- -
- 100%
- +
Возле киоска с кристаллофонами стояла в одиночестве красивая девушка. Очень красивая. Безжалостно красивая, как говорил один мой опытный приятель (рано состарившийся). Струилась медленная музыка, на крыше киоска рождались объемные движущиеся картины, зазывая меломанов. Девушка делала вид, будто изучает обложки кристаллов, на самом же деле она поглядывала на меня. Безжалостно красивая… Спокойно, Жилин, остановился я, береги себя. Психика твоя изменена нейроволновым взрывом, так что не верь глазам своим. Какая же это девушка? Такая же ведьма без возраста, как и врач в больнице. Наверное, ей показалось, что она тоже меня откуда-то знает, как и все прочие в этом городе. Терпи, Жилин, это ведь и есть слава… Красавица неожиданно подмигнула мне – едва поймала мой взгляд. Я подмигнул ей в ответ. Мальчишество, конечно.
Прилавок с печатной продукцией ломился от книг, журналов, газет, плакатов, этикеток, открыток, наклеек и тому подобное. Я выбрал солидную ежедневную газету с характерным названием: «ХРОНИКИ ДОБРА» и пошел обратно к Бэле.
– А вы, это… – оторопело позвал меня парень, стоящий по ту сторону прилавка. – А деньги?
– Деньги? – Я посмотрел на Бэлу. – Разве это не бесплатно?
Тот промолчал, тщетно пряча гадкую улыбочку.
– Вот тебе и обеспечение минимума потребностей, – сказал я, возвращаясь. – Вот тебе, бабушка, и новый круг рая… Сколько с меня?
– Двадцать сантимов, – виновато ответил продавец. – Простите, я не хотел вас обидеть.
Я пошарил по карманам.
– Знаешь, дружок, тут такое дело… Сколько это будет в копейках? Я, признаться, не разбираюсь в ваших сантимах.
– У вас нет при себе денег?
– Копейки – это не деньги? – озадачился я. – Тогда как насчет центов? Или счет идет на рубли и доллары?
Он брезгливо покрутил в руках предложенные ему монеты. Было ясно, что нормальных денег среди них не обнаружилось.
– Ну, ладно, – легко решил продавец, – берите так. Ерунда все это. Желаю вам здоровья.
– Межпланетники помнят свои долги, – успокоил я его. – Даже став культовыми писателями.
Прежде чем покинуть это место, мне вздумалось попрощаться еще и с девушкой-меломаном, на которую моя внешность произвела столь сильное впечатление – а может, наоборот, я хотел с ней поздороваться? – но той возле музыкального киоска уже не было. Жаль.
Свернув с бульвара, мы продолжили путь. Проспект Ленина, бывший когда-то тесной, заполненной транспортом улицей, и называвшийся, если не ошибаюсь, Веселым проездом, оказался решительно преображенным. Теперь он был на удивление широк, тих и зелен. Проспект был достоин своего имени.
– Как устроишься, зайди в отделение Национального Банка, – посоветовал Бэла. – Не откладывай в долгий ящик. Никто здесь не возьмет у тебя денег, если они не местные, имей это в виду.
– Ох, куда только мне не надо зайти! – простонал я.
– Что, большие планы?
– Прежде всего – к Строгову. Ради этого, собственно, я и приехал. Как там Дим Димыч, что слышно?
– Говорят, плох. Я, к сожалению, с ним лично не знаком.
– Что плох – и без того известно. – Я вздохнул.
– Много вас, писателей, понаехало, – пихнул меня Бэла в бок. – И все – к Строгову. Вы что, сговорились?
– Разумеется. Операция под кодовым названием «Время учеников». Послушай, я не хочу это обсуждать. Тебе случайно не знаком человек по фамилии Скребутан?
– Кто?
– Стас по прозвищу Бляха. Бывший рыбарь. Неужели ты не слышал, как он тут в свое время куролесил, ставил на рога всю полицию? В заварушку был в группе ректора. Я пытался с ним связаться из Ленинграда, но… Даже не знаю, жив ли он. Семь лет не виделись.
– Станислав Скребутан? – мой спутник чуть не поперхнулся собственным удивлением. – Ого!
– Что-то не так?
– Это нынешний председатель совета директоров Национального Банка. Один из тех, кто оказался не против, чтобы революция вынесла его на самый гребень волны. Вот пусть он и объяснит тебе про денежную реформу. Я пришлю ведомственный справочник с телефонами, сможешь связываться со своим Бляхой, сколько душе угодно.
