- -
- 100%
- +
Она вышла из ворот черкасовского двора и двинулась навстречу. Она не бежала — шла своим обычным, прямым и быстрым шагом. Тулуп распахнулся, а платок чють сбился на сторону, она казалась частью этого сурового пейзажа.
Северов увидел её ещё с реки. Сердце, отвыкшее от таких ритмов за годы одиночества, толкнулось в рёбра.
— Не смотри так, — негромко бросил Волков, не поворачивая головы.
— Как — так?
— Как человек, у которого всё написано на лице. У тебя там сейчас целая повесть, Артём. С предисловием, послесловием и обширными примечаниями.
Северов хотел огрызнуться, но Варвара уже была рядом. Буланый под Волковым переступил, кося глазом на знакомый запах. Варвара протянула руку, и конь доверчиво потянулся губами к её ладони.
— Вернулись, — сказала она. Это не был вопрос, скорее констатация факта, в котором она и не смела сомневаться.
— Вернулись, — подтвердил Северов, глядя на неё сверху вниз. — Как и обещали.
Она кивнула, быстро поправила платок и отвела взгляд, пряча вспыхнувшее в глубине глаз облегчение.
— Идите в дом. Батя ждёт, стол уже накрыт.
Загряжского и казаков распределили по избам — дом Черкасова не казарма, на всех места просто не хватило бы. Ротмистр встал на постой к Игнатьичу, казаков приняли три других двора находившимся рядом с друг другом. К вечеру деревня жила уже в привычном ритме: коней определили в конюшни и обиходили, оружие было под рукой, казаки, как положено служивым, лишнего шума не разводили.
В горнице Черкасов слушал молча. Он обладал редким даром — слушать так, что рассказчику хотелось говорить только самое важное.
Рассказывал Волков — чётко, как на докладе в штабе. Становой пристав Тягунов Прокопий Семёнович оказался не типичным чиновником, а бывшим военным, выслужившимся из унтеров. Маленький, сухой, с глазами-свёрлами, он сразу принял «черкасовских людей».
— Команду из Иркутска он запросил, — говорил Волков — двадцать солдат и офицер. Но они будут здесь не раньше чем через месяц. Кряж столько ждать не станет.
— Не станет, — эхом отозвался Черкасов.
— Зато у нас есть теперь вот зто. - Предписание. Мы с Артёмом официально назначены помощниками пристава в деле поимки Кряжева. Любые наши действия теперь — это действия власти.
Черкасов взял лист, перечитал его дважды.
— Храни это пуще глаза, Пётр Михайлович. Это теперь ваша страховка от урядника и ваша жизнь.
Когда хозяин вышел, Волков наклонился к Северову.
— Есть ещё кое-что. Тягунов показал мне личное дело Кряжа. С ним восемь лет назад с каторги бежал один человек — Силков Андрей Прокофьевич. Силком. Он для Кряжа — единственный, кому тот хоть немного верит.
— Силком... — Северов вспомнил перекошенное лицо рыжебородого бандита в Верхнем Камне.
— Именно. Мы напугали не просто рядового бойца, Артём. Мы сломали «правую руку» Кряжа. Это задело его лично. Кряж теперь не просто планирует набег — он злится. А злой и умный враг вдвойне опасен. Он может придти раньше, чем мы ждём.
Совет собрали на следующее утро. В избе Черкасова было тесно от мужских плеч и запаха табака. Пришли мужики из Верхнего Камня — угрюмый Степан Горбатов, Митрий Скоков и ещё двое товарищей, готовые на всё ради мести за свои избы. Пётр Игнатьич сидел на лавке, положив тяжёлые ладони на колени. Фрол Кузьмич стоял у двери, за его спиной неподвижным изваянием замер Буян.
Волков разложил карту.
— Оборона — это проигрыш, — отрезал он. — В деревне дети и женщины, пути отхода перекрыты снегом. Если будем ждать здесь — он нас выжжет. Единственный шанс — ударить первыми на его территории. К порогу идёт прежний состав: мы, ротмистр, казаки. И Фрол — без него нам к лагерю незаметно не подойти.
