В беспокойных снах

Повешенная14

Я чувствовала всё. Как воздух покидает лёгкие, как горло борется хотя бы за единственный вздох и не может получить его. В последний момент я боролась. Боролась изо всех сил, чтобы не умереть. Вся апатия и вялость исчезли, и наступило отчаяние иного рода. Что я наделала? Как я могла? Я хочу жить. Как я могла даже подумать о том, чтобы поставить точку здесь? Так рано. Когда вся жизнь ещё должна быть впереди.

Но тело перестало дёргаться, обмякло, и я осталась висеть под потолком. Я всё видела. Видела ужас родителей, когда они вернулись. Крик матери, казалось, сотряс весь дом, впитался в стены и до сих пор его отголоски можно услышать в ветреную ночь.

Видела, как моё тело снимают с потолка и укладывают на мой старый диван. Его осматривают какие-то люди в полицейской форме, уносят под всхлипы матери.

Не было никакого света в конце туннеля. Не было ни рая, ни ада. Моя маленькая комната стала моим личным адом. Стала? Она была им всегда.

Я видела, как последние крупицы нашей семьи распадаются. В конце концов, родители съехали, и квартира какое-то время пустовала. Я осталась одна. Продолжала висеть под потолком. Иногда приходили слёзы – о том, что было, и о том, что есть. Я вспоминала крепость. Сны о ней приходили ко мне последние месяцы – такие яркие, такие чёткие. Я надеялась оказаться там после смерти. Но я осталась здесь – заперта в крепости моих собственных страданий.

Мне было скучно. Мне было грустно. Мне было тоскливо. Мать навела в комнате порядок перед тем, как они съехали. Кровать была застелена, на столе ничего не валялось. Дискеты были сложены аккуратно в коробочку на краю стола. Большинство из них были пусты. Я купила целую пачку, но использовала всего одну. Она лежала где-то в середине этой пачки с надписью «Моя игра». И, вполне возможно, была проклята. В этой игре была часть моей души. Я чувствовала связь с ней. Этот бесполезный кусок пластика был моим наследием, и я была почти уверена, что его никто никогда не найдёт.

Дни шли и шли. Я начинала забываться. Я была здесь и в то же время где-то далеко. Сны начали возвращаться. И вместе с ними крепость. Мост между мирами начал восстанавливаться.

15

Я словно бы попал в другое место, или другое время. В окна светил мягкий свет райских, тёплых оттенков. В воздухе висел детский гомон и суета, слегка приглушённые, словно звуки далёкого праздника. Кабинет был по-прежнему пуст, но было странное чувство, что он опустел только что. Как будто на полу всё ещё следы ног, а парты ещё хранят отголоски человеческого тепла.

Рисунок на доске бросался в глаза. Девочка в окружении других детей. На каждом лице маленькая улыбка. Кто это? Она? Повешенная? Я коснулся рисунка пальцами. Он был чуть тёплый. В открытое окно с улицы доносился приятный майский запах. Запах цветущих деревьев, бегущих ручьёв. Запах последнего дня в школе перед долгими каникулами.

Я тоже был здесь. Я помнил это место. И это время. Но я не был в окружении детей. Я обычно был один. Когда все разбегались, я иногда оставался в одиночестве, рисовал что-нибудь в тетради, смотрел в окно.

Я прошёл за заднюю парту – ту, что стояла у окна – отодвинул маленький школьный стульчик и уселся на него, наклонившись вперёд.

Мы все вспоминаем детство с радостью, но я помню, что была и тоска. Я не умел заводить друзей. Я всегда был один, и в те далёкие годы это чувство угнетало. Я чувствовал себя не таким. Неправильным. Неполным.

Годы спустя это чувство одиночества въелось. Стало привычным. Естественным. Я не исправился. Я просто привык.

И, смотря на доску, на девочку в окружении друзей, я почти завидовал. Был ли этот рисунок правдив? Если да, то, как она могла? Как она могла, имея всё, отнять свою собственную жизнь? Где что-то пошло не так?

