Мне и так хорошо

Глава 1

Сейчас я расскажу вам о своей довольно незаурядной жизни, а точнее о ее первых девятнадцати годах. Если после двух-трех страниц вам станет не интересно, то закрывайте книгу, без сожалений и переходите к другой. Не стоит тратить время на ненужные вещи.

Я родилась в обычной семье. В самой обычной семье, где мама Алла – врач-педиатр, а папа Александр – скромный владелец небольшого бара под названием «Яд». Родители нарекли меня Яной и дали фамилию Вист. Так что теперь, на некоторое время, отпущенное мне на этой земле, я – Яна Вист.

Не помню, как родители ко мне относились, любили меня или нет, и уж тем более не помню, читали ли мне сказки на ночь, или что-то вроде того. В моем случае остается только надеяться, что я была желанным ребенком, а не очередным разочарованием.

Моя мама погибла в аварии, когда мне было шесть лет. Отец остался со мной один на один и как большинство мужчин, не знал, что с этим делать. Через неделю после смерти своей жены он закрыл бар, предварительно перевезя все его содержимое в стеклянных бутылках домой и стал в прямом и переносном смысле «упиваться» своим горем. Слава Богу, этого я тоже не помню, а знаю лишь по рассказам маминой подруги Софии. В общем, все, что я знаю о своих родителях – это заслуга Софии Некрасовой. Так же от нее я узнала, что со стороны матери у меня родни нет, а со стороны отца у меня родственники есть, но такие, которые не пожелали быть моими родственниками. Какая ирония. Хотя теперь это все уже не важно.

Но, знаете, жизнь – штука веселая и она любит над нами потешаться, поэтому она все же оставила в моей памяти один единственный день из моего детства. В тот день, третьего сентября, мне исполнилось семь лет. Я была дома одна, когда в дверь очень настойчиво постучали. Я знала, что это не отец. Он никогда не стучал, потому что наша дверь никогда не закрывалась на замок. Отец еще в первый месяц своих страданий потерял все ключи от квартиры, а чтобы в любое время попасть на свою жилую площадь, он запретил мне закрывать дверь изнутри. Тогда я не понимала, насколько это трагично, но мне же лучше. Зато теперь я с уверенностью могу сказать, что природа всегда права и то, что она сделала так, чтобы дети мало что помнили из своего раннего детства, наверняка было верным решением. Потому что, если все прошло хорошо, то и слава Господу, а если нет, то зачем об этом помнить. Думаю, вы со мной согласитесь. Или нет. Дело ваше.

Так вот, в тот злополучный день, третьего сентября, испугавшись до чертиков стука в дверь, я побежала в свою комнату, которая за год изменилась до неузнаваемости и залезла под письменный стол. Обняв саму себя за худенькие плечики, я начала медленно раскачиваться и просить Бога, чтобы он приказал стучавшимся уйти. Глупо? Да, скорее всего. Но тогда мне казалось, что это обязательно поможет.

Когда дверь открылась, и в квартиру вошли несколько человек, я поняла, что Бог не услышал мою просьбу и что в этом виновата я. Плохо или слишком тихо просила. Надо было лучше стараться.

– Ну, и где она? – послышался грубый мужской голос.

– Ты меня спрашиваешь? – раздался другой мужской голос, но по звучанию более молодой.

– Да хоть бы и тебя! – ответил первый и закурил сигарету. – Ну чего ты на меня уставился? Ищи, давай. Соседка же сказала, что девчонка все время сидит дома и никуда без отца не выходит. А это значит…

– Это значит, что она испугалась и спряталась, – закончил второй мужчина.

– Правильно, дружок, – сказал первый. – Действуй, а я пока пойду, водички попью. А вы, Светочка, не стойте столбом, а попробуйте помочь моему подчиненному в поисках.

Я не услышала тогда голос Светочки, но зато поняла, что в квартире уже трое незнакомых мне людей, который вот-вот меня найдут.

Я сжалась в комок и практически перестала дышать. Я боялась, что если они найдут мое укрытие, то заберут меня навсегда, и я больше не увижу отца. Страх – интересная вещь. Иногда он парализовывает, а иногда превращает человека в зверя. Мой страх был из первой категории, поэтому я продолжала тихо сидеть и надеяться, что у этих взрослых людей не хватит ума заглянуть под единственный стол в обедневшей двухкомнатной квартирке.