— Я проведу, — коротко сказал Фрол. — Дорогу до Мёртвого порога знаю только я. Без меня можете наткутся на дозоры.
Степан Горбатов подался вперёд:
— Возьмите нас. Ружья есть, глаз верный. Только скажите когда.
— Нет, — Северов встретил его взгляд. — Вы остаётесь. Если Кряж разгадает наш план — он может послать нескольких людей в деревню. Женшины и дети — на вас.
Степан потемнел, но кивнул: долг оказался не легче мести.
— Голос Варвары прозвучал спокойно, но так, что Черкасов даже не стал спорить. — Я знаю тайгу. Если кто-то из банды обойдёт вас и сунется в деревню — мы их встретим?
— Хорошо, — Северов встретил её взгляд. — Ты здесь за старшую.
Надежда Павловна, земская учительница, тоже подняла голову: «Здесь мои дети. И я буду делать всё что в моих силах». Волков лишь молча кивнул ей — спорить с этими женщинами было бесполезно.
Вечер перед выходом был пронзительно тихим. Северов нашёл Варвару у берега реки. Она стояла одна, глядя на малиновый закат, отражавшийся на синем льду Тунгуски.
— Когда уходите? — спросила она, не оборачиваясь.
— Ночью. Чтобы к рассвету быть у порога.
— Я там была однажды. Страшное место. Скалы и вечный ветер.
Она повернулась к нему. В свете угасающего дня её лицо казалось высеченным из камня, но в глазах жила тревога, которую она не могла скрыть.
— Я не умею говорить красиво, Артём, — начала она тихо. — Скажу, как умею. Ты мне важен. Очень. Я не знаю, откуда ты и почему здесь, но без тебя... мир станет другим. И я хочу, чтобы ты это знал.
Северов шагнул к ней. Он хотел сказать про будущее, про то, как они построят дом, но слова застряли в горле.
— Я знаю, — ответил он, прижимая её руку к своей груди. — И ты мне очень важна.
— Возвращайся, — попросила она, и это было сильнее любой клятвы. — Только ты обещай.
— Вернусь.
В это же время в маленькой горнице при школе Волков сидел напротив Надежды Павловны. Свеча горела ровно.
— Вы боитесь, Пётр? — спросила она.
— Боюсь ошибиться в плане. Пострадают люди, которые мне поверили. Это хуже смерти.
Надежда встала, подошла к нему. Она не стала его утешать — просто положила руку на плечо.
— Вы вернётесь. Потому что люди, которые так нужны другим, не уходят просто так. Это не логика, Пётр. Это истина.
Когда он поднялся и собрался уходить, она вдруг встала на цыпочки и коротко, но по-настоящему прижалась губами к его губам.
— Вернитесь, Пётр, — прошептала она. — Я буду ждать.
За окном трещал мороз. Волков стоял неподвижно ещё минуту после того, как закрылась дверь, запоминая этот миг. Впереди были порог и, возможно, смерть — но теперь он знал точно, ради чего он идёт на это.
Выехали перед рассветом. Девять всадников — двое пришлых из будущего, ротмистр Загряжский, пятеро казаков Тягунова, старый казак Фрол — и верный пёс Буян. Добровольцы остались в деревне под началом Варвары: если банда обойдёт отряд, деревня не останется беззащитной.
Черкасов провожал до ворот. Напоследок он крепко сжал руку Северова:
Ну Артём, удачи вам!
Спасибо Фёдор Силантьич, она нам не помешает!
Северов обернулся в последний раз. Варвара стояла на крыльце — прямая, твёрдая, её платок белел в в предрассветных сумерках. Она не махала рукой. Она просто смотрела, и этот взгляд согревал ему спину, пока деревня не скрылась за вековыми кедрами.