Застывшее время пошло в ускоренном темпе. Тёплый вечерний свет начал меняться, превращаясь в яркое алое свечение заходящего солнца, потом – в бледные весенние сумерки. Вместе с тем рисунок на доске стал исчезать. Нет, не весь рисунок – только девочка в центре. Мел словно испарялся с доски, пока не осталось только пустое место, окружённое другими детьми. Они по-прежнему смеялись, но её больше с ними не было. Что это значит? Она умерла, а они остались одни?

Солнце совсем село, и кабинет теперь освещал лишь свет яркой ночной луны. Звуки замолкали постепенно, пока не исчезли совсем. Наступила тишина. Кабинет наполнился призраками. Они сидели за каждой партой, озирались на меня с любопытством, как будто я был здесь лишний. Угрозы от них не исходило, но их мёртвые детские лица были видением из ночного кошмара.

На парте передо мной я увидел детские ручки, рисующие что-то в тетради. Я вскочил со стула, съёжившись, словно коснулся чего-то противного. Ребёнок, рисовавший в тетради, даже не посмотрел на меня. Такой серьёзный и сосредоточенный.

Я посмотрел через море призрачных детей к выходу и заметил там девочку-подростка, гораздо старше всех остальных. Она осматривала кабинет, словно прощаясь с ним, готовая покинуть его навсегда.

Дети отвернулись от меня, повернув головы к ней. Она улыбнулась им печально, помахала рукой и выскользнула наружу.

Призраки остались. Сидели какое-то время, смотря на то место, где она только что стояла, пока не начали тоже исчезать. Один за другим они растворялись в лунном сиянии, пока не остался последний – одинокий ребёнок, рисовавший что-то в своей тетради. Не спешивший никуда, потому, что ему некуда спешить. Его никто не ждёт. Его учили полагаться на себя. Быть самостоятельным. И он неплохо справлялся – если не считать дыры, которая росла внутри. Дыры одиночества, которая так никогда и не исчезнет.

Я прошёл в угол кабинета, упёрся головой в стену, повернулся к ней спиной и сполз вниз. Когда я смотрел на этого мальчика, у меня подступал ком к горлу. Мне не было жалко его. Он ещё надеется. Он ещё не знает, как всё будет. Он лишь маленький корешок, который когда-нибудь вырастет в это жуткое сухое дерево, которым был я.

Я не заметил, как заплакал. Пытался перестать. Это было недостойно. Нужно быть сильным. Самодостаточным.

Ребёнок, наконец, заметил меня. Он встал со своего стула и подошёл. Посмотрел сверху вниз, потом молча, протянул свой рисунок и тоже исчез.

Человек в широкополой шляпе на фоне огромного замка. Большая треугольная крыша в центре и несколько маленьких, поменьше, вокруг. Маленькие точки, наверное, символизировали снег.

Рисовал ли я, правда, что-то такое в детстве, или всё просто перемешалось в этом месте? Была ли эта крепость каким-то связующим звеном между нами? Я не мог вспомнить. Как ни старался – не мог. Она казалась чем-то новым, чем-то незнакомым. И в то же время…

Я не заметил, как начал проваливаться куда-то постепенно. Воспоминания измотали меня. Я хотел уснуть. Забыться. Провалиться в благостное небытие.

И оно пришло.

16

Я очнулся на своём диване, в комнате, залитой тусклым осенним светом. Было удивительно тихо, как после бури. Было ощущение, что кошмар закончился.

Я приподнялся. Дверь в её комнату была по-прежнему закрыта.

Потом она открылась резко, и девочка стояла на пороге.

– Ма-а-ам?

Она прошла в мою комнату и остановилась, выглядывая в другой коридор.

Бум! Звук удара. Девочка закричала, вернулась к себе и с грохотом захлопнула дверь.

Я встал, пошёл туда, где она стояла, и с опаской посмотрел, куда она смотрела. Ничего. Пустой коридор, порог, ванная.

Прошёл дальше, остановился у спальни. Дверь закрыта, и во вмятине на стене что-то красное. Из-за двери едва слышно доносились голоса. Слов не разобрать, но было похоже на ссору. Говорили быстро и неровно. Одно слово я разобрал:

– Хватит!

Резко. С яростью. С ненавистью.

Я отпрянул, подёргал входную дверь, но нет – я по-прежнему был заперт здесь.