– Спасибо, комиссар, – сказал я, не испытывая почему-то благодарности. Наверное, потому, что в разговоре не было больше искренности. Я чувствую такие вещи, как замужняя баба – ценное качество для профессионального шпиона. Бэла Барабаш давно и прочно думал о чем-то, о чем не решался или не желал заговорить вслух, он смотрел на меня и видел вместо бывшего соратника всего лишь источник информации. Теперь я в этом не сомневался.
– Долго нам идти? – непринужденно поинтересовался я.
– Вон, отель уже виден.
– Так ты ведешь меня в гостиницу?
– А куда же еще?
Я смерил взглядом оставшееся расстояние и засомневался:
– А ты успеешь?
– Что?
– Рассказать, о чем вы с лейтенантом Сикорски шептались в коридоре, пока девчонка проверяла мои рефлексы?
Он не сбился с ноги, не изменился лицом, не задышал прерывисто. Прекрасная выдержка у человека. А может, просто реакция замедленная. Он улыбнулся краешками губ:
– Нашел девчонку! По моим сведениям, Рафе тридцать семь. Хотя, кое-кто уверен, что ей только тридцать пять, я имею в виду, конечно, ее мужа.
– Рудольфа Сикорски?
– Ага, догадался! Да, это несчастный Руди. У них с Рафой довольно сложные отошения, я стараюсь в эти дела не вмешиваться… – Бэла потер щеку. Ту самую, которая, возможно, до сих пор побаливала. – Ты прав, тебя мои проблемы тоже касаются. В конце концов, человека похитили на твоих глазах.
– Похитили? – удивился я. – В парня стреляли из вакуум-арбалета. И попали, между прочим.
А еще он получил точно такую же порцию нейро-волнового излучения, как и его ни в чем не повинный собеседник, подумал я. Как и шестеро других свидетелей. Все свидетели дружно упали, но ему хоть бы что. Черепная коробка, надо полагать, у него свинцовая. Или под черепной коробкой нет ничего, что можно было бы возбуждать и тормозить.
– Есть основания надеяться, что похищенный жив, – веско произнес Бэла. – Это было похищение, Иван, а не убийство. Поэтому постарайся понять мой следующий вопрос правильно: все ли ты рассказал лейтенанту Сикорски?
Я прикрыл глаза. Я мысленно застонал. Спокойно, сказал я себе, есть люди, которые не лгут, и есть люди, которые следят, чтобы другие не лгали. Я открыл глаза и постарался быть очень терпеливым.
– Мой контакт с этим парнем, конечно, мог кому-то показаться продолжительнее, чем он был на самом деле. Какому-нибудь мороженщику, у которого от скуки жизненные процессы замедлены и без парализатора. Или у тебя есть основания подозревать, что меня действительно забросило сюда волей психически нездорового человека?
– Боже упаси, – ответил Бэла. Кажется, искренне. – Ну, так как? Тебе удалось вспомнить, где и когда состоялось ваше с ним знакомство?
Я напрягся. Поганый червяк в моей голове опять заворочался, выдавливая наружу всякую мерзость. Сейчас меня спросят про номер в гостинице, где, по мнению сумасшедшего незнакомца, мы провели наш первый вечер, а потом меня спросят про название бара, где мы с ним якобы познакомились, и таким незамысловатым способом будет определен номер и пароль ячейки в некой камере хранения…
– Когда же вы все поверите, – рассердился я, – что Жилин только литератор, дорогие вы мои современники?
– Похищенный подошел именно к тебе. Это не может быть случайностью.
– В нашем мире все может быть случайностью, – возразил я. – Общались мы с ним, помнится, без переводчика. Один русский обнаружил на привокзальной площади чужой страны другого русского – вот тебе и причина для начала разговора. Кстати, каким образом вообще была установлена личность похищенного?
– Ты дал очень хорошее описание, – сказал Бэла задумчиво. – А другие очевидцы добавили штрихов к портрету, так что сомнений у нас вроде бы нет. Хотя, я попрошу тебя зайти в в наш офис для составления голопортрета. Что касается личности этого человека… Личность его, Иван, за прошедшие годы так и не установлена. Тайна, покрытая мраком.
Я осведомился:
– Это шутка?
– Если бы. Никто не знает ни имени его, ни фамилии, только кличку, которую дали ему еще интели в Унивеситете. Мы рассчитывали, что ты поможешь с этим делом разобраться, но…
– И какая кличка?