Буквально через несколько минут я увидела лицо мужчины, который присев на корточки смотрел на меня своими усталыми глазами. Он ничего не говорил. Видимо не знал, как общаться с детьми, которые сидят под столом с бледной от ужаса физиономией. Он громко сглотнул, а потом стал оглядываться по сторонам, как будто хотел увидеть еще кого-то. Но, в комнате никого не было, а осмотреть худо-бедно обставленную комнату много времени не нужно. Раньше это была красивая комната с дорогой мебелью и всякими девчачьими штучками, которые я безумно любила. Теперь же это было просто помещение, где можно было спать на старом диване и возиться на заляпанном ковре с игрушками из прошлой жизни.

Мужчина чертыхнулся, глядя на все это убранство. Ему явно не в первый раз приходилось бывать в подобных квартирах, где даже обыкновенные грязные шторы наводили непреодолимую жалость и тоску.

– Светлана, – позвал он, продолжая сидеть возле меня. – Сделайте милость – подойдите ко мне.

По его голосу я поняла, что это тот, который «помоложе». Это, почему-то меня успокоило, и я даже не знаю, почему.

– Вы нашли девочку? – спросила женщина. Она медленно вошла в комнату и сделала это настолько неуверенно, что мужчина закатил глаза и снова громко сглотнул.

– Да, – сухо ответил он. – Теперь делайте вашу работу, а мы подождем в соседней комнате.

Светочка кивнула и осторожно заняла место мужчины, а тот поспешно и с облегчением покинул комнату.

– Привет, малышка, – начала разговор женщина, стараясь изобразить на лице хоть какое-то подобие улыбки. – Меня зовут Света, а тебя?

Я не ответила и продолжала, молча сидеть, подтянув ноги и держа себя руками за плечи. В этот момент мы обе оказались в непростой ситуации: я была ребенком, который был напуган вторжением чужих людей, а она была социальным работником в свой первый рабочий день. В комнате повисла тишина, от которой и взрослым и детям становиться не по себе.

– Светочка, нам еще долго ждать? – раздался грубый мужской голос.

Светлана не ответила.

– Не торопи ты ее, – сказал тот, что был моложе. – Там же не щенок сидит, а перепуганный ребенок. Придется потерпеть.

–Ага! – с издевкой ответил первый. – Если бы я всегда терпел, то меня бы уже разорвало в клочья. Смотри, как надо быстро выполнять свою работу.

И вот этот мужчина, бросив на пол очередную недокуренную сигарету и наступив на нее своим огромным башмаком, чтобы потушить, не стал больше слушать своего напарника, а быстро ворвался в комнату и, оттолкнув Светочку, схватил меня за руку и стал тащить из-под стола.

– Что вы делаете? – закричала Светлана. – Так же нельзя! Она же ребенок! Прекратите немедленно или я пожалуюсь вашему начальству!

– Только попробуй, – злобно сказал мужчина, после чего вытащил меня и в мгновение ока закинул к себе на плечо. – Пошли, деточка, поговорим, как взрослые люди.

Я не кричала и не плакала, и ему это было явно по душе. В моей голове как будто кто-то сказал: «Твоя жизнь в этом доме закончилась. Теперь она продолжиться в другом месте». Потом я отключилась.

Очнулась я уже в машине, которая плавно катилась по темным улицам, везя двух полицейских, одного социального работника и меня. Я потрясла головой, как будто спросонья и попыталась вспомнить, как я там оказалась, но меня отвлекло, неизвестно откуда взявшееся в руке мороженное. Я посмотрела на Светочку, которая сидела рядом со мной на заднем сиденье машины и уже хотела поинтересоваться об этом явлении у нее, но она явно была не настроена на разговор, потому что, не отрываясь, глядела в окно и вытирала катившиеся по лицу слезы.

– А ты смышленая девчонка! – со смехом заметил мужчина с грубым голосом, который теперь сидел на месте водителя. – Я бы даже не подумал, что в таком возрасте дети такие книги читают. А почему именно про самозащиту? Тебе нравиться драться?

Я поняла, что он обращается ко мне, но не поняла, о чем он меня спрашивает. Я снова посмотрела на Светочку, ища в ней толи подсказку, толи защиту, но та продолжала неподвижно сидеть, и даже не смотрела в мою сторону.

– Ну, опять притихла, – сказал водитель. – Странная ты какая-то. То болтаешь обо всем на свете, то рычишь и отбиваешься, как дикий зверь, а то молчишь, как пришибленная… Яна, поговори с нами!