Кофе и бутерброды на кухне. Сквозь стену я всё ещё слышал их ругань. Мне было не по себе. Мои родители тоже ссорились так иногда, но редко. Я знал, как чувствует себя ребёнок в такой ситуации: старается не шуметь, затаиться, спрятаться. Быть мышкой и забиться в свою норку, надеясь, что они выйдут и всё закончится. Боясь, что они выйдут – и это море гнева разольётся вокруг, утопит и тебя.

Чайник казался слишком громким. Он не заглушал голоса, но я боялся, что они услышат. Придут за мной.

Я взял кофе и бутерброды и ретировался в свою комнату, стараясь поскорее проскочить мимо спальни.

– Маленькая дрянь! – услышал я изнутри, и сердце сжалось.

Это я во всём виновата. Это всё из-за меня.

Я прошла большую комнату и, сквозь ещё один маленький коридор, нырнула в свою. Поставила кофе на стол, разгребла немного места среди тетрадей и бумаг и поставила туда же бутерброды. Попыталась поесть, но кусок не лез в горло. Сделала глоток кофе и вдруг расплакалась. Сидела на стуле, прижав коленки к груди, и не могла справиться с рыданиями. Что я такого сделала? Почему они вдруг стали ненавидеть друг друга? Их злые крики доносились и досюда. Сквозь три закрытых двери я слышала злой, быстрый поток их речи. Низкий голос отца, иногда переходивший на крик, и высокий – матери, срывавшийся на противный визг.

Я ненавидела их. В тот момент я по-настоящему их ненавидела. И себя. Я хотела, чтобы меня здесь не было. Не стало. Мысли о люстре под потолком. О проводе, который мог послужить верёвкой. О лёгком выходе. О бегстве. О-о-о! Эти мысли посещали меня давно – пугающие и заманчивые. Но сейчас? Сейчас я была слишком напугана, чтобы делать такое. Что, если они зайдут? Что, если они увидят?

Даже мысли в голове казались слишком громкими. Они услышат и придут за мной.

Я не заметил, как голоса смолкли. Бутерброды и кофе стояли передо мной на пустом столе, нетронутые. Всхлипы всё ещё были здесь. Она сидела на кровати в углу, поджав колени к груди, обхватив себя руками, и плакала. Мне хотелось обнять её. Утешить. Сказать, что я всё понимаю. Что это не её вина. Что всё будет хорошо. Сладкая ложь. Провод свисал с потолка, на котором раньше висела люстра. Напоминание, что ничего не будет хорошо.

Я забрал еду и вернулся к себе, оставив её одну.

17

Элиза перевоплотилась. Её нежная розовая кожа превратилась в огненно-красную. Платье исчезло, вместо него был тонкий панцирь того же оттенка. За спиной нетерпеливо подёргивался тонкий дьявольский хвост. Волосы стали толстыми, как змеи, и шевелились слегка, как будто сами по себе. Была ли это вообще Элиза, или дьяволица давно подменила её, спрятав куда-то мою возлюбленную.

О-о-о-о, это была она.

– Джонни, дорогой, вот и ты. Я так ждала тебя. Ты ведь присоединишься к нам?

Она двигалась, как Элиза, слегка пританцовывая, она говорила, как Элиза. В глазах горел её вечный огонёк возбуждения.

– Джонни, я так ждала тебя. Посмотри, что они сделали со мной. Я чувствую себя так хорошо, но я не уверена, что ты по-прежнему будешь любить меня такой.

Она развела руками, демонстрируя своё новое демоническое тело.

Король пошевелился на троне позади своей дочери.

– Джон!

Он выглядел человеком, но что-то было не так и с ним. Он словно сделался больше, раздался в плечах. Он больше не выглядел стариком на пороге смерти.

– Джон, – повторил он. – Ты как сын мне, и я надеюсь, что ты поймёшь.

– Пойму что?

Когда он встал с трона, то возвышался надо мной, как гигант. Его глаза горели огнём. Руки казались двумя молотами. Он сделал шаг вперёд, и я выстрелил в него.

