Развод

1

Наступил канун Нового года, везде царило оживление. Когда на смену старому году приходит новый, люди оказываются во власти каких-то таинственных сил, и только Лао Ли оставался равнодушным ко всему. Жена приготовила новогодние блюда, послала подарки госпоже Чжан и остальным своим друзьям, принарядила детишек. Иногда Лао Ли помогал ей, но делал это машинально, так же как и ел, – шевелились только руки и губы, а мысли были далеко. Во дворе ему дважды встретилась госпожа Ма-младшая, он нарочно опускал голову, а потом жадно смотрел ей вслед. Она – загадка, более того – волшебница. Чем больше он восхищался ее гордостью и независимостью, тем сильнее презирал собственную трусость и никчемность. Он похудел и осунулся, хотя в праздничные дни жена готовила всякие вкусные блюда. Он утешал себя тем, что все это признаки влюбленности: руки – в огне, сердце – в смятении. Хоть бы ему приснилось что-нибудь хорошее, так нет же: во сне он либо плакал, либо видел какую-то ерунду.

Ночь. Жена и дети уснули. Лао Ли зажег праздничную красную свечу, прислушался к голосам и треску хлопушек на улице и еще сильнее ощутил тоску. Ему вдруг почудилось, будто в соседней комнате кто-то тихонько всхлипывает. Но ведь она сейчас у свекрови?

Потрескивали угли в жаровне, изредка вспыхивало пламя. Никогда еще Лао Ли так не ощущал своего одиночества.

Но вот до него донеслись голоса двух женщин. Стараясь подавить волнение, Лао Ли надеялся услышать хоть слово, но ничего не мог разобрать, однако на душе у него стало неожиданно радостно.

Через некоторое время госпожа Ma-младшая ушла от свекрови. Старуха покряхтела, покашляла и загасила свет.

Он смотрел на ее, окно. У нее тоже горела свеча, он понял это по колеблющимся теням. Лао Ли тихонько открыл дверь и остановился на ступеньках. Темным-темно, и кажется, что звезд на небе больше, чем обычно. Еще в детстве он слышал, что в Новогоднюю ночь все духи спускаются на землю. Сейчас он уже не верил в это, но чувствовал, что эта ночь в самом деле приносит умиротворение. Ее темнота не внушает страха, а от взрывов хлопушек сердце наполняется каким-то особым светлым чувством: исчезает ощущение реальности, грустно и в то же время весело. Лао Ли вздохнул, глядя на звезды. Стало годом больше, а зачем? Он озяб, но не мог расстаться с этим вечером. На бумаге окна шевелилась ее тень. Женщина подносила руку к губам. Снова взрывы хлопушек. К чему он здесь, в этом мире? Он опять посмотрел на звезды, они как будто отдалились от него, и ему показалось, что их стало еще больше. Хорошо бы улететь в темноту, взорваться, как хлопушка, и рассыпаться на мириады звездочек! Она вышла во двор, видимо, не заметив Лао Ли. Сердце его тревожно забилось. Она вернулась. С улицы донесся голос торговца сыром, протяжный и зычный. Она стояла в раздумье у дверей своей комнаты. Внутренний голос кричал ему: иди! Настал момент! – но Лао Ли словно прирос к ступенькам, ноги дрожали и не двигались с места. Во рту пересохло. Она снова вышла во двор, отперла ворота. Тишина. При свете, пробивавшемся из окна, он увидел две чашечки, которые она держала в руках. Госпожа Ма пошла к комнате свекрови, но вдруг вернулась, – видно, ей жаль было тревожить старушку.

Все это время Лао Ли стоял, не шелохнувшись. Когда она заперла за собой дверь, его сердце, терзаемое запоздалыми раскаяниями, как будто провалилось в бездну. В полном изнеможении вернулся он в дом и как подкошенный упал на стул. Его словно обволокло теплом от жаровни, на стенах плясало пламя свечи. До слуха еще доносились взрывы хлопушек, но откуда-то издалека, будто из другого мира.