Что я могла ему сказать? Мне было семь лет! Я не могла понять, что хочет от меня этот огромный человек! Я почувствовала, как что-то застучало у меня в голове, а потом снова появился этот мерзкий металлический привкус во рту, и я уже приготовилась вновь потерять сознание.…Но, неожиданно это чувство ушло так же быстро как появилось. Я выпрямилась и уселась поудобнее. Потом я открыла окно и выбросила мороженное, которое уже растаяло и залило мне все руки и штаны в придачу, а после этого спросила:

– Куда вы меня везете?

– О, малышка снова обрела дар речи! – воскликнул водитель. – Мы везем тебя в детский дом. Я же уже говорил. Ты что, забыла? Странная ты все-таки.

– Отстань ты от девчонки, Христа ради! – прикрикнул второй мужчина, который всю дорогу молчал и пытался себя сдерживать. – Ребенок только что потерял последнего родителя, а ты сидишь и изводишь ее своими вопросами! Прекрати, а то я не поленюсь и дам тебе в морду.

Последующий диалог, который завязался между мужчинами, я не слышала. Как только до меня дошло то о чем сказал тот что «помоложе», я как будто провалилась в саму себя и уже в этой «глубине» пыталась, как умела в свои годы, разобраться – как это я потеряла последнего родителя? Куда он делся? Ну не мог же мой отец бросить меня вот так, с чужими людьми! Быть этого не может!

Вдруг в моей голове наперебой зазвучали незнакомые голоса. Я не знала, какой из них слушать, да и стоит ли их вообще слушать, но вот только не слушать я не могла, потому что они перекрикивали друг друга прямо у меня в мозгу. Один голос более резкий и настойчивый внезапно выделился среди других: «Слушай и запоминай. Твой отец умер несколько часов назад. В пьяной драке. Ножевое ранение. Его ты больше не увидишь. Эти люди везут тебя в детский дом, потому что у тебя никого нет, кто бы мог о тебе позаботиться. Теперь ты должна быть смелой, сильной и решительной. Теперь у тебя есть только ты».

Потом стало тихо. Совсем тихо. Я даже подумала, что оглохла, но только до того момента, пока вновь не услышала свое имя.

– Яна, ты есть хочешь? – спрашивал меня, тот что «помоложе».

– Нет, – машинально ответила я, хотя даже не помнила, когда ела в последний раз.

– Ты уверена? – спросил тот, что сидел за рулем. – Учти, в этом приюте сейчас никто не побежит готовить тебе ужин, и ты останешься голодной до утра. Так что если хочешь поесть, скажи и мы заедем и купим тебе что-нибудь пожевать.

– Нет, – повторила я.

– Ну, как знаешь, – сказал водитель и крепче взялся за руль.

Дальше ехали молча. Мужчины, разозлившись друг на друга, предпочли молчать. В голове у Светочки пульсировала лишь одна мысль – это ее первый и последний день на этой работе, а я просто впала в оцепенение, так как не знала, что будет со мной дальше, а неизвестность – хуже всего на свете.

Погода портилась, так же как душевное состояние всех сидящих в машине людей. Но по большому счету, в самом затруднительном положении тогда была только я. Конечно, те люди, которые везли меня, несомненно, мне сочувствовали, но они были вольны вернуться домой и прижаться к своим любимым людям или животным или на крайний случай к родному дивану, а я нет. Я была несчастной. Я была несчастной в свой седьмой день рождения. Надеюсь, что ни у кого из вас не было подобных праздников.

В общем, когда машина подъехала к трехэтажному зданию с одним освященным окном, я снова вернулась в реальность и первая мысль, которая проникла в мою голову, была о том, что я практически ничего не знаю о таком учреждении, как «детский дом». Как оказалось я гораздо больше осведомлена о Михаиле Тимофеевиче Калашникове и о его знаменитой конструкции – автомате, который был сконструирован в 1947 году и принят на вооружение в СССР в 1949 году.

Спросите меня, откуда я знала это в семь лет? Книги! Дома их было много и я, научившись читать, в пять лет, уже не могла провести день без книги. Я читала постоянно, чтобы не чувствовать холодного одиночества или отвести мысли оттого, что я голодная, ну или просто чтобы убить время. Скажу только одно – книги всегда помогали, (и не только потому, что в них можно спрятаться) так что, если умеете читать, читайте как можно больше. Это только на пользу. Ведь многих проблем можно избежать, если посмотреть со стороны, как в них «вляпываются» другие люди и не делать подобных промахов. Возьмите на заметку.

