- -
- 100%
- +
– Могу я пригласить даму на танец, раз ее неудачный кавалер до сих пор не сделал это?
Передо мной склонил темноволосую ухоженную голову в легчайшем поклоне высокий статный мужчина средних лет. Одет он был весьма роскошно в темный бархат с таким количеством украшений и вышивки, что из-за драгоценностей почти не просматривалась сама ткань наряда. На его груди были три цепи с медальонами и золотая перевязь с вышитыми поверх знаками двойной лилии, перемежающимися сидящими псами (я, увы, не знала, что это означает), в ушах болтались тяжелые изумрудные серьги, пальцы отягощали кольца и перстни с отблесками всеми цветами радуги. Но даже не будь всего этого, надменно-высокомерное лицо этого господина говорило само за себя – знатен, самоуверен и не привык к отказам.
Я была так удивлена, что даже обернулась посмотреть, не стоит ли за моей спиной та самая дама, которую он намеревался пригласить. Но нет.
– Нет, – вежливо сказала я, – Не можете.
Очевидно, это был первый и единственный отказ в его жизни.
– Почему же? – лениво улыбнувшись, спросил он, но темные глаза его недобро блеснули, а ироничный уголок губ на мгновение вздыбил порядком поседевшие волоски усов и бородки с правой стороны лица.
– Я не умею танцевать.
– Этого не может быть, – улыбка стала холоднее, а глаза сощурились еще больше, крупный подбородок выпятился вперед, – Любая девица уметь танцевать.
– Я не любая.
– Это верно…
Его въедливо-пристальный взгляд мне очень не понравился.
– Я Вас научу, – милостиво снизошел он. На губах расцвела странная, очень странная и оценивающая улыбка. Она мне не нравилась, как и все остальное в этом человеке. Холодок страха пробежал по моей спине.
– Благодарю, нет, – я со всей возможной учтивостью присела и аккуратно огляделась по сторонам в поисках пути к бегству, – Я не желаю танцевать.
Незнакомец застыл, неверяще глядя на меня, потом переместил свое жалящее внимание на моего кавалера, замершего рядом со мной (как только теперь я заметила) в полнейшем оцепенении. Сэр Гари судорожно сглотнул, и кадык его смешно дернулся.
– Э-э-э… уважа-мее-мейший с-с-эр Валдес… по-аз-звольте представиться…
– А Вас никто не спрашивал, – рявкнул бархатный господин, смерил нас презрительным взглядом, развернулся и исчез в толпе.
– Госпожа Никки…, – жалобно проблеял Гари, бледнея на глазах и трясясь мелкой дрожью.
– Так и кто это был? – мрачно поинтересовалась я, полная нехороших предчувствий.
– Сам господин Угго Валдес, Главенствующий маг Имперского сыска… Лично я с ним не знаком… Не знаю, почему он здесь оказался… Ему, наверное, скучно стало в Императорском дворце… Обычно такие, как он, здесь не бывают… Папенька меня в порошок сотрет… Такое неуважение господину Валдесу!
– Какое неуважение, Гари? – в сердцах шикнула я, стараясь не повышать голоса, – Он спросил, не желаю ли я танцевать, а я не желаю. Какое неуважение?
– Таким, как он, не отказывают, – простонал мой кавалер, прикрывая лицо трясущимися ладонями, – Какой скандал. Мы должны уйти.
– Что?
– Мы должны немедленно уйти.
– Но Вы же обещали познакомить меня…, – и тут до меня дошла пренеприятнейшая истина, которую я упорно не соизволила замечать, – Н-да, кажется я уже познакомилась.
В центре бального зала механическими фигурками двигались разряженные пары, причем мужчины были одеты ничуть не скромнее женщин. Играла музыка – оркестр из полусотни музыкантов расположился на балконе и не мозолил глаза почтенной публике своими медными трубами и рыжими мандолинами. Слуги, обильно потеющие в своих темно-зеленых суконных ливреях, продирались между развлекающимися господами с подносами еды и напитков… А сэр Гари пробирался к выходу, побледневший донельзя, словно старался раствориться совсем и не привлекать к себе внимания. Однако это не удалось и его долговязая фигура, казалось, все больше становилась объектом горячечных взглядов, как липкая темная патока привлекает мух. От доносящегося со всех сторон шушуканья он совсем сгорбился и смотрел только себе под ноги.