– Странник.
– Ага, – сказал я, – понимаю. Теперь понимаю…
Проспект закончился, плавно трансформировавшись в площадь, и вместе с проспектом подошла к концу наша прогулка. Наконец я хоть что-то понимал. Воспоминания вспухали в моей голове и лопались, как мыльные пузыри, покрывая Будущее скользкой пленкой, потому что все меньше оставалось надежд, что чужие тайны меня не коснутся.
Площадь перед отелем была такая же просторная, как и прежде, но теперь она вовсе не напоминала аэродром. Та ее половина, которая примыкала к отелю и где раньше была гигантская автостоянка, превратилась в «партЕрный парк», то есть в систему газонов, изрезанных пешеходными дорожками. В центре пешеходной зоны размещался бассейн, в котором купались. На бортиках бассейна сидели в обнимку влюбленные парочки и болтали в воде ногами, а над всем этим возвышалась пятнадцатиэтажная громада «Олимпика» – красное с голубым. Ленточная галерея спиралью закрутилась вокруг здания, позволяя всем желающим подняться с земли до самой крыши, не заходя внутрь. Над входом сверкала надпись: «С ДОБРЫМ УТРОМ!»
И еще на площади был памятник…
Памятник стоял на привычном месте – по другую сторону парка, как бы в противовес зданию гостиницы, – но изображал он, разумеется не Владимира Юрковского, планетолога. Мраморного Юрковского меценаты взорвали еще при мне, пользуясь неразберихой и безвластием – взорвали торжественно, средь бела дня, под выстрелы шампанского, оставив потомкам лишь изуродованный постамент. Чуть позже меценатами занялись студенты исторического факультета, вычислили и выловили их идеологов, а боевиков перестреляли. Нынешняя скульптура, в отличие от прежней, была цветной, телесного цвета, и являла собой парафраз на тему знаменитого «Давида» Микеланджело. Мускулистый здоровяк стоял в характерной позе, повесив на плечо клетчатую рубашку – вместо пращи. Совершенно голый. Обнаженный, как принято выражаться.
– Вот это мне и хотелось показать, – сказал сбоку Бэла. – А ты думал, чего ради я провожал тебя, как любимую девушку?
Я пошел, стараясь не сорваться на бег, прямо через площадь и возле монумента остановился. Меня больше не качало, потому что настоящее искусство с людьми чудеса делает. На восстановленном постаменте стоял, демонстрируя миру величие собственного торса, не кто-нибудь, а я, Иван Жилин. Каменный атлет имел поразительное со мною сходство, не только портретное, но и анатомическое, вплоть до некоторых интимных мелочей. Вплоть до особых примет вроде шрамов и родинок. Подпись на постаменте гласила: «ИДЕАЛ. Автор – В.Бриг. Год Змееносца». Бывают в жизни моменты, когда смеяться над шутками не хочется, и это был именно такой момент, именно такая шутка.
– Что за В.Бриг? – спросил я подошедшего Бэлу. – Он что, в бане со мной мылся? Хоть бы портупею мне оставил, подлец, хоть бы листик березовый.
– Подожди, тебе что, не нравится? Гляди, какой красавец!
– Нет, название хорошо смотрится. Просто хотелось бы понять, каким макаром все это здесь воздвиглось?
Товарищ Барабаш на секунду потерял уверенность.
– Врать не буду… – многообещающе начал он, но дальше дело не пошло. – Точно помню, что автор – дама. Да какая тебе разница?
И тогда я повернулся, твердо намереваясь поставить точку в разговоре. Даже шаг успел сделать, однако разговор, оказывается, еще не закончился.
Товарищ Барабаш ровным голосом произнес мне в спину:
– Сегодня утром на взморье был сбит вертолет. Штурмовик класса «Альбатрос» без опознавательных знаков, если не считать литеры «L» на брюхе. Тебе это интересно?
Он обошел меня кругом и посмотрел снизу вверх.
– Продолжай, – сказал я. – Долго же ты рожал эту новость, комиссар.
– Вертолет был атакован из плазменного сгущателя «Шаровая молния», какие уже лет двадцать не производятся. Оружие, запрещенное Цугской конвенцией. Кем атакован – неизвестно. Летательный аппарат упал в море. Все, кто находился на борту, вероятно, погибли.
– Почему «вероятно»? Есть сомнения?