Так вот, когда машина остановилась и водитель, тот полицейский, что с грубым голосом, открыл мне дверь и попросил выйти – я подчинилась. Вы бы тоже так сделали в семь-то лет.

– Сейчас мы опять всех перебудим и вместо благодарности за спасения ребенка получим только кислую мину сторожа и недовольную морду начальства, – сказал полицейский «постарше». – Ну, как малышка, ты готова к новой жизни?

Я шлепала за ним следом, в своем уже маловатом желтом спортивном костюмчике, зеленых сапожках, в желтой куртке и когда-то белоснежной шапке, и думала, что ответить этому человеку.

– Не знаю, – сказала я, так и не придумав ничего более оригинального.

– В твоем возрасте я не был таким тихоней, – продолжил он. – Я точно знал, к чему готов, а к чему нет, а ты прям какая-то незнайка.

– Не слушай его, – вмешался в разговор второй полицейский. – Если хочешь, можешь взять меня за руку.

– Нет, – ответила я. – Спасибо.

Когда дверь детского дома распахнулась, и на пороге показался старичок лет шестидесяти, с хмурым лицом, в выцветшем пиджаке, застиранных брюках и стоптанных башмаках, я сразу поняла, что он не самый веселый старик на земле. И он сразу подтвердил мою догадку.

– Вам, товарищи, на вашей работе совсем мозги отбили? – рявкнул старик и сделал жест, позволяющий нам войти. – Вы же не первый раз уже приезжаете, так могли бы запомнить парочку простых правил. Ну не уж то нельзя было потерпеть до утра? Зачем пугать пожилого человека среди ночи?

– Ладно тебе, старик, – огрызнулся полицейский «постарше». – Вечерок и так не задался, так что хоть ты не занудствуй. Лучше позови кого-нибудь и желательного того, кто сможет быстро все оформить и забрать у нас девчонку.

Старику не оставалось ничего другого, как покориться судьбе и вызвать по телефону кого-то из людей, дежуривших в тот вечер. И этим кем-то оказалась женщина и не просто женщина, а женщина-корабль. Так я тогда про нее подумала.

Она ворвалась в коморку к старику охраннику с какой-то непонятной и неизвестно откуда взявшейся живостью и, заняв собой половину всего пространства, стала внимательно нас осматривать. На это у нее ушло пару минут, после чего она поправила прическу, одернула слегка помявшуюся блузку и, впившись сверкающими глазами в глаза полицейского «постарше» с улыбкой спросила:

– Так это вы? А я-то глупая, иду и думаю, кому это я понадобилась в столь поздний час? А это вы, Михаил!

– Здравствуйте, Мариночка, – устало поприветствовал ее Михаил. – Нам бы по-быстрому девочку оформить, а то, сами знаете, к этому часу даже самый выносливый страж порядка уже еле-еле передвигается. Ну, так как?

Мариночка кокетливо похлопала длинными наращенными ресницами и, улыбнувшись еще шире, сказала мягким голосом:

– Для вас, Михаил, все что угодно. Пойдемте ко мне в кабинет.

И вот мы пошли по длинному коридору за Мариночкой, которую нельзя было потерять из виду, даже если бы очень захотелось, но тогда я думала не о ней. Я думала о коридоре с его тусклым освещением и наполовину выкрашенными стенами, которые тянулись и тянулись с двух сторон, и казалось, что им нет конца. Эти коридоры в государственных учреждениях ночами слегка напоминают дорогу в ад. По ней-то я и шагала.

Мариночка, а для меня с того дня Марина Павловна, провела нас в свой кабинет средних размеров, который был заставлен старой мебелью и пропитан запахом очень напоминающий запах горя. Мне сразу все это не понравилось – ни женщина, ни ее кабинет.

Михаил дал обо мне короткие сведенья – мои имя и фамилию, а так же адрес, с которого меня забрали.

– Да милочка, с такой фамилией тебе тут туго придется, – фыркнула Марина Павловна, стараясь подавить нарастающее чувство неприязни. – Михаил, мне бы чуть больше сведений, а то для анкеты этого совсем мало. А где, кстати, социальный работник, который должен был вас сопровождать?