Ко мне все это не относилось. Я шла, гордо подняв голову и спокойно улыбаясь, а разряженные дамы и кавалеры поспешно расступались и отводили взгляд, если им доводилось наткнуться на мой. Если я и была зла, как голодный сторожевой пес, и раздосадована, как тысяча чаек, у которых из-под клюва увели рыбу, то вряд ли кто-то это заметил.
Мы почти дошли до выхода, когда вновь столкнулись с виновником переполоха. Со злорадной улыбкой проводив взглядом сутулящегося и прячущего глаза Гари, Валдес ехидно поинтересовался:
– Уже уходите?
– Насколько я знаю, это не возбраняется, – сухо ответила я, пытаясь пройти мимо него. Но маг перехватил меня за локоть… И тут глаза его распахнулись в немом удивлении. Тогда Валдес еще сильнее и требовательнее сжал мою руку, пальцы его буквально впились в мою кожу.
– Даже так? – задумчиво произнес он, глядя на меня уже оценивающее и настороженно, – Кто же ты?
Я упрямо молчала, хотя мужские пальцы причиняли мне сильную боль. Валдеса не интересовал скандал, который он устраивает на глазах у почтенной публики, его вообще не волновали такие незначительные условности, как чужие мнения или желания. Например, мои. Теперь я понимала, какого дурака сваляла, сцепившись с ним. Можно было еще выкрутиться, назваться чужим именем… Впрочем, все имена мне чужие, каким не назовись!
– Это госпожа Николестра, владелица золотошвейной лавки на Песчаной улице, – радостный от возможности хоть чем-то угодить столь значительному человеку, поспешно выпалил Гари, топчущийся рядом.
– Ты чья подопечная? – сурово спросил Валдес, совершенно игнорируя потуги Гари быть полезным, как и его самого. А когда понял, что его вопрос вызвал мое недоумение и не более того, то добавил, – Ты знаешь, что обладаешь даром?
– Какой дар? – я постаралась изобразить удивление, однако вот теперь маг на это не купился.
– Знаешь, – удовлетворенно заявил он и бесцеремонно потянул меня в сторону закрытых дверей, у которых в пугающей неподвижности застыли двое караульных в зеленых с позолотой мундирах, – У меня тоже есть дар: я прекрасно распознаю ложь.
По кивку Валдеса караульные открыли дверь и захлопнули ее перед самым носом сэра Гари, едва только маг провел меня внутрь.
Пока мы были в окружении людей, мне вполне удавалось сохранять невозмутимый вид, однако я не могла ручаться за спокойствие, когда мы остались одни.
Зал, в который мы вошли, заметно уступал тем, которые были открыты для проведения бала, размером, но не роскошью убранства. Это был, похоже, кабинет, комната для заседаний немногочисленного совета, ибо здесь был довольно большой стол, дюжина стульев вокруг него, кресла у окна и множество книг на полках, полностью закрывающих две стены.
Но Валдесу было совершенно наплевать на обстановку. Все еще немилосердно удерживая меня за локоть, другой рукой он неожиданно сдернул с моего правового плеча расшитый серебром тонкий рукав. Я взвизгнула и судорожно попыталась прикрыться:
– Что Вы делаете?
– Ищу клеймо.
– Клеймо?!
– У каждого человека с магическим даром, мужчина он или женщина, – издевательски-ласково произнес Валдес, кончиками пальцев поглаживая мое оголенное плечо, – в жизни только две дороги. Или тебя принимают в Гильдию магов и тебе служат другие, или ты служишь тому, кто принят в Гильдию. Девственно чиста!
От последней фразы я испуганно дернулась, а маг расхохотался.
– Как же так получилось, крошка, что тебя до сих пор никто не заклеймил?
– Но почему меня вообще должны клеймить? – в отчаянии пролепетала я.
– Ты не слышала, что я сказал? – его пальцы оставили мое плечо в покое и больно вцепились в подбородок, – Учись слышать, учить подчиняться. В Дарвазее люди с магическим даром свободными не бывают. Они или приказывают, или служат – другого не надо. Ты будешь служить мне, потому что я из тех, кто приказывает. Когда ты получишь мое клеймо, ты должна будешь очень внимательно меня слушать и выполнять только мои желания и ничьи другие. У тебя может быть только один опекун, пока ты не станешь полноправным магом. Если когда-нибудь станешь, что будет зависеть только от меня. Уразумела? Пожалуй, опека над тобой доставит мне немалое удовольствие.