Тайга приняла их молча. Впереди был Мёртвый порог и бой, который должен был всё решить.
Глава 10
Варвара провожала их взглядом до тех пор, пока последняя тень не растворилась в густых сумерках тайги. Деревня за её спиной продолжала жить своей привычной, шумной жизнью: кричали дети, Пелагея что-то выговаривала соседке, Пётр Игнатьич гремел пешнёй. Но для неё мир сузился до одной точки на опушке, где сомкнулись еловые лапы. Она запрещала себе произносить его имя вслух, но в мыслях оно пульсировало — Артём. Этот странный человек с молодым лицом и глазами древнего старца пугал её и притягивал одновременно своим нездешним знанием и спокойной силой. Она вспомнила, как сказала ему: «Ты мне важен», и как он ответил так просто, будто давно это знал. Теперь ей оставалось только одно — ждать и беречь деревню, проверяя засовы и прислушиваясь к ночному лесу, ведь Кряж мог нанести ответный удар именно сюда.
В это же время в школьной горнице Надежда Павловна прислонилась спиной к двери, слушая, как гулко бьётся сердце. Пётр ушёл. Она зажгла свечу и открыла тетрадь — слова всегда помогали ей выстроить мысли, как учеников перед уроком. «Встреча с умным человеком — это не только радость ума, но и тревожное беспокойство», — записала она. Она вспоминала, как решилась коснуться его губ на прощание и как он тихо, но твёрдо ответил: «Я вернусь». Она знала: Пётр умный, а умные имеют больше шансов вернуться.
Кряж не просто догадывался — он знал, что они придут. Опытный унтер-офицер, он почуял фальшь в легенде об «экспедиции топографов» сразу, как только вернулся его разведчик: слишком гладко, слишком складно, как фальшивая монета, которая блестит, но весит не столько, сколько положено. Он начал готовиться методично, без суеты. На кедровой гриве оставил, как прежде, два открытых поста — приманку для простодушных — а по бокам выставил скрытые засады, чтобы перехватить любого, кто решит обойти «глаза» банды.
Силкому он приказал караулить перекат: «Они придут так, как ты не ждёшь». Сам Кряж не спал , перебирая варианты. Он понимал, что против него работают профессионалы, и его единственным козырем оставался потайной выход в тайгу, который не знал никто. Он уснул лишь на четыре часа — военная привычка спать, пока есть возможность, — и проснулся в третьем часу ночи от тишины, которая показалась ему «неправильной».
Северов почувствовал это же на подходе к базе. Фрол, шедший первым, внезапно замер и поднял руку. Буян лежал пластом, прижав уши, — это был знак высшей опасности.
— Дозорного нет на месте, — прошептал старик.
Волков возник рядом бесшумно:
— Кряж знал. Открытые посты на гриве — приманка. Настоящие сидят в засадах по бокам. Снимаем скрытых одновременно: ты — левого, я — правого. Сигнал — когда Буян ляжет. На перекат не суйся: там судя по всему - ловушка. Пойдём через болото. Оно не встало, но там, где камыш, — мельче.
Он перевёл взгляд на темневшую вдали гриву:
— Ротмистр с казаками обойдут по западной тропе и к третьему часу выйдут над базой, к скале. Выстрел Фрола — сигнал и для них: Они отсекут отход к зимовьям. Первыми стрелять не будут, в крайнем случае залп над головами. Чем меньше выстрелов — тем больше живых.
Северов полз к левому дозорному четыре бесконечные минуты. На таком морозе каждый сантиметр — борьба: нельзя дышать глубоко, чтобы пар не выдал позицию, нельзя задеть промёрзшую ветку. Когда Буян подал знак, Северов прыгнул с колена, вкладывая в бросок весь вес. Он накрыл дозорного сзади, одной рукой прижав ружьё, другой зажимая рот.
— Тихо. Живой останешься, если не дёрнешься, — выдохнул он в ухо парню.
