Найди меня в сердце ночи, Каноко

Будто издеваясь, Харухи повернул голову, посмотрев прямо в тот угол, где она стояла. Даже сощурился, чтобы в темноте лучше разглядеть.

– Ты-то зачем сюда притащилась, – чуть не простонал он. – Я же говорил тебе в комнате сидеть.

– Мама попросила.

Каноко знала, насколько жалко это прозвучало, но лучшего оправдания придумать не успела: наблюдала за шокированным лицом недоёкая. Казуо, так ведь брат его назвал? Едва Харухи с ней заговорил, как тот растерянно открыл рот, будто хотел что-то спросить, а потом не менее растерянно его закрыл.

– Вы знакомы? – наконец произнес он. Бамбуковый меч, до сих пор находившийся в его руках, Казуо тщетно пытался прислонить к стене. Тот становиться ровно не желал, соскальзывал и падал.

Каноко пригляделась: на рукоятке задорно подмигивал одинокий глаз. Радужка – даже в темноте было видно – того же самого оттенка, что и бамбуковая основа меча.

– Пожалуйста, уйди в свою комнату, – прошипел Харухи, проигнорировав вопрос друга.

Казуо, впрочем, все еще ждал ответа. Смотрел он при этом почему-то на Каноко, причем так пристально, что ей даже неудобно стало.

– Мы…

Но брат, видимо, решивший возглавить, раз уж предотвратить не получалось, не дал ей договорить.

– Это моя старшая сестра, Каноко, – на одном дыхании выпалил он. – Она… сразу после войны родилась, понимаешь? В выпускном классе к нам приехала, теперь сидит круглосуточно в своей комнате, хикикомори[6].

Каноко поежилась. В изложении Харухи ее история звучала как-то совсем отвратительно. Казуо тоже нахмурился – бамбуковый меч он все-таки поставил в угол и, к удивлению Каноко, неплохо знакомой с дурным характером мокумокурэн, тот даже не пытался никуда сбежать.

– Не учится и не работает, понятно. – Казуо хмыкнул. Его лицо, до этого удивительным образом совмещавшее выражение удивления и решимости, скривилось от отвращения. – Ворует мелочь по карманам гостей.

Каноко хотела было возразить, но ей снова не дали.

– Да уж. – Харухи кивнул и тише добавил: – В приставку всегда играет… Только сейчас зачем-то выползла.

Слез не было, только в груди вдруг стало горячо-горячо, а горло перекрыл ком: ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни слова произнести. Каноко отчаянно взмахнула руками, пытаясь хоть так доказать свою невиновность, но Казуо ее уже не слушал: развернувшись, он шагнул в залитую светом гостиную, мгновенно растворившись в праздничной атмосфере.

– С днем рождения.

На большее Каноко, голос к которой внезапно вернулся, не хватило.

– Спасибо, – Харухи кивнул. – Может, наконец, пойдешь к себе? Что ты вообще в коридоре делаешь?

– Мне нужно на улицу. Где ключи?

Харухи протянул руку к двери – раздался негромкий щелчок, – и с легким шорохом створка открылась, освобождая путь наружу. Ключи все это время были в замке, – но Каноко об этом даже не подумала.

– Осторожнее будь: темно. И дождь недавно шел, – пробурчал брат перед тем, как захлопнуть дверь у нее за спиной.

Она оказалась на улице совершенно одна, что было по-своему неплохо. Все прошлые разы, когда мама пыталась выгнать ее наружу, заканчивались одинаково: Каноко представляла, как незнакомый прохожий кривится, глядя на нее, а старшеклассники из соседней школы ерничают за спиной, после чего решала, что просидеть в комнате всю оставшуюся жизнь – довольно неплохая затея.

Сейчас же, в вечерней тишине и спокойствии, находиться на улице было почти приятно. Холодный ночной ветер быстро выдул из головы все мысли: брат, гости на его дне рождения, недоёкай, презрительно крививший губы, – все перестали существовать, едва Каноко уловила запах тины. Нет, не запах. Нос улавливал скорее аромат свежей земли и влажности. Рожденные после войны – Третьей мировой, – ощущали ёкаев не обонянием, осязанием или любым другим привычным чувством.

Каноко просто знала, что он здесь и что он очень опасен: пожалуй, она раньше таких не встречала. Надо было действовать, иначе все это могло закончиться крайне плохо.