У него были темно-карие, красивого разреза глаза, совершенно безжалостные и какие-то неживые, смуглая кожа, массивный нос и крупный рот с мощным раздвоенным подбородком ему под стать. Мужчина так и излучал силу, обычную физическую силу, а если он еще и маг… Я внутренне содрогнулась, а он, почувствовав мой испуг, опять довольно рассмеялся.
– И много ли у Вас… подопечных? – стараясь говорить спокойно и невозмутимо, я попыталась натянуть рукав на плечо.
– Много, – сухо ответил Валдес, оценивающе рассматривая меня с головы до ног, – Но никого такого многообещающего, как ты.
– Когда Вы станете моим опекуном, что я должна буду делать?
– Все, что я ни прикажу. Ты можешь жить своей жизнью, но когда я приказываю – ты бросаешь все, даже мужа и детей, если они у тебя есть, и делаешь то, что я велел.
– А если я не соглашусь?
Лицо его еще больше затвердело и стало до неприятного жестким.
– Я не советую тебе испытывать мое терпение, красавица. Я могу быть жесток и лучше тебе никогда не узнавать насколько. Если ты сбежишь, любой, кто найдет мое клеймо у тебя на плече, приведет тебя ко мне. Теперь ты моя.
Он гаденько заулыбался и принялся нежно поглаживать пальцем мой подбородок, а я никак не могла сдержать дрожь, колотящую мое тело.
– И когда же это случится? Когда Вы собираетесь меня… клеймить?
– Зачем же откладывать? Прямо сейчас.
Мы вышли из кабинета через другую дверь, не ту, через которую попали сюда. За кабинетом открылась длинная анфилада богато убранных, однако совершенно пустынных залов и зальчиков поменьше. Здесь не было ни души. Даже странно было, что где-то совсем рядом проходит бал, играет музыка, танцуют пары, шушукаются сплетники и сплетницы. Валдес отпустил мою руку и теперь шел рядом, горделиво ступая и не глядя по сторонам, словно шел под прицелом тысяч взыскательных взглядов. Разумеется, я попыталась бежать. Однако в своем неподходящем для бегства многослойном тяжелом наряде и в легких туфельках я упустила свой шанс на внезапность, когда, швырнув в окно вазу и разбив стекло, прыгнула на низкий подоконник, но – под оглушительный издевательский хохот Валдеса – зацепилась юбкой за торчащий острый осколок. Я рванула вперед; злость моя была такова, что платье с треском разорвалось, но драгоценное время было упущено и очень скоро я уже была сброшена на пол тяжелой мужской рукой. Он даже не применял магию… И то, как равнодушно маг воспринял мою попытку к бегству, говорило о его полной уверенности в себе и в том, что никуда я от него не денусь. И что эту попытку к бегству он очень даже ожидал и теперь вдоволь поразвлекся. Мое сопротивление ему очень даже нравилось. Наверное, чужая покорность ему до смерти надоела. И как же скоро сломлюсь я?
По лестнице, устланной ковром, мы спустились в небольшой зал с окнами в полстены. Здесь была широкая массивная дверь и люди. Увы, не те люди, которых бы я хотела видеть. Двое из шести караульных подобострастно распахнули перед Валдесом дверь, и мы вышли во внутренний дворик, где стояла ожидающая выезда конная коляска и пара всадников в черных одеждах со знаком сидящей собаки на груди. Одному я была рада – что мы выходим не через парадные двери. У меня не хватило бы сил изображать невозмутимость, если бы какая-нибудь скудоумная дама начала показывать пальцем на мое разорванное платье и хихикать.
Я вернулась домой далеко за полночь, когда на улицах еще голосили песни запоздавшие гуляки, но свидетельства прошедшего праздника – обрывки лент, цветных перьев и бумажек – оставались только на потеху уставшему ветерку. Было темно и лишь кое-какие из немногих фонарей еще горели. Я была только рада этому – мне не хотелось, чтобы кто-то видел мой позор. Черная карета со знаком выжидающе присевшего на задние лапы пса довезла меня до Хлястика, площади, откуда начиналась Песчаная улица и стоял дом Дороты. Там я и вышла, остаток пути до своей лавки проделав почти бегом, обхватив себя руками и втянув голову в плечи.
Я вернулась домой оглушенная и подавленная.
На моем правом плече огнем горело клеймо.
