И сгустился туман. Книга 2. И забрезжил рассвет

Глава вторая

Когда под вечер поезд прибывает в Дувр, небо нависает над головой хмуро и грозно, затянутое зловещими тучами. Хлещет дождь, подгоняемый промозглым ветром.

– Дамы, вы планируете отправиться на пароме в Кале? – спрашивает нас с баронессой носильщик. – Если да, то прошу пройти вон туда. У кондуктора есть сообщение для всех, кто отбывает на пароме.

– Звучит как-то тревожно, – тихо молвит баронесса, вглядываясь в небо. – Видимо, путешествие затянется? Честно сказать, я бы предпочла остаться на ночь в городе, нежели качаться на волнах.

Охваченная пронзительной ностальгией, я бормочу что-то невнятно-утешительное и смотрю на Дувр. Вокруг, несмотря на непогоду, шумно и вовсю кипит жизнь. Извилистая булыжная мостовая петляет среди аккуратных городских зданий. Каменные днища улиц полны людей с зонтиками; мимо хорошо освещенных витрин магазинов звонко грохочут экипажи. А за всем этим стеной обрывается в бушующие волны белая скала, и чувствуется дыхание водной стихии – острое, солоноватое и невыносимо соблазнительное. Если закрыть глаза, то можно представить себя во власти летней грозы в Уитби, проводящей вечера с незнакомцем, который, казалось, заглядывал в глубины моего несчастного сердца.

Перед моим мысленным взором возникает картина недавнего прошлого. Двое влюбленных, объединенные мечтами, безмолвно смотрят на море: мужчина, который одновременно и здесь, и где-то там, далеко, и юная девушка, полная неизъяснимого томления. Остановила бы я ее сейчас, если бы могла с ней заговорить? Стала бы предостерегать ту глупую, взбалмошную Люси, убеждая ее не поддаваться разрушительному стремлению; бранить за то, что, имея любовь Артура и Мины, она все равно хочет большего и взбирается на утес в такой же вот шторм, чтобы встретить свою мрачную судьбу в пучине моря?

Я ненавижу себя за то, что скучаю по Владу – такому, каким он был прежде, когда, обнимая меня, сочувственно выслушивал, словно бы искренне желая разделить со мною все заботы. Хотя, вообще-то, того мужчины на самом деле никогда не существовало. Пользуясь жалкими крохами его привязанности, я рисовала портрет, основанный на собственных фантазиях, а не на реальности. И вот теперь, даже когда я знаю правду, этот портрет запечатлен во мне навеки.

«Люси, тебе не освободиться от меня никогда».

Мои размышления прерывает нервный, срывающийся на крик голос:

– Нет, ну надо же! Это форменное безобразие! Так водить людей за нос! – Чарльз Райт-Дэвис отчитывает кондуктора перед пассажирами поезда. – Паром отходит только завтра? Просто немыслимо! Мы с женой должны отправиться в Кале нынче же вечером! Думаете, я на вас управы не найду?

У стоящей рядом с ним Нелл смущенный вид.

– Дорогой, ну что ты хочешь от этого бедного служащего? Он ведь не распоряжается погодой.

Кондуктор бросает на нее благодарный взгляд.

– Прошу простить, сэр. Я всего лишь передаю сообщение, которое получил из порта. Все суда задерживаются, а первый паром отправляется только в девять утра. Могу предложить вам переночевать в отеле «Белый утес» – надеюсь, он удовлетворит все ваши запросы? – И спешно добавляет, перекрывая недовольный ропот толпы: – Завтра милости прошу всех на пристань, к половине девятого!

– «Белый утес» – звучит очаровательно, не правда ли? – воркует Нелл, словно бы обращается не к мужу, а к маленькому ребенку, и мне становится жаль: угораздило же бедняжку на всю жизнь связать себя с этим человеком.

Мы встречаемся с ней глазами.

– Тем более посмотри: здесь мои подруги, баронесса фон Бассевиц и Люси Вестенра. Мне будет приятно видеть знакомые лица.

Чарльз щурится, явно не узнавая нас:

– Что, и в самом деле баронесса?

Они исчезают из виду, теряясь в вытекающей из здания вокзала толпе. Мы с баронессой находим экипаж, и я сую кучеру щедрые чаевые, чтобы он больше никого к нам не подсаживал. Дело в том, что мне трудно за себя ручаться, сидя бок о бок с кем-либо еще: все внутри так и сжимается от голода, даже при неаппетитном запахе старческой крови, с примесью пудры и выцветших кружев.