2

Лао Ли не настолько себя любил, чтобы очень уж дорожить здоровьем. Если, бывало, разболится голова или поднимется температура, все это, полагал он, пройдет само собой. Когда же случалось что-либо серьезное, он обращался не к врачам, а к Чжан Дагэ – у того были лекарства от всех болезней, даже от скарлатины и дифтерита.

Почувствовав на этот раз, что заболел всерьез, Лао Ли боялся одного: как бы в бреду не выдать сердечную тайну. Тогда скандала с женой не избежать.

Он крепился изо всех сил, пытался внушить себе, что здоров, и с самого утра решил прогуляться. На улице было по-новогоднему тихо и безлюдно, магазины закрыты, случайные прохожие были нарядно одеты и улыбались. Сделав несколько шагов, Лао Ли повернул обратно: голова, казалось, весит тысячу фунтов, а в ногах ощущалась необыкновенная легкость, будто они были из ваты. Лао Ли шел, стиснув зубы. Дома он взглянул на себя в зеркало и увидел воспаленные белки, словно обрызганные красным лаком. Он никому ничего не сказал и, как был, не раздеваясь, опустился на стул.

Потом вдруг встал, взял шапку и начал перебрасывать ее из руки в руку, как мяч.

– Пап, ты во что играешь? – спросил Ин.

Лао Ли знобило, он бросил шапку, снова взял, сказал мальчику что-то невразумительное, прошел в спальню и повалился на постель…

Очнулся Лао Ли лишь на пятый день нового года и, не открывая глаз, почувствовал, как кто-то коснулся его лба. Он узнал шершавую руку жены, медленно приподнял веки: жена, непричесанная, с воспаленными глазами, постаревшая, сидела у его постели. Только глаза ее светились какой-то удивительной добротой. Лао Ли снова опустил веки – не было ни сил, ни желания думать. Он чуть не умер, но жена выиграла сражение. Он лежал беспомощный, как малый ребенок, она ухаживала за ним, и теперь он обязан ей жизнью.

Ему хотелось навсегда остаться больным, раз уж не удалось умереть. Но он поправлялся, хотя и медленно. Жена по-прежнему проводила ночи у его постели, а когда он начал вставать, долго не выпускала из дому. Она, казалось, забыла обо всем на свете, для нее существовал только он один. Она не знала, как его утешить, как облегчить его страдания, лишь говорила:

– А мы оставили тебе новогодние лакомства. Поправляйся скорее, поешь.

Лао Ли все было безразлично. Но однажды среди ночи – он как раз не спал – жена вдруг закричала: «Отец Ин, отец Ин!» Лао Ли потряс ее за плечо. Она проснулась.

– Ты звал меня?

– Нет, не звал.

– Значит, приснилось… – Она умолкла.

Лао Ли не мог уснуть, его одолевали раздумья, душили слезы.

Когда жена ушла за лекарством, Лао Ли позвал сынишку:

– А где Лин?

– У приемной мамы.

– Приемная мама приходила?

– Приходила. И Чжан Дагэ тоже.

– Какой Чжан Дагэ? – Лао Ли сначала не понял, о ком речь, потом рассмеялся: – Ин, он тебе не приятель, называй его дядей Чжаном.

– А мама называет его Чжан Дагэ, – хихикнул малыш.

Лао Ли был слишком слаб, чтобы возражать, он долго молчал, потом спросил:

– Ин, я говорил что-нибудь в бреду?

– Ты пел, а мама плакала, и я плакал, – Малыш рассмеялся, вспомнив, как смешно было, когда отец пел, и мать плакала и он тоже. – Лин приемная мама увезла к себе, я тоже хотел уехать, но мама не пустила. И тетя плакала, – та, что живет в соседней комнате. Маме было некогда, я пошел к тете поиграть, а в ее больших глазах – помнишь, я тебе говорил, что они похожи на две луны, – блестели слезы. Так красиво. – И он опять рассмеялся.