Утром я не открыла лавку, искренне радуясь, что после Осеннего бала многие так поступали. Лику я отправила домой, с трудом изобразив радость от вчерашнего праздника и умело сославшись на головную боль. Мне казалось, боль и вправду разрывает мое тело – то болела моя гордость, помноженная на боль в руке. Сейчас на плече был только бесформенный круглый ожог, который потом наверняка превратится в набор аккуратных шрамов, но я знала, что никогда теперь не смогу носить открытых платьев. Я знала, что увижу там, на плече: контуры клыкастого вепря, а проще говоря, тупой свиньи, грубой, безжалостной и сластолюбивой, как и сам носитель этого символа – Угго Валдес.
Мысли об этом, о том, как глупо и безвозвратно я попала в зависимость к этому человеку, не давали мне спать, не давали и бодрствовать. Они вертелись в моей голове подобно заведенному волчку, они вертелись, вертелись, вертелись до бесконечности… Как бы я хотела вернуть время назад и послушаться советов старого Олеуса!
«Не пытайся пользоваться магией, подопечная. Я все равно узнаю».
Ха! Да если бы я могла! Я и понятия не имела, что это такое – магия. Если я и знала о ней до того, как потеряла память, то теперь это было пустым звуком. В той, прежней жизни, была ли я сильна? Умела ли… что? Как этой самой магией пользуются? Если бы я вспомнила о том, что было раньше, я, возможно, и смогла бы освободиться от мага. Но память моя молчала. А я опять задавалась бесконечными вопросами: кто я, откуда, почему оказалась здесь? Не сбежала ли я когда-то от подобной напасти, от другого настырного мага, жаждущего меня заклеймить? Да уж, сбежала, хорошо сказала. Чтобы попасть в лапы к еще худшему, ибо хуже Валдеса я и представить себе не могла…
К полудню подавленность моя сменилась злостью, а злость – жаждой деятельности.
«Единственное, что тебя освободит – моя смерть. Но на это не рассчитывай, детка. Ты успеешь состариться, когда я только начну слабеть».
Несмотря на его предупреждения, я строила безумные и совершенно несбыточные планы, как поквитаться с Валдесом. Думала о том, как найти другого мага, сильнее и значительнее (разумеется, они каждый день ко мне в лавку заходят, надо только выбрать какого поприличнее). Думала о том, как получше спрятать нож в рукав, чтобы потом его незаметно и очень быстро достать… Даже попрактиковалась немного, пока не поняла, как это нелепо и глупо… Потом я просто незатейливо строила планы, как сбежать, и медленно и неуклонно погружалась в пучину отчаяния.
«Даже не пытайся, подопечная, сбежать. Я – Главенствующий маг Имперского сыска. Знаешь, что это такое? Я и пальцем не пошевелю, чтобы тебя найти. Всю работу за меня сделают мои многочисленные псы».
Он все учел, обо всем предупредил. Он не оставил мне ни единой лазейки. Признаюсь, Валдес умел запугивать. Я сопротивлялась, но страх все еще дребезжал на моих нервах, как на струнах расстроенной арфы.
В конце концов я вынуждена была признать: все, что мне осталось – это не думать обо всем этом. Потому что все мои думы бесполезны и непродуктивны. Я не смогу справиться с Валдесом. Я проиграла уже тогда, когда позволила ему схватить меня за руку. И теперь совершенно не видела выхода. Он загнал меня в угол.
Тогда я принялась наводить порядок, чтобы заняться хоть каким-то делом, поскольку вышивка в моих руках сейчас просто горела и не ладилась, нитки рвались, а иглы ломались.
Я разложила иголки, ножницы и особые швейные ножи. Расставила катушки с нитками, уложила мотки тесьмы и шнуров. Аккуратно сложила отрезы ткани, подровняв края. Убрала пяльцы… Я была так возбуждена, так деятельна, что работы в мастерской хватило всего на пару часов.
И тогда я взялась за кладовую, в которую не входила почти год.
Половинка статуэтки молодой девушки, у которой отбили ноги и нос. Серебряная шкатулка со сломанной крышкой, но очень изящной гравировкой сценой охоты. Выгнутое пузырем почерневшее блюдо. Сломанный деревянный браслет, чьей-то заботливой рукой наспех починенный кусочком медной проволоки. Вещи, вещи, вещи… Я рылась в пропыленном хламе, перекладывала с места на место, перетирала мокрой тряпкой от пыли и грязи, иной раз пытаясь определить, что за предмет держу и зачем он нужен… Были и такие, что теплотой отзывались на мое прикосновение, но я быстро откладывала их в сторону – кто знает, какими средствами обладает Валдес, чтобы следить за мной, а насчет использования магии он предупредил меня очень строго: без его разрешения – ни-ни.