Только сейчас мы втроем заметили, что Светочки с нами нет.

– Ей стало плохо, и мы оставили ее в машине, – ответил Михаил. – Да она больше нашего вам, Мариночка не расскажет. Она сегодня первый день, так что…

– Ясно, – процедила сквозь зубы Марина Павловна, которая не терпела подобного отношения к работе. – Ну, вы хоть документы ее из дома взяли? Одежду? Ну, что вы, Михаил, вроде не первый раз, а такие ошибки.… На вас это совсем не похоже. Не влюбились ли вы случайно, а?

– Нет, Мариночка, но если бы я влюбился, то только в вас, – ответил полицейский и лукаво прищурился.

Между Мариной и Михаилом начался вынужденный флирт, которым руководила женщина, ведь это у нее что-то просили, и она пользовалась своим должностным положением на всю катушку. Тогда я еще не понимала, что происходило в том кабинете. Это я сейчас могу с уверенностью сказать, что нет почти ничего хуже, чем вынужденный флирт, так как чаще всего, человек с которым ты вынужден его вести тебе даже не импонирует. Вот и тогда Михаил улыбался, а думал лишь о том, как избавиться от этой прилипчивой дамы и спокойно поехать домой к своему обожаемому дивану.

– Ладно, с этим разберемся завтра, – уступчиво пропела Марина Павловна. – Ну, скажите хотя бы, сколько ей лет? Пять? Шесть?

– Мне сегодня исполнилось семь, – ответила я вместо полицейских, которые все равно не знали мой возраст. – Если сейчас еще третье сентября, то у меня до сих пор день рождение.

В кабинете воцарилось гробовое молчание. Взрослые люди стали переглядываться между собой, как бы высматривая друг у друга правильную манеру поведения, а я продолжала тихонечко сидеть на стульчике у стены и наблюдать за ними. Когда я заметила, что лицо полицейского, который был «помоложе» как-то странно побледнело и слегка осунулось, я пришла к выводу, что ему стало за меня еще больнее, чем раньше. Он был готов броситься бежать из этого нагонявшего тоску кабинета и больше никогда здесь не показываться, но вместо этого он пересилил себя и подошел ко мне вплотную. Сначала я испугалась и почему-то подумала, что он сделает мне что-то плохое, но он снял с себя длинный и довольно дорогой черный кашемировый шарф, подарок его молодой жены, и намотал мне на шею.

– С днем рожденья тебя, Яна Вист, – сказал он дрожащим голосом. – Мы с напарником желаем тебе только всего хорошего и чтобы все твои мечты обязательно сбылись. Все до одной.

– Молодец, Антоша, – поддержал его Михаил. – Мы с Мариной Павловной тоже поздравляем тебя с праздником и т.д. и т.п. Короче, живи и радуйся.

Вот так прошло мое семилетие и в тот день только один человек, совершенно посторонний мне человек – Антон, искренне поздравил меня с этим праздником, да еще подарил подарок, который я храню, по сей день.

После коротких поздравлений, было такое же быстрое прощание с полицейскими, которые не пожелали остаться подольше, каждый по своим причинам, а потом я осталась наедине с Мариной Павловной. Она тоже не хотела оставаться в моем обществе дольше, чем требовалось, поэтому приказала мне следовать за ней и повела меня по очередному унылому коридору. Наспех определив меня в комнату, номер семнадцать она указала мне пальцем на одну пустующую кровать из трех, а потом, круто развернулась на своих высоких каблуках и вышла из комнаты. Она ничего не сказала, ничего не объяснила, да она и не смотрела на меня вовсе. Марина Павловна не хотела со мной церемониться. Она хотела к себе в кабинет, на свой старенький диван. Она мечтала комфортабельно устроиться на ночлег, укрыться шерстяным пледом, который сумела приобрести на распродаже и предаться смелым мечтам о Михаиле. Я ее не виню. Когда женщине за сорок и она одинока – это проблема. Особенно для той женщины, которая всегда хотела себе в мужья не просто мужчину, а настоящего героя. Не сумев воплотить свою мечту в реальность, Марина Павловна стала проживать свою лучшую жизнь во сне. Как я узнала, потом, став старше – так делают многие, независимо от возраста и пола.

Но, не будем уходить далеко, и обсуждать всех людей в округе, а сосредоточимся на мне. С того момента, как я вошла в тот детский дом, а потом переступила порог комнаты номер семнадцать – у меня началась новая жизнь. Хоть я о ней и не просила.