– А бабушка Ма? – Лао Ли умышленно перевел разговор на другую тему.

– Она каждый день приходила, приносила лекарства. Отбирала у мамы бумажки и уходила, даже денег не брала. А эта старая трещотка… – Мальчик засмеялся.

– Что ты говоришь, Ин?

– А приемная мама всегда называет Чжан Да… ой, нет, дядю Чжана, называет трещоткой, я подумал, что всех старых называют трещотками.

– Так нельзя говорить.

– Па, а почему ты заболел?

Отец ничего не ответил, долго молчал, потом в шутку спросил:

– Ин, какую бы ты хотел жену, когда вырастешь?

– Самую красивую. Такую, как тетя Ма. Я прицеплю себе красный цветок и сам буду бить в барабан – бум-бум-бум. Здорово?

Лао Ли кивнул. Слова сына не показались ему смешными.

Так приятно, когда во время болезни тебя навещают друзья. Даже Сяо Чжао не казался теперь противным. Чжан Дагэ приходил каждые два дня справиться о здоровье и доложить о Лин, будто она была принцессой. Особенно полезным оказался Дин Второй. Он рассказывал госпоже Ли о своих несчастьях, чем облегчал ее собственное горе, помогал делать покупки и все успевал, будто у него было не две, а четыре ноги. И Лао Ли, кажется, это оценил. Даже Ин мог рассказать о том, как Дин Второй потерял жену, сына, работу и приполз в лавчонку, где его подобрал Чжан Дагэ.

Она была ближе всех, но ее труднее всех было увидеть. Она не смела прийти, а он не смел ее пригласить. Так не все ли равно – поправится он или нет. И все же, размышлял Лао Ли, он должен поправиться. Жить ради жены, выполнять свой долг. Пусть это не принесет ему радости, зато он сможет отблагодарить жену. То ли потому, что он не был эгоистом, то ли из-за своего малодушия, Лао Ли ни разу не подумал о том, что благодарить жену совсем не обязательно. Разум подсказывал ему, что нельзя оставаться неблагодарным. Вот если бы за ним ухаживала та, что живет в соседней комнате, он спокойно принял бы ее заботу и не стал думать ни о каком долге. Но что попусту мечтать? И все же Лао Ли не терял надежды. Итак, Лао Ли стремился скорее выздороветь, пойти на службу и в то же время страшился этого. Ведь работать ради жены – значит платить за ее заботы, выполнять свой долг, доказывать, что ты не себялюбец, словом, приумножать славу добропорядочных буржуа. Но все это чуждо его душе.

Он подумал о Лин. Когда дочка вернется, у жены прибавится хлопот.

– Надо нанять служанку. Слышишь? – обратился он к жене.

Госпожа Ли была озадачена: ей и в голову не приходила подобная мысль. На четверых брать служанку? Платить ей, кормить, да еще, чего доброго, она станет таскать. И потом, неизвестно, что будет делать она сама и что служанка. К ее вещам никто не должен прикасаться, начнет стирать – все изорвет, в кухне будет распоряжаться. И госпожа Ли ответила мужу:

– Я не устаю.

– А Лин?

– Возьмем ее домой! Я тоже по ней очень соскучилась.

– Да нет, я говорю, дел прибавится, когда она вернется.

– У других по шестеро детей, и то все напоены и накормлены.

– Но тебе трудно.

– Нисколечко.

Лао Ли нечего было больше сказать.

– Уж лучше взять в дом Ли Вторую.

Ли Вторая жила в деревне и приходила помогать матери госпожи Ли. Она умела делать лапшу толщиной с манильскую сигару, печь лепешки, стирать и весь день носилась как оглашенная.

Не успел Лао Ли выступить с критикой этого предложения, как явился Сяо Чжао, и разговор о служанке пришлось отложить.