Однако теперь я вдруг обнаружила, что чувства мои в отношении магических предметов стали намного острее и четче. Если поначалу мне нужно было подержать предмет в руке, чтобы определить, реликт это или нет, то к вечеру я могла мимолетным прикосновением распознавать его. Не знаю, было ли это связано с каким-то неизвестным мне действием клейма, или я просто набралась опыта, однако это и вправду было необычным.
И чем больше отклика во мне находили эти самые магические предметы, тем меньше я хотела, чтобы о моих способностях узнал Валдес. Как и о реликтах, хранящихся в моем доме. Их оказалось совсем немного – всего шесть, и если мой «опекун» о них прознает, то можно было не сомневаться ни секунды: он приберет их к своим рукам. Ведь теперь, когда я клеймена его знаком, все мое принадлежит ему – уж это он постарался довести до моего сведения несколько раз.
А потом я нашла седьмой реликт – даже не прикасаясь к нему, а благодаря какому-то странному чувству: не обонянию, не зрению и не слуху, а чем-то среднему между ними – и у меня не осталось ни малейших сомнений в том, что я непременно должна была сделать дальше.
– А, старый книжник! – наконец вспомнила Дорота, когда я пыталась узнать у нее про Олеуса Митту, – И то верно, давненько он не захаживал… Живет где? Да кто ж его знает? Кажись, где-то у Малой Фонарной… Или это не он? Нет, милочка, не упомню… А ты поди у старого Понтика спроси. Он с книжниками знается…
Олеус Митта и вправду жил недалеко от Малой Фонарной, всего в паре кварталов, если идти по набережной Мыльнянки. Я, правда, не рискнула там идти. В районе Жемчужных холмов, откуда брала начало хилая Мыльнянка, берега ручья были основательно закованы в камень и металл, но чем ниже по течению, чем ближе оказывалась река к нищим портовым кварталам, тем чаще на набережной виднелись следы небрежения и упадка, и в конце концов берега речушки превращались в топкое месиво из глины, грязи и камней. Мне пришлось сделать солидный крюк, чтобы попасть на Колесную улицу, и это вовсе не значило, что башмаки мои оказались целее, чем от предполагаемого похода вдоль берега грязной и вонючей Мыльнянки.
Дома на Колесной улице были довольно ветхие и неказистые, да и стояли слишком плотно. Верхними этажами своими дома нависали над улицей так близко друг к другу, что из окна одного дома до окна дома на противоположной стороне улицы было рукой подать. Что имело, разумеется, свои преимущества. К примеру, можно было попросить у соседа соль и не бежать по лестнице вниз. А еще можно было не утруждать себя и иными покупками, запросто стянув белье, сохнущее на веревках соседнего дома, даже не выходя из собственной комнатушки. Потому что выходить из дома было накладно и опасно. Для ваших башмаков, разумеется.
Разъезженную мостовую с наполовину вывороченными булыжниками здесь покрывал толстый слой грязи, на котором ради удобства пешеходов были там-сям разбросаны полусгнившие деревянные чурбачки, отчего казалось, что по улице неудачно проехала кособокая тележка с дровами.
Дом, где жил господин Олеус, я нашла с трудом, поскольку втиснут он был между другими домами одним узким подъездом шириной в два крохотных окна, не отличавшимся от соседних ни унылым поблекшим цветом, ни дряхлостью. Мне не один раз пришлось пройтись по этой грязненькой улочке, спрашивая прохожих, однако только чумазые мальчишки, палкой воодушевленно гоняющие от стены к стене несчастного кота, подсказали мне, где искать старого книжника.
Лестница была под стать фасаду и мне приходилось с опаской делать каждый шаг, чтобы понять, не обрушится ли ступенька подо мной, когда я наступлю на нее. Однако на третий этаж, где-то совсем под крышей, я добралась благополучно и постучала в ветхую деревянную дверь, ни разу никуда не провалившись.