– Люси, вы хорошо себя чувствуете? – что-то заметив, спрашивает моя спутница. – Наверное, устали… и, конечно же, проголодались?

– Да, вы правы.

По счастью, ехать до отеля оказывается недалеко – вот он, уже сияет приветливыми огнями. Я узнаю некоторых из пассажиров поезда, но не вижу нигде Нелл и Чарльза. На входе в вестибюль меня оглушает глухой гул тысяч сердец, бьющихся вразнобой и в унисон.

Прерывисто дыша, я расплачиваюсь у конторки портье за номер, а тем временем баронесса неподалеку принимает ключ от своих апартаментов у любезного разговорчивого портье.

– Мадам, можете быть уверены: в интересной компании у вас здесь недостатка не будет, – с энтузиазмом тараторит он. – В «Белом утесе» кого только не встретишь! К примеру, всего десять минут назад мне пришлось объясняться с одним доктором, который очень хотел ознакомиться со списком наших постояльцев. Я, понятное дело, отказал ему, ведь мы строго блюдем конфиденциальность гостей.

– С чего бы ему вдруг понадобился список ваших постояльцев? – недоумевает баронесса.

– Видите ли, у нас нередко останавливаются весьма важные персоны. Например, на прошлой неделе здесь гостил один знаменитый тенор – наверняка этот человек надеялся завести знакомство с кем-нибудь подобным. Хотя, насколько я понял, его интересовали гости иноземной наружности. Не просто те, кто имеет иностранный паспорт, но такие, кто и выглядит необычно. Имеет экзотическую внешность. Не правда ли, странно?

При виде моей оливковой кожи и темных раскосых глаз служащий торопливо кланяется.

– Мы рады принимать у себя посланцев всех народов! – подобострастно восклицает он. – Для нас все люди одинаковы.

Я поворачиваюсь к баронессе и сама удивляюсь, отчего мысль о каком-то там докторе, задающем странные вопросы, ввергает меня в такое замешательство.

– Желаю спокойной ночи, баронесса.

– Мы разве не увидимся с вами за ужином?

– Ах да. Наверное.

Вслед за двумя мальчиками-носильщиками я поднимаюсь по лестнице, радуясь возможности оказаться наконец в тишине и одиночестве. Я старательно внушаю себе, что для врача нормально интересоваться другими постояльцами. А мое беспокойство объясняется просто: я всего лишь тоскую по своей прошлой жизни.

Должно быть, именно поэтому я так много и часто думаю о Мине, Артуре и Квинси. И неудивительно, что, услышав про любопытного врача, сразу вспомнила о докторе Абрахаме Ван Хелсинге. Совсем недавно этот незаурядный человек, умный и проницательный, ворвался в фамильную усыпальницу Вестенра с целью уничтожить меня. Да и теперь, не сомневаюсь, Ван Хелсинг, подобно Квинси, горит желанием умертвить меня. Но он сейчас наверняка находится у себя дома в Амстердаме, а не в этом залитом дождем приморском городке, охотясь за женщиной, которая, по его убеждению, является нежитью.

К тому моменту, как мы добираемся до моего номера, мальчишки-коридорные, которые волокут чемоданы, уже натруженно сопят. Я не скуплюсь на чаевые и со вздохом облегчения запираюсь внутри, отрешаясь от какофонии запахов и звуков.

Номер небольшой и вместе с тем уютный. Кровать с покрывалом в голубой цветочек, старый шкаф, довольно простецкие письменный стол и стул. Я подхожу к окну, избегая смотреть на свое жутковатое отражение, и, только когда мой нос прижат к стеклу, осмеливаюсь взглянуть на море, слабо различимое сквозь густую дымку. От неба и тумана его отделяют лишь едва заметно пенящиеся волны с белесыми гребешками, а так все – сплошь одна непроницаемая сизовато-серая пелена.

Меня вдруг пронзает острое желание взобраться на эту стену утесов над разбивающимися о них волнами. Шум дождя успокоил бы меня, а еще помог бы заглушить запах крови, который, кажется, витает повсеместно… Однако, если я сейчас отправлюсь на прогулку, слишком уж много людей увидят меня и столкнутся с моим растущим голодом. Первым делом надо подкрепиться.

