто из нас и когда дал маху в выборе друзей. Так что ж теперь?
– Ты прав, повод слишком пустячный, – многозначительно процедил Донован. – Однако же, всего мы не знаем. Начало процесса приоткроет завесу тайны над истинной картиной отношений Сталина и Гитлера – этого- то русские и боятся. И потому будут препятствовать работе трибунала… Вернее, уже начали…
– Каким образом?
– Они недвусмысленно по дипломатическим каналам намекают нам на те процессуальные нарушения, которые были допущены при подготовке и проведении Бельзенского процесса… Ну да об этом мы уже с тобой говорили. Здесь надо обратить внимание на то, что русские еще в 1942 году создали специальную комиссию по расследованию преступлений гитлеровцев на оккупированных территориях. А год спустя – в 1943- ем – провели в освобожденных Харькове и Краснодаре два процесса над нацистами и их пособниками, по итогам которых всем, разумеется, были вынесены смертные приговоры. Пытаясь опорочить практику Бельзенского процесса, они ссылаются на процессы Харьковский и Краснодарский, в которых все осужденные были казнены. Мы нашли нарушения и у них, но суть не в этом, а в том, что сейчас позиция русских зиждется на двух китах: а)справедливого и беспристрастного суда, как прописано в Уставе Трибунала, все равно не получится, и б)зачем тратить время и ресурсы на доказательства, если все равно всем- виселица?
– Где- то с ними можно согласиться…
– Не спеши. О моральной стороне вопроса мы с тобой уже поговорили, – отрезал Донован. – Но меня беспокоит оборотная сторона медали: если все равно всех вешать, если мы договоримся закрыть глаза на некоторые несоблюдения формальных условий процедуры привлечения к ответственности, то чего боятся русские? «Дадим им последнее слово, кинем кость, а после на виселицу» – так должна звучать философия тех, кто не боится. Но они упрямы в своем нежелании открыто судить гитлеровцев! Значит, все же боятся. А вот чего – вопрос. Ответить на него – наша с тобой задача, которая должна быть решена в кратчайшие сроки.
– К чему такая срочность? – не унимался пытливый заместитель «Дикого Билла», который сегодня проявлял невероятную тактичность, проницательность и прозорливость – именно по проявлениям этих, несвойственных ему, качеств Даллес понял, что вопрос перед ним сегодня стоит серьезный и важный.
– К тому, что обстановка в мире, несмотря на окончание войны, менее напряженной не стала – ты- то об этом знаешь. Итоги конференций, разделивших Европу на сферы влияния между союзниками, не устраивают никого. Это значит, что третья мировая может начаться со дня на день. СССР лежит в руинах, а когда лучше всего бить соперника, если не в момент его усталости? Только повод для этого нужен серьезный, и мое чутье подсказывает, что он у нас почти в руках… Однако, вопрос войны все же оставим политикам. Мы же должны сделать свою, разведывательную, работу. От ее результатов зависит, кто в каком обличье войдет в историю – кто на веки вечные станет врагом человечества, а кто – другом. Гитлер и Сталин – эти два друга – должны предстать в одинаковом свете. Но в правдивом. Потому так важно докопаться до истины и доказать ее, что ты и должен сделать…
Даллес понимающе посмотрел на шефа – все сказанное им на протяжении последнего часа, наконец, сложилось в единую мозаику, логичную, последовательную и искреннюю.
– Мне надлежит отправиться в Нюрнберг?
– Да. Но для начала надо изобрести повод – приезд твой без него будет не просто криво истолкован; он сам по себе станет козырем в руках наших противников…
– Козырем? Но каким?
20 сентября 1945 года, ближняя дача Сталина в Кунцево
Сегодня на прием товарищ Сталин вызвал Андрея Януарьевича Вышинского. Этот человек, ныне занимающий скромную и малозаметную должность заместителя министра иностранных дел СССР по правовым вопросам, вошел в историю страны не благодаря тому, что был образованнейшим юристом, профессором, автором книг и монографий, а некогда – даже ректором МГУ. И даже не благодаря тому, что во Временном правительстве занимал должность товарища министра юстиции Малянтовича, и в этом качестве отдал приказ об аресте Ленина. Все эти, без сомнения, яркие события до поры меркли на фоне остальных, не менее ярких, но куда более мрачных. Он стал печально знаменит благодаря своему участию в качестве главного прокурора страны в сталинских репрессиях 1930- х годов. Яркие, но хамские подчас обвинительные речи становились грозным предвестником скорой расправы над неугодными Сталину старыми партийцами. От них веяло кровью и страхом, которые вплелись в воздух того времени и которыми тогда, с подачи Вышинского, дышала вся страна. В начале 1940- х война прервала вращение молоха репрессий, но кровавого обвинителя, несмотря на новую должность, по- прежнему звали «прокурор Вышинский». И по- прежнему Сталин поручал ему решение самых сложных, ответственных и подчас темных вопросов – только тот, чьи руки обагрены кровью общих жертв, сможет по- настоящему почувствовать волю жестокого хозяина и будет стараться, воплощая ее в жизнь.