Грохот выстрела разбудил меня. Вокруг – всё те же стены коридора. Я отогнал видение из прошлого. Оно не хотело уходить. Я даже не добрался до самого жуткого во сне. Того момента, который продолжал преследовать меня. Их мёртвые тела, снова ставшие нормальными, с расплывающимися лужами крови, нашпигованные моими пулями. Элиза… Как я хочу вернуть всё назад. Сделать по-другому. Найти другой путь.

Я встал, закинул рюкзак за плечи. Винтовка и шляпа. Револьвер на поясе. И отправился вперёд. Не успел пройти и нескольких метров, как увидел – впереди снова появилась она. Лилит. Девочка-призрак. В простых джинсах и футболке. Она преследовала меня уже несколько дней. Появлялась впереди и исчезала. Иногда начинала пританцовывать немного, как Элиза. Никаких рогов и крыльев. Простой ребёнок, непонятно, что хотевший от меня.

Она стояла впереди, и я тоже остановился.

– Эй, – крикнул я.

Она не реагировала. Она смотрела на меня, но как будто сквозь меня.

– Что ты хочешь?

Нет ответа.

Я сдвинулся с места, и она исчезла.

18

Мне снова снился сон. Элиза – с растекающимся красным пятном вокруг груди. Дымящийся револьвер в моей руке. Был ли другой путь? Я не знаю. Демоны уже раздирали город. Король предал своё королевство. У меня не было выбора. Даже если в конце это ничего не изменило. Крики и огонь. Запах горящей плоти. Но её окровавленное платье всё равно отпечаталось во мне сильнее всего. Весь город мог идти к чертям. Я хотел спасти только её. Как бы эгоистично это ни было.

Когда я очнулся, то снова увидел призрака. Только в этот раз она сидела прямо напротив меня. Смотрела на меня. Видела меня.

– Привет, – сказала она.

Я приподнялся, прислонившись спиной к стене напротив неё.

– Что?..

Я не знал, что сказать. Я слишком долго провёл в дороге. Слишком мало людей встречал. Я отвык говорить. И тем более не знал, что сказать ей.

– Я часто вижу тебя во сне, – сказала она.

– Во сне?

– Это ведь сон, – она обвела руками всё вокруг.

– Сон?

Я не понимал, о чём она говорит.

– Для тебя это сон? – спросил я.

– Ну да. Ты мне снишься. Но я не знаю, кто ты.

Всё это казалось таким странным. От неё исходило лёгкое свечение, и я мог видеть сквозь неё, но она сидела и разговаривала со мной. Так просто. И столь необычно.

– Я – Джон Грэм, рыцарь Южного Королевства, – представился я. – Ну, или, по крайней мере, был им несколько лет назад.

Это прозвучало глупо. Неуместно в новом мире. Королевства нет. Король мёртв.

– Теперь я просто бродяга. Шёл на север. Хотел пересечь горы. Но теперь я здесь. Не знаю, как попал сюда.

– Может быть, ты тоже спишь?

– Нет. Думаю, это невозможно. Я набрёл на небольшой шахтёрский городок и…

Я вспомнил про Лилит и… Это ведь была она? В той комнате за зеркалом, я видел эту девочку в образе Лилит. Что-то не сходится. Круг замкнулся.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Юлия.

– Какое необычное имя.

Она пожала плечами.

– Обычное. У нас обычное.

– Откуда ты?

Она отвела глаза, как будто вопрос был ей неприятен.

– Неважно. Там, откуда я, нет никакого Южного Королевства, – потом она заулыбалась, как будто ей пришло в голову что-то смешное. – Я из Восточного Королевства. Ну, или из восточноевропейского. Не знаю, как правильно.

Я задумчиво кивнул, не совсем понимая, о чём она. Может быть, надо спросить её прямо – Лилит она или нет. Но это казалось рискованным. И к тому же, стоило мне попытаться заговорить вновь, как она вдруг исчезла.

Я продолжил путь. Я уже перестал понимать, куда я иду. Всё место казалось нереальным, словно оживший кошмар. Никто не мог построить такой замок – с километрами коридоров, ведущих в никуда, без дверей и комнат. У него не было смысла.