Я достаю тот кусок сырой оленины. Боль пронзает десны, когда я вонзаю клыки и ем мясо, ощущая вкус собственной крови и крови животного. Это пресное блюдо и близко не сравнится по вкусу с человеческой кровью… Но я сразу же отбрасываю эту мысль, поскольку перед моим мысленным взором все еще маячат лица невинно убиенных мною людей – бродяги, на которого я налетела в ночь своего преображения; той несчастной молодой женщины, которую меня заставил умертвить Влад; и случайного прохожего, с которым я столкнулась возле доков. Все трое теперь – бездушные, бесцельно блуждающие тела, пустые оболочки, ковыляющие в мире тумана, где Влад прячет своих жертв и повелел мне прятать моих собственных. Я вижу их ясно как день, как фотографию самых темных моих деяний, и горло сжимается от раскаяния.

Влад убивает просто так, без зазрения совести. Он может, не задумываясь, опустошить полный матросов корабль или же, потехи ради, выцедить кровь у одинокой вдовы, а потом не только не станет сожалеть о содеянном, но, напротив, будет даже довольно улыбаться.

«Но я не уподоблюсь ему, – твержу я как клятву. – И никогда не испытаю удовольствия оттого, что причиняю людям боль и смерть».

Тут я замечаю на столе тарелку с пирожными и печеньем – комплимент от отеля. Невольная улыбка касается моих губ при виде слоеных пирожков с клубникой, любимого лакомства детства. Я заканчиваю свою постылую трапезу, отираю лицо и руки и неуверенно беру пальцами легкий воздушный десерт. Затем откусываю маленький кусочек и закрываю глаза, погружаясь в поток образов и ощущений.

Я чувствую тепло лета и вижу, как кусты клубники пускают корни в темную почву, а на побегах появляются блестящие плоды, сочные, красные и такие ароматные. Вот взбивается масло, молоко превращается в сладкие желтые комочки, которые затем смешивают в миске с мукой и сахаром. Сладко пахнущее тесто подрумянивается в духовке. Мама́ в гостиной смеется, когда мы с ней уплетаем по пирожку. В саду меня поджидает Мина, и наши липкие от джема пальцы соприкасаются, когда мы делим на двоих один пирожок. Развеваются на ветру белые платьица, резво бегут по росистой траве босые ноги, а лианы клематиса пьянят своим ароматом, как полузабытый сон.

На этот раз я уже не сопротивляюсь нахлынувшему на меня отчаянию. Опускаюсь прямо на пол, пачкая темную юбку оставшимся на пальцах джемом, и даю волю рыданиям. Нет, это не сожаление о том существовании, от которого я по своей доброй воле отказалась, – вернее, не совсем так. Просто я начинаю понимать, что можно тосковать по жизни, о которой я никогда не просила, по всем тем людям, радостям и переживаниям, которых у меня больше никогда не будет, коль скоро я окажусь заперта в замке Влада на вершине какой-то запредельно одинокой, открытой зимним ветрам горы. К тому времени, как слезы заканчиваются, я уже изнемогаю от печали, одиночества и неодолимой потребности вновь увидеть Мину и Артура.

Мой взгляд устремляется в туман за окном, и я усаживаюсь, расправив плечи, охваченная надеждой. Влад впервые обнаружил меня блуждающей в моих снах – будучи лунатиком, я шла прямо к нему, словно бы туман был тропой между явью и сном, мостом между живыми и мертвыми. Его тело находилось вдалеке, на корабле посреди моря, и тем не менее он одновременно пребывал со мной. Я ощущала прикосновение его рук, губ и языка еще до того, как он добрался до Англии, а сама я сейчас еще не слишком далеко от Мины и Артура. Может, туман способен точно таким же образом перенести меня в их сны?

Я встаю и спешу открыть окно.

«Перенеси меня к Мине! – мысленно взываю я, в то время как туман, клубясь, проникает в комнату. – Приведи меня к Артуру!»

Увы, ничего не происходит.

Я облокачиваюсь о стол и размышляю. Влад считал себя мечтателем вроде меня. Возможно, когда мы нашли друг друга в тумане, он как раз спал на том корабле – или же пребывал в состоянии, настолько близком ко сну, насколько подобное ему чудовище вообще способно на такое обыденное человеческое деяние. Если моя догадка верна, то Влад непременно находился в тот момент в одном из своих многочисленных деревянных ящиков с землей, потому как лишь в темной почве своей родины, в безопасности от палящего света солнца и людского любопытства, он может обретать покой.

Прямо в одежде я ложусь на кровать и, дав туману меня окутать, закрываю глаза, после чего в своем тоскующем воображении представляю себе Артура: рослая худощавая фигура, высокий лоб, зачесанные назад каштановые волосы и глаза, цвет которых в зависимости от освещения варьируется от орехового до зеленого. Я вижу милую ямочку на щеке, которую так и хочется поцеловать, и слышу низкий голос, нежно произносящий мое имя… Но хотя возлюбленный оживает перед моим мысленным взором, туман отказывается явить мне его во плоти.