В комнате, в которой я оказалась, было темно, и рассмотреть что-либо не представлялось никакой возможности. Шторы были плотно задернуты, ночника не было и дверь не разрешалось открывать до самого утра. Все что я смогла разглядеть сквозь густой и тревожный мрак, так это две спящие фигуры на стоящих напротив друг друга кроватях. Они стояли у окна, а моя одинокая постель находилась прямо возле двери и мне это тоже не понравилось. Но, выбирать здесь не давали, поэтому мне сразу пришлось привыкать к тому, что надо благодарить за то, что получаешь – так будет лучше для всех.

Сев на кровать я почувствовала, как сильно устала. Я быстро разделась и нырнула под одеяло, но уснуть, сразу не получилось. Я лежала неподвижно и боялась наступления утра, а еще я с тревогой поглядывала на спящих девочек и размышляла, что будет, если я им не понравлюсь. Если коротко и не вдаваясь в подробности, то я переживала о том, о чем переживают все семилетки, оказавшись в таком положении, как я.

Утро не заставило себя ждать. Я проснулась под смешки новых соседок, которые оказались старше меня на два года, им обеим было по девять лет и, я не сразу смогла сориентироваться на местности. Я лишь мельком бросила на них слегка испуганный взгляд и снова закрыла глаза. Они захохотали еще громче.

Не знаю, чтобы было дальше, если бы в комнату не вошла женщина, очень худая и слишком высокая, в очках, которые все время скатывались на кончик ее носа и с длинной деревянной линейкой в правой руке. Прям, Мэри Поппинс! Это сарказм. Она была в длинном темно синем платье, от которого веяло холодом и неприязнью к окружающей атмосфере.

– Вставайте, дрянные девчонки! – гаркнула она, как подбитая ворона. – Мне уже надоело ходить и проверять вас. Вы одни из самых нерасторопных детей в этом доме. А это еще кто?

Она уставилась на меня, как на киоск с лимонадом посреди пустыни. Я смотрела на нее, а она на меня. Время шло.

– Ты кто такая? Как ты сюда попала? – не унималась «ворона». – Тебя привезли ночью?

– Да, – еле слышно ответила я.

– Ясно, – сказала она. – Одевайся и пошли со мной.

Мне было жутко неловко одеваться на глазах у двух незнакомых девочек, а им похоже было все равно. Было понятно, что они ко всему этому давно привыкли, а мне еще предстояло это сделать.

Пока я кое-как семенила за своей новой взрослой знакомой, которую, как я потом узнала, звали Анна Владимировна, она бегло рассказывала мне о правилах нового дома и о том, что здесь лучше быть послушным ребенком и не доставлять никому проблем. От ее взгляда, который она периодически бросала на меня, мне становилось жалко саму себя и я волей-неволей, старалась упросить себя не плакать. И у меня видимо получилось, но не совсем то, что я хотела, потому что очнулась я уже в столовой, с поцарапанной щекой, мило болтая с какими-то тремя девочками.

– После обеда у нас уроки, а потом свободное время, – без умолку говорила одна из них. – Мы можем придумать что-нибудь интересное или сбегать, подразнить малолеток. Ты с нами? Знаешь, на вид ты такая тихоня, а на самом деле явно не из робкого десятка!

Я не хотела никого дразнить! Я вообще не хотела там находиться! Я хотела домой, где мне все ясно и понятно! А тут все было по-другому – цвет, запах, люди, да все! Дети здесь были такие же несчастные, как и взрослые и оттого все они злились друг на друга. Когда я стала озираться вокруг, то обратила внимание на поведение других детей, всех возрастов. Те, кто был ближе всего к моему возрасту, приняли меня в штыки и всем своим видом дали мне это понять. Они смотрели на меня так, как будто я без разрешения вторглась на их территорию и должна за это ответить. Какой вздор!

Когда я очнулась в следующий раз, то была уже в другой комнате с потрескавшимся потолком, бледно желтыми обоями в мелкий чудной цветочек и ковром на полу, который пережил многих вождей нашей страны. Напротив меня сидела София, подруга моей матери и спрашивала меня о чем-то. Она была взволнована, да так, что по ее лицу пробегали мелкие судороги. София смотрела на меня. Смотрела не отрываясь. Мне так и не удалось понять, что она пыталась тогда во мне разглядеть, а спрашивать не хотелось.