– Когда водолазы обследовали вертолет, то выяснилось, что корпус уже кем-то вскрыт. При помощи молекулярного резака. Кто-то успел поработать до нас. Внутри, само собой, было месиво трупов, но нашего Странника среди них не обнаружилось. Присядем, поговорим?
– Не уверен, что все это меня касается, – осторожно возразил я.
– Почему он подошел на вокзале именно к тебе? – спросил Бэла. – Думай. Вот главный вопрос, который касается тебя и прежде всего тебя (он усмехнулся), как литератора.
Мы вошли в тень, отбрасываемую зданием, и на душе сразу посвежело. Пожелание доброго утра над входом в гостиницу неуловимым образом сменилось новой красочной надписью «УДАЧНОГО ДНЯ!», что соответствовало, по-видимому, двенадцати часам.
Полдень.
Глава четвертая
Чемодан стоял в прихожей, возле двери, опередив мое появление на пару часов – его доставили из больницы прямо в номер отеля. К ручке чемодана была привязана какая-то бирка, на которую я не обратил поначалу внимания, и только перенеся его в гостиную, я обнаружил, что это, оказывается, не простая бирка. Глянцевый картонный ромб, изображавший герб города (золотая ветвь омелы на красно-голубом фоне), имел на обороте текст: «В четыре часа на взморье. Поможем друг другу проснуться».
Записка.
– Кретины, – сказал я в сердцах. – Развлекаются.
Текст был написан не от руки, а оттиснут клишеграфом – стеснительный попался автор, побоялся оставить образец своего почерка. Я сорвал картонку с нити и бросил ее на ковер. Потом отключил оконные фильтры, впуская в полутемный зал настоящий свет, и прошелся по другим помещениям номера, активизируя автоматику. Слева была спальня с библиотекой и ванной, справа – спортивная комната с тренажерами и сауной. Туалеты были в обеих половинах. Прекрасное жилище для холостого межпланетника, ненавидящего тесноту и искусственный свет, уставшего от людей, но при том имеющего здоровую половую ориентацию. Я немного поразмышлял о том о сем, глядя на город под моими ногами, и открыл стеклянную стену вовсе, впуская настоящий воздух. Теперь-то я знал, что воздух здесь пахнет не пылью, а полон природных запахов, тщательно проверенных властями.
С запиской что-то происходило. Мой мозг, натасканный замечать любые изменения в пространстве и времени, выдал сигнал, тело присело и подняло картонный ромбик с ковра. Прежние слова исчезли, зато на их месте появились новые: «И пусть Эмми не ревнует». Я перечитывал фразу до тех пор, пока не исчезла и она, и мне было ужасно обидно, потому что теперь сомнений не было – записка оказалась в моем номере не случайно и, вероятно, не шутки ради. Хорошо они тут развлекаются, любители всего естественного – с использованием гелиочувствительных чернил, а также новейших достижений в области фотохромного программирования… Распаковывать багаж или продолжать осмотр номера не было желания. Думай, просил меня Бэла Барабаш, но думать тем более не хотелось. О чем тут, черт побери, было думать? О том, знакомо ли мне имя Эмми? Знакомо, черт побери, глупо отказываться. А может, о том, какому времени суток соответствуют «четыре часа»? Или о том, что взморье тянется на добрых два десятка километров?
Хотелось взять телефон, набрать некий известный мне номер и выдать в эфир все, я думаю. Но делать это, судя по всему, было преждевременно. А также неосмотрительно. Человек возле вокзала опасался, что за ним прилетит вертолет, и вертолет-таки прилетел; он же был уверен, что наш разговор прослушивается. Каков печальный вывод?.. Больше всего хотелось немедленно выписаться из гостиницы, забыв про уплаченные вперед деньги, и уносить отсюда ноги.
Семь лет назад было гораздо проще. Во лбу горел приказ, в спину дышала команда соратников с Марией на капитанском мостике. До Службы контроля дошли слухи о новом разрушительном наркотике, объявившемся в одном из карликовых государств Средиземноморья. Наркоманы пачками мрут в ванных, раскричались аналитики. И послали в карликовую страну агента Жилина – искать тайные лаборатории, разоблачать подонков и вскрывать гнойники. А Жилин нашел слег. Уникальное по своей простоте психоволновое устройство, которое может собрать у себя дома любой желающий. Сверхнаркотик, который не нуждается ни в чьей корысти – только в вечном нашем стремлении сбежать куда-нибудь, плюнув на все. Слег – это благословенное местечко, созданное специально и единственно для тебя. Попав туда, захочешь ли ты вернуться в свой мир? Человек и искушение – один на один. Никаких вам преступных организаций, никаких посредников и распространителей. Счастливый слегач сутками грезит в своей ванной – под оглушительное шипение якобы неисправного приемника, в теплой водичке, послащенной невинным репеллентом «Девон», – и нет силы, которая вытащила бы его оттуда. Роковая случайность родила слег, а человеческая природа превратила техническую новинку в чудовище… Однако все это в прошлом Тогда у меня было ДЕЛО и была ЦЕЛЬ, особенно после того, как я нарушил приказ и остался в этой стране. А сейчас? Зачем я приехал?