В небольшом садике, который мама отчаянно пыталась разбить, несмотря на скученность жизни в пригороде Токио, Каноко подцепила ведро с дождевой водой и, держа его обеими руками, будто оружие, потащила за собой к задней части дома.

Каппа был здесь. Все еще без брюк и карманов на них – зато с самой настоящей зажигалкой: прямоугольной, с гравировкой – на крышке даже очертания Фудзи можно было разглядеть. Каноко задумалась бы, откуда все-таки каппа успел ее добыть – тем более такую пафосную, – если бы теперь ёкай не пытался вовсю поджечь ветки. Да и Казуо задержал ее достаточно, чтобы каппа успел нырнуть на дно канала, – а там уж чего только не валяется. Нет, точно эти двое работают в паре.

Перепончатые пальцы бесполезно скользили по кнопке, вода с тельца капала на сухие ветки, делая их уже не такими сухими. Существо чуть не плакало с досады, – Каноко поджала губы, желание броситься и пожалеть несчастного было выше ее сил.

Зато исчезло сразу же, как только каппа, постоянно оглядывающийся, будто неопытный воришка, заметил Каноко. Острые зубы оскалились, лапы с длинными зелеными пальцами ощетинились когтями. Зажатая в них зажигалка перестала скользить, и по кострищу заплясали редкие искры.

Каноко хотела было подбежать ближе и опрокинуть ведро воды на ветки – вот только каппа со швейцарским ножом наперевес преградил ей дорогу. Мгновение они стояли друг напротив друга – Каноко с ведром воды в руках и сказочная жаба со швейцарским ножом в когтистой лапе.

«Тебе меня не победить!» – пытаясь убедить в этом в первую очередь саму себя, повторяла Каноко.

Каппа не двигался: лишь настороженно смотрел на Каноко и что-то шептал. Звуки походили на нечто среднее между шипением дырявого шланга, лягушачьим кваканьем и бульканьем трубы, когда выключаешь кран. Тихий горловой рокот успокаивал. Захотелось лечь в ванну с пеной, съехать с горки в аквапарке, устроить заплыв на скорость… и желательно все сразу. Ветки костра, тоже подчиняясь говору каппы, стали потихоньку тлеть, но пламя так и не вспыхнуло.

Приятный океанический бриз – откуда он в спальном районе, в часе езды от моря? – окутал Каноко пушистым пледом, напоминая, как они играли в волейбол на пляже. На губах возник вкус клубничного лимонада и хрустящего печенья – как оно там называлось? Хината еще притащил целую коробку в больницу незадолго до выписки.

Выписка. Больница. Авария. Ногу прострелило болью, – как она вообще смогла сюда доковылять, да еще и притащить с собой тяжеленное ведро?

Каноко потрясла головой, избавляясь от остатков морока, и уставилась на каппу. Тот был шокирован и, кажется, немного обижен: даже с мерного речитатива сбился. Время на разработку коварных планов вышло: сделав шаг вперед, Каноко одним движением выплеснула воду из ведра. Попало больше на каппу, чем на костер, но цель была достигнута.

Капли шипели и улетучивались, разлетались во все стороны, попадая на горячие ветки. Каппа отшатнулся и издал разочарованно-квакающий вопль.

– Почему ты хотел сжечь мой дом? – неожиданно даже для самой себя закричала Каноко.

Каппа испуганно замер, раздумывая, стоит ли отвечать. Выражение моськи стало растерянным и почти раскаивающимся. Он вновь что-то пробормотал, мягко и грустно, словно вода, покидающая родное русло. Перед ней только что… извинились?

Нечеловечески лупоглазое лицо побелело, а потом по щекам потекли слезы. Каноко замерла было в недоумении – хотела спросить, что же случилось, но не успела: каппа рванул обратно к воде, оставляя за собой влажный след похожих на ласты лап.

Каноко растерянно опустила ведро. Будь это видеоигра, она бы уже искала в журналах заметки о глюках с модельками и кодах разработчиков, помогающих от них избавиться. Ну или про пасхалки. Хотя странный, конечно, сюрприз, – а если бы она не заметила? Если бы каппе удалось поджечь их дом?

Ночевали бы сегодня в отеле. И праздник Харухи был бы испорчен. Неожиданно, но брата оказалось жаль даже больше, чем собственную комнату. Хотя перспектива оставаться – и, возможно, не один день – в гостинице вместе со всей семьей наводила страх успешнее любого ужастика.