Сяо Чжао был чрезвычайно любезен, принес целую гору фруктов.

Госпожа начальница уже знала о Лао Ли и его болезни, ей доложил Сяо Чжао. И не только доложил, а вел с ней переговоры – и неоднократно, – как быть с больным Ли. Лао Ли не сделал ничего плохого Сяо Чжао, именно поэтому Сяо Чжао решил ему напакостить и сказал своей покровительнице:

– Этого мерзавца Лао Ли начальник почему-то не уволил, а он еще говорит, что тут все чисто! Кто ему поверит! В руках у нас больше трехсот человек, которым никак места не подыщешь, а его, видите ли, просто так жалуют, у него нет никаких отношений с начальником. Недавно начальник именно ему поручил какое-то важное дело, о котором ни я, ни начальник секретариата ничего не знали. Надо проучить этого Лао Ли, и чем раньше, тем лучше, иначе он наделает дел. Проучить его! Сейчас он болей. Поговори с начальником, пусть уволит его!

У госпожи начальницы сразу зачесались руки, ведь от нее зависели судьбы более трехсот человек. И она повела переговоры с начальником. Он отрицал свое знакомство сЛао Ли и вспомнил о нем, лишь когда она заговорила о выполненном Лао Ли поручении. Однако увольнять Лао Ли он наотрез отказался, сославшись на то, что чиновник работал утром, а утренняя звезда незаменима. Лучше уволить кого-нибудь другого. Все управление прямо или косвенно зависело от госпожи начальницы и Сяо Чжао, они стояли на своем, начальник не сдавался. И хотя боялся жены, на сей раз решил умаслить не ее, а своего любимого святого Люй Дунбиня, что, в общем, случалось довольно редко. Он одержал верх. Жена рассказала об этом Сяо Чжао, и тот бесновался, что но может вздуть святого.

Начальник нарушал заповеди Люй Дунбиня лишь в двух случаях – когда речь шла о богатстве и о женщинах, во всем остальном он следовал его наставлениям Перед самым его отъездом в Тяньцзинь Люй Дунбинь сошел с алтаря и на блюде легко и изящно начертал: «Утренняя звезда померкнет». На следующее утро, встретив на службе Лао Ли, он решил, что этот Ли наверняка и есть Утренняя звезда! Когда же Лао Ли взял отпуск по болезни – сбылось второе предсказание: Утренняя звезда померкла. Начальник как раз сорвал куш, небольшой, всего? каких-нибудь пятьдесят – шестьдесят тысяч, и все же отвешивая поклоны Люй Дунбиню, испытывал не то чтобы угрызения совести, но известную неловкость. А оставив Лао Ли на службе и таким образом защитив Утреннюю звезду, он выполнит свой долг и наверняка ублажит святого. Ради этого стоит поссориться с женой, хотя порой она бывает опаснее самого Люй Дунбиня. Словом, приходится водить за нос то жену, то святого. С увольнением Утренней звезды он решил повременить. Но если жена станет упорствовать, можно будет вернуться к этому вопросу. Он· может уволить Лао Ли, скажем, месяца через два. Тогда и жена и Люй Дунбинь будут довольны.

Сяо Чжао был не прочь сорвать Утреннюю звезду и бросить в колодец. Но сразу этого сделать нельзя, придется поэтому купить фруктов и принести жертву больной звезде, а заодно выведать у Лао Ли правду. Если удастся, можно Лао Ли проучить. Если же Лао Ли сам считает себя Утренней звездой, тогда нужно придумать что-то другое, может быть, воздействовать на Люй Дунбиня, пусть скажет что-нибудь в таком роде: «Утренняя звезда слишком яркая». Начальник охотно гасит яркие звезды, которые находятся у него в подчинении.

Сяо Чжао был необыкновенно дружелюбен, как с родным братом, проговорил он с Лао Ли минут сорок, но так ничего и не добился. Выйдя из комнаты, он скрипнул зубами, а оказавшись на улице, выругался:

– Не будь я Чжао, если не проучу тебя!