Я взял с тумбочки радиофон, приладил его к правому уху и упал спиной на кровать. Волоконные держатели нежно обхватили ушную раковину. Пультик с цифровым десятиугольником я оставил у себя на ладони…
Итак, звонить по тому номеру, по которому больше всего хотелось позвонить, было ни в коем случае нельзя. Тогда Строгову?.. Нет, к Дим Димычу следовало являться без звонка, чтобы старик не смог увильнуть от встречи. Поэтому для начала я выставил номер справочного и узнал нынешние координаты Анджея Горбовски. Координаты, как выяснилось, не изменились, тогда я позвонил ему домой и застал Татьяну. Сам Анджей был на работе. Покачавшись минуту-другую на волнах искренней женской радости, я испросил разрешения нанести дружеский визит сегодня же вечером и попрощался. Люблю все искреннее. У ребят, похоже, дела шли прекрасно. Затем я переключился на гостиничную линию и вызвал Славина: «Привет, это я». «Приехал?» – спросил он меня. «Да». «Тогда заходи, мы оставим специально для тебя на донышке…» Славин был на удивление трезв и про донышко, по-моему, здорово прихвастнул. Надо вставать и идти, сказал я себе, закрывая глаза. Вставать не хотелось еще больше, чем думать, и я вдруг поймал себя на том, что пытаюсь вспомнить, откуда мне знаком чудак с привокзальной площади. Чудак, которого то ли убили, то ли варварски похитили другие чудаки. Которых, в свою очередь, сожгли из «шаровой молнии» третьи… И я вдруг понял, что ни на мгновение не прекращал этих тщетных попыток, едва местные целители вернули мне возможность мыслить, что я только тем и занимал свой мозг последние несколько часов – вспоминал, вспоминал, вспоминал…
Человек, безусловно, был прав, удивляясь моим реакциям. Я должен был в первую же секунду нашей встречи воскликнуть: «Ба, кого я вижу! Ба, так это же!..» Что-то мешало. Дерево, упавшее поперек дороги. Театральный занавес, застрявший на раздвижных тросах. Профессиональная память странным образом отказала бравому агенту, оставив мучительное чувство старческой несостоятельности. Но если предположить (ха-ха), что я прибыл сюда по чьей-то высшей воле, так, может, и печать на мою память была наложена не случайно? Неприлично тужась, я вытягивал из дыры прошлого ответ на вопрос, и получал в награду размытые кадры из фильма, в которых, к сожалению, не было смысла. Возникал почему-то мальчик, старающийся выглядеть солидным, взрослым мужчиной. Очень правильный мальчик – с обостренным чувством справедливости, непримиримый к фальши и безделью, не признающий полутонов. Черно-белый герой. Кто он? Нить воспоминаний раз за разом натягивалась и рвалась.
Мало того, Бэла Барабаш назвал его Странником. Это уж точно ни в какие ворота не лезло… Я рывком встал.
Картонная бирка с гербом города упала с кровати – я поймал ее на лету. На оборотной стороне вместо бредовой записки была теперь рекламная надпись: «Бог – это счастье. Транспортное агенство „Наш Путь“». Отлично! Воистину, святое дело рекламой не испортишь. Я покинул свои покои, оставив радиофон у себя на ухе, а цифровой пультик сунув в нагрудный карман…
Коридор упирался в просторный зал с лифтами. Здесь же был выход на внутреннюю лестницу, а также на ленточную галерею, под открытое небо. За стеклянной стеной был спортзал: в углу на матах кто-то отрабатывал задние кувырки, кто-то стоял на борцовском мосту, и даже на игровой площадке один-единственный чудак кидал мячики в баскетбольную корзину. А на скамеечке, увлеченно наблюдая за юными атлетами, сидела давешняя старушка с вокзала – та самая, которую я чуть было не записал в службу наружного наблюдения. Блуза с попугаями, брючки, седые кудри – не спутаешь. Любительница сувениров и высоких мужчин. Вот только на ногах у нее теперь были кружевные тапочки, созвучные вязаной панаме. Ага, сказал я себе, повеселев. Случайная встреча. Люблю случайности, именно они не позволяют умным людям почувствовать себя умнее Господа Бога.