Каппа и его намерения остались загадкой. Кусочек пазла, который не вписывается ни в одну из картинок. На заводе коробки перепутали, не иначе. Каноко стиснула губы: решено. К ёкаям все это. И ёкая к ёкаям! Она заберет у мамы приставку, отчитается, что поздравила брата, потерпит еще пять минут нравоучений, а потом больше никогда не вспомнит ни про каких жаб.

– Почему ты кричала?

Каноко, до того всматривавшаяся в темные воды канала, резко развернулась. На крыльце у распахнутой задней двери столпились все, кто был в доме: мама, брат, гости… Выражения лиц четко свидетельствовали о том, что поджог в плане празднования обозначен не был.

– Почему ты кричала? – повторила мама. А вот брат был более проницателен:

– Ты хотела нас сжечь?

Каноко замахала было руками, чуть не физически пытаясь отвести от себя любые подозрения. Еще бы ей кто-нибудь поверил.

Глава 2,

в которой слишком много премьер-министра

«…ростом около метра». Точка. Дальше надо было описать, что именно сделал «неправильный ёкай». Каппа то есть. Но слова в предложения упорно не складывались, ведь Каноко ужасно не хотелось признаваться – даже собственному дневнику. Она свернулась в кресле калачиком: подтянула колени к груди и обхватила их руками. Стиснула зубы – нога аж затряслась от боли. Пришлось ее вытянуть, голая пятка коснулась холодного пола, и Каноко поморщилась.

«Вчера около канала увидела очень странного каппу (зеленый, с лягушачьей мордой, телом ящерицы и короткими перепончатыми лапами, ростом около метра)». Растерянно добавила: «Вел себя подозрительно человечно. Огурцы, в отличие от остальных, украсть не пытался. Это радиоактивный мутант какой-то или мне пора завязывать играть в консоль?»

Внутренне морщась, Каноко поставила точку и закрыла дневник, коротко, но прочувствованно поклявшись, что никогда больше его не откроет – это грозило скоропостижной смертью от стыда.

– Бесполезное ничтожество, что ты творишь?! – брат орал так громко, что Каноко даже за него испугалась. – Неужели ты не можешь просто сидеть в своей комнате и не шляться по дому, когда у меня гости? Ну почему надо объяснять такие банальные вещи?

– Харухи, прекрати.

Мама была явно недовольна: даже когда они были детьми, она не переносила их ссор. И, как оказалось, за прошедшие годы отношения не изменила.

– Что? Она испортила мой день рождения! Опозорила меня перед всеми! И я должен молчать? Да я бы…

– Что ты бы? Каноко – твоя сестра, родной человек. Найди в себе силы общаться с ней цивилизованно.

– А она со мной тоже цивилизованно будет общаться?! Она вообще это умеет?

Раньше ей было бы обидно: ну как же, о ней говорят в третьем лице. Сейчас же Каноко больше всего хотелось спрятаться. Закрыться в комнате, залезть под одеяло, включить магнитофон и больше никогда-никогда не вылезать. Будь у нее возможность отделить свою душу от тела, записать первую на картридж – как сохранения для консольных игр записывают, – а второе деть куда-нибудь, чтобы перестало наконец мешать, она обязательно бы так и поступила. Может быть, еще несколько лет, и технологии дойдут до подобного?

– Умеет, – мама вздохнула и посмотрела на Каноко. – Не так ли?

– Умею.

– Умеет она. – Харухи, до того метавшийся по комнате и размахивавший руками, упал в кресло. – Хорошо, я успокоился.

Каноко хмыкнула бы, не чувствуй она себя так паршиво. Уж на кого-кого, а на успокоившегося человека брат был похож меньше всего на свете. Вообще по нижнему этажу дома будто стихийное бедствие прошлось: вещи не на своих местах, все перевернуто, покрыто конфетти и заставлено тарелками с остатками еды.

Ее крик: «Почему ты хотел сжечь мой дом?» услышали внутри случайно. Заори Каноко на пять минут позже – когда брат уже включил бы музыку, – никто, наверное, и не заметил бы. Ни картонные стены, ни открытое окно помешать позору не пожелали – и гости, забыв про брата и его попытки устроить домашнюю вечеринку, побежали смотреть, что случилось.

Задней дверью обычно не пользовались, но подоспевшая со второго этажа мама зачем-то решила ее отпереть.

Каноко не сердилась. Она сама понимала, что картина, которую все увидели: странная девушка в пижаме и с грязными волосами, стоящая рядом с залитым водой кострищем и кричащая что-то про пожар, – не самая располагающая. Гости были более чем впечатлены.