Ночью, хотя время здесь тоже потеряло смысл, я снова видел Элизу. Она была в своей демонической форме, но мы были вместе. Лежали в постели, любуясь друг другом. Я привыкал к её новым, гротескным чертам. Её голос почти не изменился. Может быть, стал чуточку ниже. И почти тот же смех. Глаза были немного странными – как будто отливали огнём, но сверкали, как и раньше. И улыбка, которая появлялась сама по себе, всегда искренняя и щедрая, так подходившая к её горящим глазам. Я хотел её прежнюю, но во сне готов был принять её и такую.

Я проснулся со странным чувством… надежды?

Девочка снова была здесь.

– Привет, – сказала она.

Она выглядела беззаботной, но это казалось слегка наигранным. Словно она прячет что-то.

– Расскажи мне о себе, – сказала она.

– Что?

– Про свой мир. Про своё королевство. Про это место.

– Почему?

– Мне интересно.

Я задумался, не понимая, зачем ей это.

– Если ты расскажешь мне о себе, – сказал я.

Она помрачнела. Когда она заговорила, голос её звучал по-другому – серьёзнее.

– Ладно. Но ты первый.

– Королевство пало. Нет, это не начало. Откуда мне начать?

– Откуда хочешь. Можешь начать с середины.

– Тогда я начну с конца. С того, как я попал сюда.

– Хорошо.

– Я остановился в руинах древнего храма перед входом в ущелье и перед мёртвой рощей…

Я говорил, а она слушала. Я описал ей дьяволицу, нарисованную на сохранившейся стене моего убежища, но она не отреагировала. Я говорил про посёлок и мёртвого священника. Я говорил долго и был сам удивлён, как легко льются слова.

Когда я заговорил про то, что видел в замке, про её комнату и про записку – вот тогда она встрепенулась. Вот тогда она удивилась.

– Это просто дурацкий сон, – пробормотала она.

Я закончил нашей с ней встречей. Когда я замолчал, то почувствовал какое-то странное тепло внутри. Говорить отчего-то было приятно. Делиться тем, что скопилось внутри. Захотелось рассказать о том, что было раньше. Об Элизе, о рыцарях, о Южном Королевстве и его тёплых ночах.

– Это просто дурацкий сон, – снова сказала она.

И когда я хотел попросить её рассказать свою историю, она просто исчезла.

19

Я читал, как стрелок встретился с повешенной на экране перед собой. В центре была лишь стрелочка внутри бесконечного коридора, но в тексте было описание этой встречи и варианты. Я выбрал рассказать ей свою историю – историю стрелка, точнее. Выбрал упомянуть про записку и прочитал про её реакцию. Она удивилась. Конечно же, на самом деле всё это была её игра. Она создала всё это. Но её альтер-эго удивилось, узнав про её собственную комнату в её собственной игре.

Когда она исчезла, я двинул стрелочку влево, и коридор вскоре превратился в развилку, а потом и вовсе – в лабиринт. Мы сражались с зомби, призраками и ожившими рыцарскими доспехами, прокачивая наш навык стрельбы и собирая выпадавшие из них патроны. Патронов не хватало, так что нам пришлось также перейти на щит и меч и прокачать немножко владение ими. На крайний случай у нас была пара заклинаний. На специальных алтарях стрелок научился колдовать лечение и огненный шар. Пользовались мы этим редко, так что получалось это не очень – было мало маны, заклинания наносили мало урона, восстанавливали мало здоровья, а иногда и вовсе не работали. Благо в рюкзаке было много лечебных зелий, дававших гарантированный результат.

За окном висела обычная серая дымка. Входная дверь не открывалась. Колбаса закончилась, и я ел консервы из банки, запивая сладким чаем. Призраки смолкли, и в квартире стояла тишина. Никакой больше ругани и слёз. Я слышал внешний мир время от времени – гудение лифта, пролетевший над домом самолёт, – но мне как-то трудно было поверить в его существование. Туман так и не рассеялся, и из окна я не видел ничего дальше детской площадки во дворе. Если приглядеться, то казалось, можно было заметить какое-то шевеление скрытое белой дымкой. Но я не мог разглядеть ничего конкретного, и не был уверен, не мерещится ли мне. Второй день я не видел людей. Лифты ездили, но из подъезда никто не выходил.