Коридорный сидел на стуле, положив ногу на ногу, и читал книгу. Он был одет в форменные красно-голубые одежды и был молод, потрясающе молод. Розовощекий, с юношескими усиками, коротко стриженый. Когда я подошел к нему, он с достоинством встал и первым сказал мне: «Здравствуйте!», и тут выяснилось, что коридорный к тому же высоченного роста, почти с меня, да еще прекрасно развит физически. Любопытно, что может читать этакий боец? Приключения? Космические ужасы?
– Здравствуй, дружок, – сказал я ему. – Тут такое дело… Кто доставил багаж в мой номер? В двенадцатый-эф?
– Я, – скромно ответил он.
– Прямо из больницы?
– Из какой больницы? Нет, я только поднял чемодан снизу. В отель его доставило агентство «Наш Путь».
– К чемодану было что-нибудь привязано? Что-нибудь необычное?
– По-моему, нет. Только путевка.
– Что такое путевка?
– Ну, бирка с номером. Ее внизу выписывают. А что случилось, товарищ Жилин?
Он захлопнул свою книгу и положил ее на стул, готовясь немедленно принимать меры. На обложке значилось: «Шпенглер. Закат Европы. Том 2».
– Ничего серьезного, дружок, кто-то глупо пошутил. Откуда ты знаешь, как меня зовут? Мой портрет был на бирке?
Парень улыбнулся.
– Вы меня не узнаете?
Второй раз за день мне задали этот вопрос, и снова я ничего не мог ответить. Взглянув на розовощекого красавца повнимательнее, я понял, что его лицо и в самом деле кажется мне знакомым. Второй раз!.. Плохой признак, подумал я. А может, уже симптом?
– Сколько тебе лет? – спросил я.
– Восемнадцать.
– Ого, что ты читаешь! Шпенглер, Фукуяма, Ницше… Я в детстве, помню, читал что угодно, только не философские монографии. Первый том, очевидно, ты уже одолел?
– Я в детстве тоже читал что попроще, – возразил он. – Агриппу, Анкосса, доктора Нэфа и так далее. Пока не понял, что книги по оккультизму очень вредны. Не только тексты, но и сами книги, из бумаги и картона. Их создатели вовсе не делились своими знаниями с людьми, а преследовали иные цели.
– И тогда ты начал употреблять в пищу здоровые книги? Похвально. Закат Европы, говоришь…
Коридорный потянулся, легонько хрустнув суставами.
– Шпенглер, конечно, ошибался, утверждая, что роль европейской цивилизации в истории человечества полностью исчерпана, – сообщил мне этот милый мальчик. – Он забыл, к примеру, что Россия – тоже почти Европа, он не учел такую глобализацию всех процессов, при которой роль любого отдельно взятого континента становится ничтожной, он не мог предвидеть появление на карте Европы такого государства, как наше.
– Да, забавно, – покивал я ему. – Можно полюбопытствовать, что ты еще читаешь, кроме Шпенглера?
Он пожал плечами.
– Джойса, Строгова, Жилина…
– Достаточно, – сказал я. – Поразительный литературный вкус, даже оторопь берет. И какие произведения последнего из названных авторов ты успел освоить?
– Да все, наверное. «Круги рая», конечно. Потом – «Генеральный инспектор», «Главное – на Земле»… Вы ведь приехали Строгова навестить, правда?
– Тебе и это про романиста Жилина известно? Еще немного, и я начну бояться здешних коридорных.
– Я просто с вашими друзьями случайно разговорился. С учениками Дмитрия Дмитриевича, вы понимаете? Они уже побывали в Строгом Доме, как вы, русские, любите шутить, так что я не рискнул их попросить кое о чем…
– У меня много друзей, – согласился я. – И все, как на подбор, ученики Строгова. Итак, ты о чем-то хотел попросить меня?
Мальчик помялся секунду-другую, зачем-то оглянувшись на свою книгу, смирно лежащую на стуле, и сказал:
– Простите, но я, пожалуй… В общем, ерунда все это.