Тот обмяк. Руки Северова привычно затянули узел прочным кожанным ремнём на запястьях и лодыжках пленного. В темноте мелькнул кулак Волкова: правый сектор чист.
Грянул выстрел Фрола — одиночный, в воздух, как договаривались: отвести внимание от переката и подать знак ротмистру. Дозорный на перекате обернулся на звук — и в этот момент группа вошла в болото. Северов провалился по колено в ледяную кашу, которая не держала и не отпускала. Двадцать метров камыша казались двадцатью годами жизни; холод поднимался к бёдрам, вытесняя страх тупой болью. Когда они выбрались на твёрдый берег — мокрые, злые, но живые, — база в ста метрах от них «взорвалась» движением.
Кряж поднял людей голосом, без лишнего шума. Он усмехнулся с горьким уважением, когда понял, что враг вышел со стороны незамёрзшего болота. Наподавшие вышли в двадцати метрах от края базы. Северов вылетел первым, считая тени: шесть человек. Силком, бросивший перекат и примчавшийся на шум, вскинул ружьё и выстрелил — за мнгновенье до выстрела Северов инстинктивно, отработанным движеньем ушол в сторону, пуля прошла рядом.
— Не стрелять! Мы от пристава! Бумага есть! — гаркнул Волков командным голосом, который умел останавливать людей на лету.
Секунда замешательства — и Северов уже сбил Силкома с ног, вырывая ружьё. Волков двигался через двор как привидение: после каждого его точного перемещения человек оказывался либо на снегу, либо с поднятыми руками.
— Ружьё на землю. Живые останетесь, — повторял он. Один попытался ударить ножом, но Волков ушёл влево, перехватил руку, раздался хруст ломаемой кости.
И тут со стороны скалы, откуда их никто не ждал, вышли казаки — Загряжский вывел их по западной тропе точно как и было договорено. Пять карабинов смотрели бандитам в лицо со стороны зимовьев; двое, тянувшихся к ружьям, замерли и медленно подняли руки. Банда оказалась сжата между двумя силами.
Вскоре всё было кончено. Восемь человек были связаны или обезврежены. Но Кряж исчез.
— Где хозяин? — спросил Северов у спустившегося со скалы Загряжского.
— Ушёл до того, как мы замкнули кольцо, — ротмистр кивнул на нагромождение скал. — Там выход, которого нет ни на одной карте. Старый лис.
Тимофей Аверьянович ушёл в тайгу в самый разгар боя, просчитав окружение за секунды. Он шёл быстро, без фонаря, зная этот лес наизусть. «Уйду, пережду — и снова», — думал он, пока не почувствовал, что за ним следят. Буян нашёл его след молча и теперь сидел в пяти метрах, глядя в упор жёлтыми глазами.
— Буян... предал, значит? — тихо спросил Кряж.
— Буян не предавал, — раздался голос Северова за спиной.
Кряж вскинул берданку, но Северов даже не пошевелился: «Не успеешь. Посмотри влево». В треугольнике, на вершинах которого стояли Северов, Волков и Фрол, Кряж оказался в идеальной ловушке. Профессиональная работа — он признал это мгновенно.
— Положи ружьё, Тимофей Аверьяныч, — сказал Северов. — Твои люди живы. И это хорошее начало для другой жизни.
Кряж долго смотрел на этого молодого парня с внимательными глазами и понимал: что тот говорит правду. Из тени вышел Фрол: «Я ждал, что ты одумаешься Аверьян. Может ещё не поздно?».
Кряж медленно опустил берданку прикладом в снег.
— Силком жив? — спросил он глухо.
— Жив.
— Хорошо. Он дурак, но свой.
Волков пообещал, что будет ходатывствавать перед приставом, чтобы суд взял во внимание: и про трагедию в Иркутской губернии, и про несправедливость, сломавшую унтера. Кряж посмотрел на него долго и вдруг словно «осел» — тяжесть, которую он нёс годами, наконец отпустила его.