3

Весь январь вплоть до начала февраля госпожа Ли пожинала плоды победы.

Госпожа Чжан привела Лин и не поскупилась на похвалы приемной дочери.

– Какая мать, такая и дочь; ее нельзя не любить, язычок очень сладенький!

Лао Ли почему-то не замечал, что у его жены «сладенький» язычок.

Пришла и госпожа У, эта Туша, и сразу налетела на Лао Ли:

– Господин Ли, благодарите жену. Вы так болели! Лежали, как пласт, словно… – Она закрыла глаза, должно быть, представив себе, каким великолепным мертвецом мог стать Лао Ли.

Госпожа Цю тоже не оставила его своим вниманием:

– Господин Ли! Ваша жена – настоящая героиня! Вчера мне рассказали, что один профессор умер в инфекционной больнице, так его жена ни разу туда не пришла, боялась заразиться! Подумать только! – Образованная госпожа Цю готова была внести историю жизни госпожи Ли в «Жития великомучениц» [43].

Пришел и Чжан Дагэ. Он хмурил брови, многозначительно покашливал, будто хотел сказать: «Это я посоветовал тебе привезти семью. Плохо тебе пришлось бы, не будь здесь жены. Шумел о разводе, а какая хорошая пара!» Хотел сказать, но не сказал. От этого Лао Ли было еще тяжелее, и он избегал торжествующего взгляда Чжан Дагэ.

В последнее время Чжан Дагэ оживился: приближалась весна – пора свадеб, когда сваты ценятся так же, как дождь. Чжан Дагэ без конца рассказывал истории о помолвках, но Лао Ли слушал его без всякого интереса.

– А знаешь, Лао Ли, – сказал Чжан Дагэ, махнув трубкой, – у нас на службе такой грандиозный скандал.

Лао Ли услыхал лишь конец фразы. Он как раз любовался нарядом Чжан Дагэ: голубой атласный халат на меху с широкими рукавами, узким воротом, светло-голубые шелковые штаны, зеленоватые шерстяные носки, черные кожаные ботинки.

– Скандал?

Чжан Дагэ прищурил левый глаз и заговорил тихо, нараспев, как сказитель:

– Господин У и Сяо Чжао!…

– Госпожа У только два дня назад была у нас.

– Ну ей, конечно, неловко рассказывать. Господин У сам нарвался на неприятность. А Сяо Чжао никого не щадит. И разыгрался скандал!

Лао Ли молча ждал продолжения.

– Ты же знаешь, что господин У все время шумел о наложнице.

Лао Ли кивнул.

– Он тренируется, силы девать некуда, и Туша наверняка держит его на голодном пайке. Вот и назрела беда! Ты же знаешь, Сяо Чжао постоянно говорит о жене, а кто ее видел? – Чжан Дагэ рассмеялся, видимо почувствовав, что увлекся и рассказывает как-то несвязно.

Вдруг в комнату как безумный влетел Дин Второй:

– Скорее домой, Тяньчжэня забрали в полицию!

1

Как бы там ни было, а Лао Ли не мог оставаться дома. Выходить, не совсем оправившись от болезни, конечно, неразумно, но это даже интересно – рисковать ради ближнего. Лао Ли всегда жил по правилам и в конце концов понял, насколько это бессмысленно. Чжан Дагэ носится с утра до вечера, но ведь хлопочет он не только для себя. Помощь ближнему – в этом и заключен смысл жизни. Не важно – помогает человек по собственному убеждению или в силу создавшихся условий. Словом, никто бы не мог удержать сейчас Лао Ли дома. В ногах он еще не чувствовал уверенности – они были как ватные, зато в сердце созрела твердая решимость. Он взял рикшу и отправился к Чжан Дагэ.

Госпожа Чжан встретила его вся в слезах: Тяньчжэня связали и увезли.