Время от времени стрелок находил лестницу вниз. Но всё, что было за ней – очередная порция лабиринта. Не было никакого счётчика, показывающего, где мы, сколько прошли или сколько осталось. Всё это могло длиться бесконечно. Пока у меня не кончится еда, и я не умру с голоду.

Серый день сменился серым вечером, а я так и продолжал жать кнопки, гоняя стрелку по экрану да биться с монстрами. Иногда стрелок натыкался на что-то вроде босса, но большинство из них были довольно лёгкими. Смерть отбрасывала героя к началу этажа, стены менялись, лабиринт перемешивался, по коридорам начинали бродить другие монстры и боссы.

Игра была примитивной, но я бы не сказал скучной. Иногда я откидывался на спинку стула, закрывал глаза и понимал, насколько нелепой была моя ситуация. Призраки заперли меня в собственном доме и заставили проходить их дурацкую игру. Ничего нелепее и придумать было нельзя. Я вставал, шёл к порогу, дёргал снова входную дверь и убеждался, что всё это безумие было реальным.

После очередной лестницы стрелок оказался на открытом пространстве, вместо очередного лабиринта из коридоров.

Он вышел из небольшой современной девятиэтажки, оказавшись на покрытой туманом детской площадке. Стояла прохладная влажная ночь и его борода покрылась лёгким налётом.

Рука невольно потянулась к револьверу. Из тумана вокруг выглядывали коробки домов. Место напоминало разрушенные города, которых он посетил немало в своём путешествии на север, но архитектура была немного другая – более простая, утилитарная, подавляющая. И город, судя по всему, был цел.

Ему не нравился туман. Он казался живым, находился всё время в движении, перекатывался, переливался. И что-то было внутри него. Что-то следило из темноты.

Джон двинулся к центру двора. Обернулся на небольшой дом, из которого вышел. Он был усеян окнами, большинство из них были темны и безжизненны. Лёгкое, едва заметное свечение раздавалось из окошка на первом этаже. Он прошёлся по двору, вдоль дома, в сторону этого окна.

Я видел его. Правая рука висит возле кобуры, кажется, готовая в любой момент выхватить оружие. Тень от шляпы закрывала лицо, была видна лишь свалявшаяся борода, покрытая лёгким светлым налётом росы. Винтовка за спиной и огромный рюкзак. Он застыл на месте, глаза уставились в направлении бойлерной в правом конце двора.

Я взял клавиатуру со стола и поставил её на подоконник. Нажал стрелку вниз, и стрелок повернулся в мою сторону. Движения – слишком резкие, как будто у робота. Что-то неестественное было во всём этом. Он двигался совсем не так, как когда я видел его в зеркале. И совсем не такое ощущение создавалось от описаний в игре.

Нажал стрелку вверх – и он повернулся по направлению к туману.

Что-то было там. Что-то, чью форму было сложно определить. И оно приближалось. Шевелило своими мохнатыми лапками, спрятанными белой дымкой. Винтовка была в руке, приклад упирается в плечо. Больший калибр казался уместнее для того, что таилось там.

Одна из лап медленно высунулась, подтягивая тушу чудовища. Джон хотел бы назвать это пауком, но это было слишком слабое описание. Слишком много лап. Слишком много глаз. Слишком много зубов, ощерившихся в злобном оскале. Он выстрелил, целясь в один из множества глаз чудовища.

Гром винтовки прокатился по двору, словно хлопок фейерверка, слегка приглушённый окном. Чудовище получило урон, но, глядя на выглядывающую из тумана мерзость, было сложно поверить в это. Глаз лопнул, но на его месте тут же появилось несколько новых.

Чудовище подняло вверх одну из своих волосатых лап и сделало резкий рубящий удар. В последний момент стрелок успел увернуться. Передёрнул затвор, отправляя ещё одну пулю в ствол, прицелился и выстрелил снова. Лопнул ещё один глаз чудовища, но Джон не был уверен, была ли от этого какая-то польза.

Несмотря на то, что я видел, как стрелок увернулся, на экране компьютера он получил урон от этого удара. Значимый урон. Я заставил его выпить зелье, что никак не отразилось в реальном мире. Это было не тем, что я ожидал, но стоит ли удивляться этому? Есть ли во всём этом вообще какой-то смысл?