— Устал... — тихо сказал он. — Давно устал. Просто деватся было некуда.
— Теперь есть куда, — отозвался Фрол.
Кряж передал ружьё Северову стволом вниз: «Держи. Хорошее ружьё. Не трать на дрянное дело».
Рассвет над Мёртвым порогом был холодным и чистым. Бандиты сидели у костров — помятые, но без серьёзных ран; казаки хозяйственно оглядывали пленных, подтягивая ремни. Силком поднял голову, когда увидел Кряжа, и тот тихо сказал ему: «Попробуй начать жизнь заново. Мне уже трудно, тебе — ещё можно».
Загряжский, проверив узлы на пленных, негромко сказал Волкову:
— У меня за плечами тридцать лет службы, а такой работы не видывал. Вам бы, господа, в столицу —там бы вам цены не было.
— Наша столица теперь здесь, — усмехнулся Волков.
Фрол сидел с Буяном, глядя на огонь. На вопрос Северова, как он понял, что Кряж сдастся, старик ответил: «Да просто верил. Иногда это работает».
Северов смотрел на живую воду порога среди льдов и думал об одном слове: Домой. Не в Москву, не в своё время, а в ту избу, где его ждала Варвара. Волков присел рядом: «Всё прошло хорошо, Артём».
— Почти всё. Как ты снял правого? — спросил Северов.
—Да он жевал что-то. А когда жуёшь — слух становится хуже.
— Жевал что-то... Серьёзная тактика, — хмыкнул Северов и лёг спиною прямо в снег, глядя в светлеющее небо. Перед глазами стояла Варвара у берега. «Иду домой, Варвара. Иду», — прошептал он.
Порог шумел внизу, вечный и равнодушный. Жизнь продолжалась.
Глава 11
Варвара проснулась в четыре утра. Не от шума и не от холода — просто открыла глаза и уставилась в темный потолок, словно кто-то толкнул её изнутри. В избе стояла густая тишина, лишь за перегородкой ровно дышал отец. Накинув тулуп, Варвара вышла в сени, а оттуда — на крыльцо.
Ночь выдалась лунная, неподвижная, пронзительно холодная. Река за деревьями угадывалась по особому, тяжелому молчанию: казалось, вода подо льдом затаила дыхание. Варвара смотрела в сторону тайги. Шёл третий день. Фрол обещал: «Три дня туда и обратно, коли всё ладно выйдет». Она запрещала себе думать о том, что будет, если «не выйдет», но ночью дурные мысли сами лезут в голову. Имя «Артём» пульсировало внутри и не давало покоя как ноющая рана: отпустить нельзя, а трогать — больно.
— Не спится? — раздался за спиной голос Пелагеи. Старуха, словно почуяв чужую тревогу, стояла рядом, кутаясь в платок. — Придут. Вот увидишь — придут. Иногда это нужно просто вслух сказать.
Они помолчали, глядя на синие тени, легшие на снег. Затем Пелагея, будто между делом, добавила:
— Внучка-то моя завтра уезжает. В Енисейск, к тётке.
Варвара повернула голову. Пелагея смотрела на луну, лицо её было спокойным, без тени обиды.
— Ты не серчай, что сватала, — проговорила старуха. — Девку пристроить хотела, вот и старалась. А он — он твой. Я ещё тогда, у колодца, приметила, как ты на него глядишь.
— Пелагея Никитична…
— Да ладно, — Пелагея махнула рукой. — Жизнь идёт своим чередом. Иногда выходит так как мы хотим, а иногда и нет.Тебе повезло. Держись за него и дай вам бог.
Она ушла так же тихо, как появилась. Варвара осталась на крыльце. Слово «держись» грело изнутри лучше любого тулупа.
Они показались в полдень. Варвара была у реки, когда на ослепительно белом льду возникла вереница фигур — конные, пешие, целая процессия. Она бросила вёдра и пошла навстречу, замедляясь от волнения, словно в вязком, тягучем сне.