Ворочаясь с боку на бок, я переключаюсь мыслями на Мину: ее голубые глаза сияют, носик морщится от смеха, благоухающие лилиями волосы ниспадают золотистыми волнами, как у сказочной принцессы, а пламя свечей превращается во что-то осязаемое. Я цепляюсь за память о ней и размеренно дышу, позволяя своему желанию полностью поглотить меня.

«Ну пожалуйста, – молю я туман. – Пожалуйста, перенеси меня к Мине».

Постепенно лампы в комнате гаснут…

Мои глаза распахиваются.

Я стою в доме, который мне незнаком. Какое странное, причудливое ощущение – я чувствую разделенность, раскол в своем физическом «я». Одна моя половина лежит на кровати в гостиничном номере, а другая озирает этот темный зал с обоями цвета сирени, истертыми половицами, вазой с цветками лаванды, которая двоится в зеркале с витиеватой рамой, и окнами, что выходят на дождливую, обсаженную деревьями улицу.

Я подхожу к цветам и вдыхаю их успокоительный аромат, вспоминая, как всегда любила лаванду Мина. Мои движения медленны и изящно-мечтательны, словно я снова хожу во сне. Когда же я поднимаю голову и вижу свое отражение в зеркале, то замираю как вкопанная.

Там запечатлен мой прежний образ – я такая, какой была раньше. Черные волосы собраны в тугой узел, изогнутые брови над широко распахнутыми глазами приподняты, а полные губы приоткрыты от изумленного осознания того, что моя кожа безупречна. На ней больше нет пунцовых капель, как нет и мерзких крапин в белках моих глаз. Моя теневая личина, свидетельство того, что сделал со мною Влад, загадочным образом исчезла.

Невесть почему в этом зеркале я такая, какой была всегда.

– Что происходит? – шепчу я. – Где я?

В коридоре что-то со стуком опрокидывается. Я спешу на звук, охваченная безумной надеждой; мчусь навстречу радости воссоединения, как заблудившийся моряк, вдруг вернувшийся в родную гавань. Каким-то образом мои усилия увенчались успехом: я убедила туман помочь мне. Но куда он привел меня – к Артуру или же к Мине?

Дрожащими руками я провожу себе по лицу.

И останавливаюсь в дверях кабинета, оклеенного темно-красными обоями. На полу здесь мягкий ковер, камин освещает полки с томами в кожаных переплетах и медными статуэтками. Передо мной стол красного дерева, который завален листами бумаги, исписанной небрежным, смахивающим на паутину почерком. Склянка чернил опрокинулась, и мужчина, который сидит за столом, с помощью носового платка и рукава своего бордового халата тщетно пытается остановить изливающуюся на бумаги струйку. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, я понимаю, что туман, вопреки моим чаяниям, перенес меня вовсе не к Мине.

А привел меня к ее мужу, Джонатану Харкеру.

Глава третья

Мы с Джонатаном неотрывно глядим друг на друга. Удивление и разочарование борются во мне с негодованием, которое я испытываю всякий раз, когда смотрю на этого человека. Я никогда не могла найти с ним общего языка, а теперь мы одни, без Мины, которая послужила бы мостом между нами. Джонатан выглядит гораздо старше своих двадцати четырех, как будто постарел на целое десятилетие с тех пор, как мы с мамой устроили для них в феврале вечеринку в честь помолвки. За эти семь месяцев моя жизнь изменилась так, что и представить сложно, и, судя по внешности Джонатана, в его жизни тоже произошли изрядные перемены.

Отсветы камина выдают проблески седины в его темно-золотистых волосах. Подбородок и щеки, обычно чисто выбритые, обросли тощей бородкой. Тени углубляют впадины на выступах костлявых скул, и я с удивлением замечаю, как подрагивает рука, держащая носовой платок. Испуганным или неуверенным я еще не видела Джонатана никогда. Его показная невозмутимость всегда меня раздражала, как и надменная уверенность в том, что он вполне заслуживает такую женщину, как Мина.

Лишь в цепкости пронзительных серых глаз угадывается тот прежний Джонатан, который мне памятен, – служащий адвокатской конторы, умный, толковый, с хорошо подвешенным языком. Впрочем, нет… он ведь теперь больше не простой клерк. В своем последнем письме Мина рассказывала, что ее муженек после смерти мистера Хокинса унаследовал и его состояние, и юридическую практику, фактически даром заполучив столько благ сразу. Горечь переполняет мое сердце. Ну почему этот мир, который счел нужным уготовить мне лишь одно поприще – жены и матери, столь щедр к мужчинам, а они воспринимают свою свободу как должное?