Никогда еще Лао Ли не видел Чжан Дагэ в таком состоянии. До чего он был жалок! В лице ни кровинки, левый глаз закрыт, веко подергивается, щека тоже; весь съежился, молчит и тяжело дышит.

Лао Ли вошел и сразу сел. Он так ослаб, что не в силах был двинуться с места, даже рта раскрыть не мог.

Чжан Дагэ не поднялся ему навстречу, долго сидел, уставившись в одну точку, потом вдруг приоткрыл левый глаз, поморгал и, вздохнув, стремительно встал.

– Лао Ли! – Больше он ничего не сказал, лишь дойдя до двери, оглянулся на госпожу Чжан и добавил: – Пойду искать сына!

Госпожа Чжан знала лишь, что сына увезли, а куда и за что, понятия не имела.

Дин Второй с клеткой в руках метался по двору и причитал:

– Птички мои маленькие, ну прокричите хоть что-нибудь. Тогда я буду знать, что с Тяньчжэнем ничего· дурного не случится. Крикните, крикните!

Но птицы молчали.

2

На другой день Лао Ли решил пойти на службу, хотя чувствовал себя еще очень слабым.

Господина У уволили, господин Цю и Чжан Дагэ взяли отпуск. Из знакомых остался один господин Сунь, который приехал в Пекин впервые, намереваясь изучить здесь официальный язык. В делах он смыслил мало – не хватало знаний и смекалки, но чиновником служить мог, потому что изучение языка – дело личное, а служба государственное. Но давно известно, что личные дела много важнее государственных, поэтому господин Сунь, перейдя на общегосударственный язык, изобретенный им самим, сообщил Лао Ли:

Ур и Сяо Чжао. – Он полагал, что стоит к любому слову добавить «р», и это будет официальный язык [44], – ух, как сильно подрались! В сущности, скандал еще не кончился, до сих пор не кончился. Ой! Здорово подрались!

– Из-за чего? – Обычно равнодушный ко всему Лао Ли на этот раз заволновался.

– Сяо Чжао имел невесту, на которой, в сущности, не был женат, ай-я-яй! Такая хорошенькая!

– Так женат он, наконец, или не женат?

– В сущности, и женат и по женат.

Господин Сунь был в восторге от собственного остроумия.

– Ну как тебе сказать? Он попользуется девицей, а потом, ай-я, отдает другому, злодей! Вот, в сущности, и получается, женат и не женат, злодей! Мы с тобой люди честные, добропорядочные, так не сделаем. А Сяо Чжао, у него кругом обман, за сто восемьдесят юаней купил девчонку, а потом, подпудрил, подмазал и сплавил, хитрый дьявол. В сущности, – на всякий случай господин Сунь перешел на шепот, – ты знаешь, он бывает в доме у начальства. Жена начальника с ним в дружбе. Ой! Какая красивая! Сяо Чжао. и она, как бы это сказать? Ну, помогают начальнику. Сяо Чжао надеется в будущем стать мэром, злодей! А на этот раз он нашел себе еще одну девятнадцатилетнюю, хотел «подучить» ее и тоже выпроводить, передать то ли полковнику, то ли генералу, не скажу точно. Кажется, генералу. Ван его фамилия, он хороший боксер, отлично знает все приемы… Сяо Чжао, как говорят на официальном языке, – хитер, как лиса, ловок, как обезьяна. Он передал девицу господину Ур, чтобы тот обучил ее боксу, хотел сделать из нее Тринадцатую сестру [45], злодей! А генерал любил эту девчонку, злодей, – господин Сунь обрызгал Лао Ли слюной и, передохнув, продолжал: – Ай-я, лакомый кусочек достался господину Ур или, как говорят у вас в Пекине: жирный кусочек. Девятнадцатилетняя девчонка. Сяо Чжао поехал в Тяньцзинь, все время мечтая о ней. Возвратился, а готовенькая утка или гусь, как тут у вас по-пекински говорят?