Впереди ехал ротмистр Загряжский в окружении казаков. Варвара считала: один, два… семь… девять. Все девять. Живые. Следом, со связанными руками, брели пленные — Кряж и Силком, а за ними ещё восемь мужиков, понурых, в рваных полушубках. Замыкал процессию Фрол на низкорослой лошадке; он неспешно дымил самокруткой, а у стремени трусил Буян.
Ноги у Варвары вдруг стали ватными.
Она искала глазами и нашла: Артём ехал на Гнедой, чуть наклонившись вправо, будто берег левый бок. Лицо — серое от усталости, скула разбита, под глазом запёкшаяся ссадина. Гнедая шла осторожно, мелко переступая, словно понимала, что хозяину больно.
Они остановились в пяти шагах. Артём стянул шапку, и Варвара увидела, как он поморщился.
— Ушиб? — спросила она.
— Один из кряжовских успел, — он попытался улыбнуться, но вышло криво. — Я вернулся, Варвара. Как и обещал.
Она подошла ближе и положила ладонь на шею Гнедой — просто чтобы быть рядом. Артём смотрел сверху вниз, и в его глазах было что-то такое, отчего Варваре захотелось сказать что-нибудь едкое, привычное, но вместо этого она прошептала:
— Ты мне снился. У порога.
— И ты мне, — ответил он. — Стоишь у реки, смотришь на лёд.
— Я стояла, — тихо подтвердила Варвара. — Вчера ночью.
Он тяжело соскользнул с седла. Гнедая фыркнула. Они двинулись к дому, и при каждом шаге рукава их тулупов соприкасались — коротко, едва ощутимо.
Надежда Павловна узнала новости от Ванятки. Мальчишка ворвался в класс посреди урока, крича с порога: «Вернулись! Все живые! И Кряжа ведут!» Дети вылетели из кабинета в две секунды, на ходу натягивая шапки и валенки. Надежда медленно опустила мел. Она заставила себя одеваться не торопясь, хотя пальцы предательски дрожали и не слушались.
Она нашла Петра у Игнатьича. Он сидел за столом с кружкой чая и той же картой, расчерченной карандашом. Увидев её, он поднялся — привычка, которую она сперва принимала за вежливость, а позже поняла: ему так проще, когда не знаешь, куда деть руки.
— Живой, — сказала она вместо приветствия.
— Как видишь, — он чуть улыбнулся. Той редкой, сдержанной улыбкой, которая появлялась нечасто.
Надежда села напротив. Игнатьич деликатно ушел в сени и принялся там нарочито греметь ухватом, чтобы не мешать.
Помолчали. Надежда сняла варежки, положила на стол. Снова взяла. Снова положила.
— Я писала в тетради, пока вас не было, — произнесла она, глядя на свои руки. — Написала одно слово: «Жди». И поняла, что это правда. Что мне есть кого ждать.
Волков обхватил кружку обеими ладонями и невольно сжал её.
— Спасибо тебе, родная, — тихо сказал он. — За все эти годы мне не было так легко и спокойно на душе, как сейчас.
Надежда подняла глаза.
— Я буду стараться, чтобы так было всегда, — сказала она просто. И сама удивилась своей смелости.
Волков смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова.
— Пётр Михайлович, — голос Надежды чуть охрип от волнения. — Я ведь вас почти не знаю. Три недели всего знакомы. А я сижу тут и жду, как в книжке какой-то.
— Не как в книжке, — ответил он. — В книжках не мёрзнут.
Надежда тихо, устало засмеялась.
— Да. Не мёрзнут.
В сенях Игнатьич с грохотом уронил ухват. Звук был нарочито громким. Они не обернулись, лишь улыбнулись друг другу.
Тягунов прибыл на следующий день, ближе к вечеру. Не один — с двумя конвойными казаками и парой пустых телег для арестованных. Кряжа и Силкома держали под замком в амбаре Черкасова, остальных восьмерых — в сарае у Горбатова.