– Я сплю, – с томной медлительностью произносит Джонатан, и на лице его одновременно отражаются страх и неверие. Он даже не замечает, что чернильные капли, падающие с носового платка, орошают ему халат. – Это всего лишь сон.

Клубы тумана вкатываются вслед за мной в кабинет.

– Где Мина? Я хотела видеть ее, а не тебя.

– Люси? Откуда ты вдруг взялась в моем сне? – спрашивает он, игнорируя мой вопрос. – Изо всех именно ты, покойная подруга моей жены. Я хранил Мине верность всегда, даже в самых своих сокровенных мыслях, хотя это было нелегко. Как я могу изменять ей сейчас, во сне?

– Ой, тоже мне скромник нашелся! А то я не помню, как ты пялился на красивых женщин.

Джонатан потирает утомленное лицо, пачкая чернилами щеки.

– Но мне снится совсем другая женщина. Мертвая. Та, которая мне, между прочим, и при жизни никогда не нравилась.

– Да неужели? Ах, какая потеря!

Вообще-то, я и сама всегда не жаловала Джонатана, однако слышать, что ему, видите ли, не нравилась я, довольно неприятно.

Он зажмуривается, а потом вновь открывает глаза, словно бы надеясь, что я вдруг исчезну. И заявляет:

– Я никогда не понимал, что у вас с Миной общего. Как она может любить такую тщеславную, избалованную и эгоистичную особу. Столь не похожую на нее саму. Разве недостаточно того, что эта сердцеедка, – Джонатан почему-то говорит обо мне в третьем лице, – вскружила головы трем достойным, дельным мужчинам, раскрутив их на предложение руки и сердца? И вот теперь и я тоже вынужден грезить о ней в своих снах? Ну и ну! Неужто никто не защищен? Сгинь, морок, и не возвращайся больше никогда!

Я хмурюсь:

– Ты всегда настолько груб в своих сновидениях? Вообще-то, если уж на то пошло, я тоже никогда не понимала, как Мина могла полюбить тебя. Такого чванливого и высокомерного, хотя в заслугу себе ты можешь поставить разве что везение.

Джонатан ерзает на стуле.

– То есть как это?

– Удача благоволит тебе, только и всего. А ты уж от спеси раздуваешься так, словно талант сочится у тебя из каждой поры, и…

Я чуть не спотыкаюсь о стопку бумаг и, раздраженная, подхватываю несколько листов.

– Вот! Мина, будучи гувернанткой, заставляла меня развешивать платья сообразно цветам, а ты позволяешь себе так захламлять кабинет! Почему здесь повсюду груды мусора?

Джонатан почему-то внезапно пугается еще больше.

– Ты ведь на самом деле не здесь, правда? – молитвенно шепчет он, а затем издает страдальческий стон. – Ну конечно же нет! Мне уже несколько месяцев плохо спится, и у меня помутился рассудок. Я всего лишь сплю, а Люси Вестенра…

– Да. Мертва. Ты это уже говорил.

При виде столь невыносимого зануды (бедная моя подруга!) впору закатить глаза, но я опускаю взгляд на бумагу, которую держу в руке. Там вверху нацарапана дата – «3 июня сего года», а далее следует: «Замок кажется огромным, судя по тому немногому, что я могу разглядеть, а по залам гуляет странный ледяной сквозняк, хотя все окна тщательно заперты…»

Увидев, что́ я читаю, Джонатан выскакивает из-за стола.

– А ну дай сюда! Тебе нельзя это смотреть! – кричит он, пытаясь вырвать у меня листы. – Верни немедленно!

Я сжимаю бумаги крепче.

– А что ты вдруг так всполошился? Подумаешь, всего-то дневниковые записи…

– Это не предназначено для посторонних!

Наши руки соприкасаются, и Джонатана словно бы вдруг ударяет током. Он летит на пол и в ужасе прижимается к столу. Должно быть, ощутил холод моей кожи столь же явственно, как я всегда чувствовала это у Влада. Но мои сны о Владе неизменно были томными, приятными и пронизанными темным желанием. Для Джонатана же это видение с моим участием – явный кошмар.

– Ладно, не буду читать, если это тебя так расстраивает, – говорю я, сжалившись. – Просто разложу листы по местам. – Однако вскоре понимаю, сколь безнадежны подобные попытки. – У тебя что, со всеми бумагами такая неразбериха? Как ты можешь так жить? А еще считаешь себя толковым юристом…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.