Никто долго не открывал и в любое другое время я бы вежливо ушла, чтобы зайти попозже, убежденная, что хозяина нет дома. Но с недавних пор вежливость моя куда-то сгинула, а деликатность сошла на нет. Я нагло тарабанила в дверь, потому что знала – Олеус внутри: за этой хлипкой дверью и тонкими стенами звуки чужого присутствия было не удержать.
И наконец дверь приоткрылась. Старый Олеус, еще больше, кажется, постаревший с тех пор, как я его видела, сгорбившийся и потерянный, поднял на меня выцветшие глаза… которые немедленно вылупились и застыли в немом изумлении. Пшеничные брови гусеницами выползли на лоб, а рот приоткрылся не то в удивлении, не то в ужасе.
– О, я так рада, что нашла Вас! – не дав ему опомниться, быстро проговорила я, – Я Никки, помните? Вы приходили ко мне в лавку…
Старик, не отрывая от меня взгляда, молча потянул дверь на себя, но я быстренько вставила в зазор ногу:
– Эй, господин Олеус, да вспомните же! Мы говорили о реликтах. Вы спрашивали про жезл. Так вот – я нашла его! Послушайте, мне очень нужна Ваша помощь. Вы говорили, если я найду жезл…
И тут он повел себя совершенно неожиданным образом.
– Прочь! – завизжал он и в ярости затопал ногами, – Прочь отсюда, негодная девчонка!
И, резко оттолкнув меня, с такой силой захлопнул дверь, что под ноги мне свалился кусок штукатурки с треснувшей притолоки, а внизу истерично и визгливо закричала женщина.
Напрасно я думала, что могу лицемерить. Вежливая улыбка намертво приклеилась к моим губам, а слова, которые я произносила были правильными, и все же от моих работников не укрылось ни мое подавленное состояние, ни рассеянность, ни медлительность. Поначалу Лика допытывалась, не случилось ли что на балу, и, хотя я с воодушевлением и в превосходных красках расписывала роскошь Зала Городских Собраний и нарядов присутствовавших дам и кавалеров, и музыку, и танцы, и напитки… мой фальшивый восторг ее не убедил. А потом и она, и мои мастерицы и вовсе перестали спрашивать, тихо шушукаясь у меня за спиной и качая головами.
Потрясение мое произошедшим на балу, а больше тем, что случилось после бала, было столь велико, что на большее лицедейство я оказалась не способна. Но и открыться я не могла никому, кроме одного-единственного человека, а он меня прогнал.
Я искала господина Олеуса целую неделю и целую неделю у меня была цель, поддерживавшая мое настроение в сравнительно спокойном состоянии. Поначалу я вздрагивала каждый раз, как только входной колокольчик возвещал приход в лавку нового посетителя, но поскольку посланник Валдеса (поскольку трудно было бы поверить, что маг самолично снизойдет до посещения Песчаной улицы) так и не объявился, я стала немного успокаиваться.
За неделю я думала и передумала многое, но приемлемого выхода так и не нашла. Чтобы знать, как бороться с Валдесом и его клеймом, я должна была побольше узнать о здешней магии, о магах, об отношениях клеймивших и клейменных («опекунах» и «подопечных», как с немалой толикой издевки назвал это Валдес), но к кому еще я могла пойти с такой просьбой? К другому магу? А где его взять?
Так что поиски господина Олеуса были моей единственной надеждой. И я совершенно не ожидала, что он откажется хотя бы выслушать меня. Но почему? Почему?
Все валилось у меня из рук, работа не спорилась, точнее, я была способна только на механическую работу, ту, которая не требует творческих усилий, а потому с утра до ночи я корпела над самой нудной вышивкой в своей комнатке позади мастерской и не поднимала головы, большей частью устранившись от всего, что происходило в лавке и мастерской, и пустивши все на самотек.
Человек от Валдеса объявился через день после неудачной попытки поговорить с Олеусом. Небольшой конверт из роскошной желтоватой бумаги, запечатанный красной печатью с клыкастым вепрем, Лика принесла мне на вытянутых руках и с вытянутым лицом. Чем она так была напугана – посланником или посланием, спрашивать я не стала.
Господин Угго Валдес повелевал мне явиться на Моховую улицу сегодня в полдень. Ну что ж, если я была так глупа и нерасторопна, не сбежала раньше или хотя бы не попыталась избежать этого вызова, придется идти, поскольку неулыбчивый мрачный человек в черном, принесший письмо и теперь стоявший на улице прямо под витринами моей лавки к вящему ужасу побледневшей Лики, наверняка дожидался именно меня.