Пристав тяжело спешился, крякнул, передавая поводья. Волков встретил его у ворот, по привычке вытянувшись во фрунт — тело помнило службу лучше головы.
— Ваше благородие, операция завершена. Кряж и Силком взяты живыми, как и условились. Потерь нет, двое легко ушиблены, но в строю.
Тягунов принял рапорт молча. Прищурившись, он разглядывал «учёного» и «охотника», которых видел в остроге всего три дня назад.
— Вы мне тогда врали, — констатировал он без злости.
— Немного, — признал Волков.
— Ладно. Мне важно дело, а не биография. Про Иркутскую губернию и про то, что сломало Кряжа, я запишу. Суд услышит всё. Закон должен работать.
Он произнес это с такой интонацией, будто ставил точку в долгой и утомительной тяжбе.
Казаки повели арестованных к телегам. Кряж шел покорно, глядя прямо перед собой, а Силком всё дергался и оглядывался, словно искал щель, в которую можно юркнуть. Варвара смотрела из окна, как телеги тронулись с места. Кряж не обернулся.
Вечером вся деревня собралась у Черкасова. Не ради праздника — просто была потребность быть вместе, убедиться, что все целы. Ванятка сидел на коленях у Северова, слушая его, открыв рот.
— Дядя Артём, тебе было страшно?
— Было, — честно ответил Артём. — Но я делал то, что должен. Если отступать, когда страшно, ничего хорошего не выйдет.
Ванятка серьезно кивнул, будто запоминая урок.
Когда гости разошлись, Северов остался помочь Варваре убрать со стола. Черкасов ушел в спальню, оставив дверь приоткрытой — намеренно или нет, осталось тайной. В избе горела единственная свеча, и тени метались по стенам.
— Я хочу остаться, Варвара. В деревне. С тобой, — сказал Артём ровно, без нажима. — У меня ничего нет, кроме того, что умею. Решать тебе.
Варвара долго смотрела на него, а потом улыбнулась — впервые так открыто, без привычной осторожности.
— Хорошо, что ты сказал сейчас, — ответила она. — А то я бы сама спросила.
Артём вышел на крыльцо. Волков уже стоял там, глядя в небо. Оба молчали. Звезды были огромные, близкие, совсем не такие, как в городе.
— Завтра буду говорить с Черкасовым, — сообщил Северов.
— Он согласится, — уверенно сказал Волков. — А я вот думаю попросить разрешения навещать Надежду Павловну. Официально. С благословения батюшки.
— Методично, значит?
— Аналитично, — парировал Волков. Помолчал и добавил: — Слушай, Артём. Мы когда-нибудь поймем, что с нами случилось?
— Не знаю. Но тревоги больше нет. То, что есть — оно здесь. В этой деревне. В этой избе.
— Да, — согласился Волков. — Здесь.
Они пошли спать под тем же небом, которое теперь казалось совсем другим.
Глава 12
ГЛАВА - 12.
Артём Северов проснулся раньше всех. Синие предрассветные сумерки еще плотно занавешивали окна зимовья. Несколько минут он лежал неподвижно, вслушиваясь в мерное дыхание избы: за перегородкой Пётр Игнатьич спал с привычным старческим присвистом, а Волков — почти бесшумно, как и положено человеку с его выучкой. За стенами стояла настоящая сибирская зима — декабрьская, пришедшая всерьез и надолго, превратившая мир в застывшее белое безмолвие.
Северов оделся тихо, стараясь не скрипеть половицами, и вышел на крыльцо. Мороз ударил наотмашь — за сорок, не меньше. Воздух, густой и колючий, перехватил горло, но молодое тело приняло этот холод с радостной готовностью. Дым из труб столбами уходил в светлеющее небо — верный признак полного затишья. Рёбра после недавнего боя у Мёртвого порога всё еще ныли, но Артём знал: это лишь ушиб, через пару дней пройдет.