Сейчас Вышинский по приказу хозяина должен был доложить ему свои соображения, касающиеся срыва Нюрнбергского процесса.
– Заходи, садись. Что скажещ, есть результаты? – с порога начал Генсек, для которого проблема была достаточно острой, а потому обсуждения ее не предполагали соблюдения каких- либо правил этикета. Верный пес понял его с полуслова.
– Думаю, товарищ Сталин, инициативы союзников в этой части избежать не удастся, – робко пряча глаза, развел руками Вышинский. – Слишком уж серьезный вопрос – что делать с арестованными главарями рейха? Просто отпустить уже не получится – после того, как по всему миру прокатилась волна судов над меньшими по масштабу нацистскими преступниками. Они обошли нас в этом вопросе, инициировав Бельзенский процесс…
– Да, – протянул Сталин, недовольно потирая себя по коленям, – ты прав, тут они нас обскакали. Пока ми с ними раздел послевоенной Германии и Европы обсуждали да потери в войне подсчитывали, они подсуетились. Ни с кем не посоветовались, в очередной раз наплевали на мнение союзников, осудили и машут теперь флагом Бельзена по всему миру! Вай! А что они в самом Бельзене натворили – никого не интересует… С какими нарущениями провели процесс? И хотят теперь такое же облихование устроить в международном масштабе тем, с кем вчера сидели за столом переговоров и задницу лизали перед войной…
– Думаю, товарищ Сталин, процессуальные нарушения здесь не будут играть особой роли – слишком велика степень содеянного. Да и мы сами немного виноваты в допущении итогов Бельзена – таких дел натворили в 43- ем в Харькове и Краснодаре, что последствия нам еще долго аукаться будут.
– А щто било делать? – с легким грузинским акцентом вопрошал глава государства. – Народ не верил тогда в нашу победу – ты и сам помнишь, как Политбюро, прикрывшись каким- то детским садом, решило чуть ли не в полном составе на сторону врага переметнуться! Мне бы их тогда, по совести, всех к стенке поставить, да не то било время, чтобы счеты сводить – мы это позже сделаем…
Вышинский согласно кивнул головой – Сталин говорил правду. В 1943 году следственным органом удалось вскрыть подпольную организацию под названием «Четвертый рейх», состоявшую из детей советской партийной элиты. Эти самые дети планировали, в случае захвата Гитлером Москвы, не только перейти на его сторону, но и сформировать марионеточное правительство России как очередной колонии рейха. Тогда их деятельность удалось пресечь, выслав их из Москвы, но в памяти Сталина эта история останется навсегда – звуча как старая сказка про гамельнского крысолова, она делала очень уж неправдоподобной роль в этой организации детей и, в то же время, недвусмысленно бросала тень подозрения на их родителей, дрожавших от страха в предвкушении сдачи Москвы.
– Чтобы дух народа хоть как- то приподнять, мы тогда и провели два этих процесса, – продолжал вождь. – Кто же мог знать, что они вот так вот воспользуются нашей инициативой и повернут ее в конечном итоге против нас?
– Знать никто не мог, да что сделано, то сделано. Теперь все это играет в пользу старта суда трибунала в Нюрнберге… Послушайте, товарищ Сталин, а вы прямо так уверены в том, что нам этот суд не нужен?
– В каком смысле? – потупил озадаченный взор вождь на своего собеседника, который вдруг забыл, о чем идет речь, и начал фантазировать, напрасно пытаясь набить очков в глазах главы государства:
– Чего мы их так боимся? Как бы там ни складывались наши отношения перед войной, они – проигравшие, а мы – победители. А победителей не судят. Отправим в Нюрнберг наших лучших специалистов по доказательствам, представим все в нужном свете, заткнем им рты, где не надо и…
– Ну да, – оборвал полет его фантазии хозяин. – А признания выбьем пытками, как ты завсегда здесь привык? Так, щто ли?
– Необязательно… – лопотал бывший прокурор, поняв вмиг, что затея его Сталину не понравилась.
– А, если не выйдет, то они всему миру расскажут про то, как делили с нами Европу, оружием обменивались, когда вторая мировая уже шла в Европе полным ходом? Про Катынь расскажут, про дело Тухачевского, да? Молчи, дурак, если не можешь рассчитывать на два шага вперед. Все- таки мы поторопились, когда тебя дипломатом назначили. Тебе еще лавры обвинителя покоя не дают, а в межгосударственном масштабе ты пока еще не мыслишь…
– Товарищ Сталин, куда меня партия отправит, туда…
– Само собой. Вот и поедешь в Нюрнберг дерьмо разгребать. Оценишь обстановку, соберешь команду и сделаешь все, чтобы процесс этот… – желваки заиграли на скулах хозяина, выдавая его гнев, – сорвать. У тебя ведь уже есть мысли, как это сделать?
– Есть кое- какие, товарищ Сталин.