Она даже брата понимала: естественно, ему просто хотелось весело отметить день рождения в кругу друзей. По возможности без закидонов чудаковатой сестрицы. Вообще, за весь вечер Каноко лишь однажды почувствовала существенный укол самолюбия: когда Казуо, ёкай недоделанный, манерно отвернулся, не пожелав даже смотреть на нее.

«Я, пожалуй, пойду. Много дел еще, сам знаешь. До завтра!» – попрощался он тогда с Харухи и как ни в чем не бывало шагнул к выходу.

Причем Каноко даже не знала, за кого обиднее: за себя, раз ее так показательно презирали, или за Харухи, лицо которого после этого обрело обреченно-страдальческое выражение. «Хотел подружится с кем-то популярным, а я ему все планы сломала», – с грустной улыбкой подумала тогда она.

При ярком свете оказалось, что Казуо действительно был как со старинной гравюры: немного детское наивное лицо, волосы средней длины, большие глаза. Красивый. Как раз такой, какие нравятся Каноко. Если бы еще все его поведение не кричало: «Мне совсем-совсем все равно, что тут у вас, примитивных плебеев, происходит», – было бы вообще замечательно. Но нет в мире идеала!

Мама больше всего беспокоилась за нее. И тогда, едва заметив на заднем дворе, и сейчас.

– Каноко, – она явно подбирала слова, – ты можешь мне внятно объяснить, что произошло?

«Могу. Я заметила, что каппа хочет поджечь наш дом. Решила предотвратить. Предотвратила», – вполне внятно, логично и понятно объяснила про себя Каноко. К сожалению, прямо так матери и брату ответить было нельзя. О наличии ёкаев за двадцать лет успела узнать каждая собака, но это совсем не значит, что она с этим смирилась. Мутировавшие всегда были отдельно, нормальные люди – отдельно. И рассказывать сейчас родителям о том, что видела, а потом наблюдать их встревоженные перешептывания и слушать про «обязательно надо проконсультироваться со специалистом»? Нет уж, надоело. Да и Харухи за сегодняшний вечер уже достаточно натренировался в закатывании глаз – незачем давать ему еще один повод.

– Могу. Я вышла из комнаты, хотела спуститься вниз, как ты сказала, и из окна на лестнице увидела, что на заднем дворе сидит каппа. Решила помочь ему вернуться в канал. Ну, как в легендах. Ты помогаешь каппе, – а он тебе взамен сокровища.

– Ты правда сказала ей спуститься вниз?! – брат вскипел мгновенно.

– Харухи!

– Ты сказала Каноко спуститься вниз? – переспросил он уже более спокойно.

– Да, я сказала Каноко спуститься. – Мама вздохнула. – Хотела, чтобы сестра тоже тебя с днем рождения поздравила.

– Но я ее не приглашал!

– Харухи!

– Что «Харухи»? – Брат снова вскочил, заметавшись по комнате. – Она меня перед всеми друзьями опозорила и даже не извинилась, и я еще виноват…

– Извини. – Каноко действительно чувствовала себя виноватой. – Все получилось случайно: я больше думала про пожар и нож… Не хотела тебе помешать, в общем.

Гостиная была большая, в пастельных тонах. Ноги грел старый, но удивительно мягкий ковер. В центре комнаты стоял деревянный стол, вокруг которого теснились три глубоких кресла. У стен полки с книгами – обложки давно выцвели от времени – и семейные фотографии в рамках. Каноко была на двух из них: фотографии из роддома, вместе с молодой мамой, и из парка развлечений. Там была вся семья: мама, папа и семилетняя Каноко с Харухи за руку.

Когда год назад Каноко закончила школу, должна была появиться еще фотография с выпускного. Но в день праздника она наотрез отказалась выходить из комнаты, объявив, что нога болит совершенно невыносимо.

Казалось, что это неправильно: зачем в этом доме фотографии взрослой Каноко? Она ведь жила здесь только в детстве. А сейчас была просто чужой – инородным элементом, привидением, которого не желал видеть на дне рождения ее собственный брат.

– Пожар? Нож? – Мама была очень обеспокоена. – Про это ты ничего не говорила.

Каноко открыла рот для ответа, но не успела: запищал дверной звонок – домой вернулся отец. Уставший, в костюме и с портфелем. Мама сразу засуетилась с ужином, брат кинулся собирать остатки вечеринки, поэтому для дачи объяснений никого, кроме нее, не осталось.

Примечания