– Ну?
– Знаете, в Нюрнберге же сейчас собрались представители судейского и прокурорского сообществ стран- союзниц. Все активно готовятся к слушаниям, изучают и собирают доказательства, работают над текстом обвинительного заключения… В такой обстановке, как мне кажется, участие политиков только повредит работе оргкомитета. Процесс ведь должен быть беспристрастным, а политики придадут ему эмоционального окраса, продиктуют решение трибуналу одним своим авторитетом. И потом – почему крупные политические фигуры только одной из держав присутствуют там, задавая тон еще не начавшемуся разбирательству, которое, как считают сами Трумэн и Черчилль, должно быть объективным и безэмоциональным?
– О ком ты? Кто там?
– Собирается приехать Даллес, заместитель начальника Управления стратегических служб США.
– Так он вроде не политик, он разведчик.
– Тем более, непонятно, что ему там делать. Там же не линия фронта. Там не враги США собрались… В такой обстановке мы можем и должны заявить, что советская сторона не может должным образом подготовиться к беспристрастному разбирательству в обстановке присутствия таких субъектов, которые приехали со вполне конкретной целью устроить политизированный суд Линча! Бельзенский процесс – яркий пример того, как они из судов судилища устраивают, а нам такое не подходит… Что скажете, товарищ Сталин? Их же салом, да им же по мусалам!
– Ловко, – улыбнулся в усы Сталин. – А если не сработает? Если скажют, мол, и вы шпионов и дипломатов присылайте? Ты- то вот, например, дипломат!
– В первую очередь, я прокурор. А потом – что это за базар будет, если все начнут туда высылать правительство в полном составе?! Там, к примеру, каждый вечер в «Гранд- отеле» собираются прокуроры и судьи, ужинают, выпивают, обсуждают будущий процесс. Что, если завтра там окажется шпион? Или политик? Утечка, давление на обвинителей и вершителей правосудия! А ну, как вражеское ухо услышит что- нибудь из того, что произносится ими в застольных речах?
– А такое возможно? Недобитки не дремлют? Они еще остались там?..
– К сожалению, остались, товарищ Сталин. К сожалению, остались…
– А доказать сможешь?
– Думаю, смогу, товарищ Сталин, – хитро улыбнулся в усы Вышинский.
22 сентября 1945 года, Нюрнберг, Американская оккупационная зона в Германии
Шел проливной дождь. Делегация американских прокуроров во главе с судьей Верховного Суда США Робертом Джексоном, работавшая в Нюрнберге, встречала на аэродроме советских коллег. По иронии судьбы среди встречающих был Аллен Даллес. Он прибыл только сегодня и встретился с Джексоном полчаса назад. Не меньшая ирония заключалась в том, что среди советских прокуроров был старый знакомый и приятель Даллеса – Лев Шейнин. Аллен Уэлш консультировал его весной 45- го в Берлине, где Шейнин писал свою знаменитую пьесу «Встреча на Эльбе», по которой позже был поставлен советско- американский фильм. Консультации его заключались в том, что он рассказал драматургу о попытках негативного влияния реакционных промышленных кругов Америки на разгром гитлеровской Германии, которое УСС в свое время удалось пресечь. Так рассказ Даллеса впервые стал сюжетом для книги…
Вообще это был удивительный человек. Лев Романович Шейнин был не просто следователем. Он был типичным продуктом своего величественного времени, про которых Максим Горький – кстати, лично знакомый со Львом Романовичем – говорил: «человеки- чудодеи», «гиганты», «стоики». Наличия таких людей требовало время, так быстро и решительно спрессовавшееся перед лицом двух революций и мировых войн, стольких социальных и политических катаклизмов как в стране, так и в мире. Не будь таких людей – первый же удар слабого еще, молодого советского государства о скалы истории поверг бы его в состояние смертельного кораблекрушения. Время велело быть сильными, стойкими, разносторонними, образованными и хваткими. Много было таких людей или нет, теперь уже доподлинно сказать нельзя, да и критики не позволят. Но вот утверждать о том, что на плечах таких, как Шейнин все держалось, можно смело.
Человек разнообразных талантов, профессиональный путь начал он с должности журналиста в ленинградской газете. Статьи и фельетоны, а также многочисленные короткие рассказы, вышедшие из- под его пера быстро привлекли внимание читающей аудитории, среди которой был и высоко оценивший его автор «Матери» и «Буревестника». В квартире Горького на Кронверкском уже видевший себя в большой литературе начинающий журналист Шейнин бывал часто. Здесь он познакомился со Шкловским и с Фединым, с Эренбургом и Андрониковым, с Маяковским и Леоновым. Все шло как нельзя лучше, пока внезапно органы ГПУ не объявили массовую мобилизацию. После Гражданской кадров не хватало, а преступность была на очень высоком уровне, так что мобилизация подлежащего призыву гражданского населения была единственным решением вопроса. Шейнину выпало попасть на службу в органы защиты правопорядка.