Путь якудзы

Он ждет.

Ждет свидания, передачи, письма от родственников, суда, ответа на поданную кассационную, а потом надзорную жалобу, грядущей амнистии… И, конечно, «звонка» – окончания срока приговора.

Но что делать человеку, которому нечего ждать?

У которого нет цели.

Которого никто не ждет…

У сестры уже была своя семья – это он узнал от адвоката еще на Сахалине. Муж, ребенок родился. Ну и дай бог ей счастья. А если руководитель городской организованной преступной группировки, бригадир по имени Вася, еще и деньги сестре шлет, как обещал, – так и совсем хорошо.

Мяука… Что Мяука? Маленькая девочка, оставшаяся в Японии со своей детской любовью. Да любовью ли? Скорее так, увлечение юности. Естественный интерес к белому гайдзину[5], помноженный на обстоятельства, соединившие их на некоторое время в одной точке пространства. Исчез гайдзин, изменились события, жизнь вошла в другое русло – вот и кончилась первая любовь.

И что остается гайдзину?

Виктор обвел взглядом бесконечные стены московской тюрьмы, куда его за каким-то лядом перевели из сахалинского следственного изолятора.

Гайдзину остается ждать.

Или наплевать на все и не ждать ничего.

Потому что ничего у него не осталось.

Дажесилы. Которая, поистраченная в схватках и испытаниях, которые он прошел в Японии, не копилась, как обещал сихан, а вполне ощутимо вытекала из него, словно кровь из незаживающей раны. Сила не держится ни в маге, ни в человеке, который не стремится к тому, чтобы ее удержать.

– Стоять! Лицом к стене!

Виктор повиновался. Конвоир с нашивкой на рукаве, изображающей двуглавого орла, сжимающего в когтях дубинку и песочные часы, подошел сзади и вставил ключ в наручники.

– Ну что, ниндзя, – тихо сказал он, – ничего не скажешь, нормально ты наших погранцов под цугундер подставил. И понтов в тебе, говорят, как дерьма в параше. Пришло время то дерьмо слить маленько.

Замок наручников тихо щелкнул, металлические браслеты распались. Следом за ними загрохотал камерный замок ближайшей двери, отпираемый другим, намного большим ключом.

– С новосельем, – хмыкнул конвоир.

Из дверного проема пахнуло тяжелым, ни с чем не сравнимым тюремным духом, замешанным на запахе дешевого курева, несвежего белья и разгоряченных духотой потных человеческих тел, дышащих остатками воздуха, многократно прогнанными через лёгкие.

Но сильнее всего было другое.

Ощущениенамерения тех, кто сейчас находился в камере.

Виктор шагнул вперед. Сзади громыхнул замок, повинуясь повороту железного ключа, похожего на небольшой зазубренный топорик.

Виктор огляделся.

Комната площадью метров двадцать. Темно-зеленые стены, покрытые неровной штукатуркой, смахивающей на поверхность рашпиля с плохо замытыми темными пятнами въевшейся крови. Справа раковина и унитаз с надколотым краем. Прямо – вмурованный в пол металлический стол-«дубок» с деревянной столешницей. Вдоль стен расположены четыре шконки – нары, сваренные из металлических полос.

За столом сидели двое и резались в карты, ожесточенно грызя мундштуки зажатых в зубах сигарет. Еще двое лежали на «шконках», лениво переговариваясь между собой и тоже пуская в потолок сизые клубы сигаретного дыма. Распахнутое окно, заваренное частыми железными полосами на манер жалюзи, проветриванию помещения не способствовало, отчего в дымовой завесе фигуры людей казались слегка размытыми и нереальными. Виктор лишь разобрал, что обитатели камеры отличаются габаритным телосложением и обильной волосатостью полуобнаженных мускулистых торсов.

Он задержал дыхание. Впускать в себя витающую в воздухе гадость не хотелось ни под каким видом.

Появление нового персонажа среди старожилов не вызвало никакой реакции. Игравшие по-прежнему метали карты, лежавшие продолжали переговариваться между собой.

Виктор расслабил плечи и закрыл глаза, мысленно переводя организм в режим ограниченного потребления кислорода. Если не двигаться, в таком состоянии можно пробыть до десяти минут. Но он был уверен: все решится гораздо быстрее.Намерение людей было очевидным. Сейчас они лишь играли прелюдию перед основным действием. Ради которого они здесь и находились.

Постепенно шум в камере сошел на нет. Подобной реакции на свое присутствие ее обитатели еще не видели.

Не открывая глаз, Викторвидел, как игроки, недоуменно переглянувшись, медленно положили карты на стол и уставились на него. В углу рта одного из лежавших на «шконке» повис тлеющий «бычок», грозя сорваться и упасть за шиворот просторной борцовской майки.

– Смотри-ка, лошарика кондратий обнял, – наконец произнес кто-то.

В ответ раздалась пара смешков. Слегка дрогнувшие темные лентынамерений обрели былую уверенность и потянулись к Виктору, словно щупальца спрута. Пока что ощупать. Понять, кто это сейчас «заехал» в хату, почему так себя ведет и не кроется ли за этим какой опасности? Чтобы, поняв, перейти к основному действию.

– Начинайте, – коротко сказал Виктор.

Воздуху было мало. Как исилы. И то и другое следовало экономить. Потому как могло не хватить на ответное действие.

– Что начинать? – опешил кто-то.

– То, зачем вы здесь.

– Та-ак, – протянул говоривший. – По ходу, братва, лошарик нас учить вздумал и за нас все порешал.

Еле слышный скрип ножек металлической «шконки». Это неторопливо поднялись оба лежавших. Их функция – держать жертву и не мешать двум остальным, которые, опираясь руками на столешницу, сейчас вылезали из-за «дубка».

Намерение стало почти осязаемым. Четыре черных языка протянулись к Виктору от размытых в табачном дыму фигур. От них пахло кровью. И той, которую они уже пролили ранее, и той, которую намеревались пролить сейчас. Похоже, хозяевам языков нравилось их занятие…

Силы оставалось немного.

Виктор ощущал, как слабый огонек трепещет в районе солнечного сплетения. Еще немного – и потухнет совсем.

И, возможно, навсегда.

Это он понял только что.

Конечно, можно было, как учил сихан[6], решить проблему обычными человеческими методами – зря, что ли, почти год набивал руки-ноги о деревянное бревно? Но почему-то не хотелось, чтобы потом очухавшиеся обитатели камеры продолжали пачкать ее стены чужой кровью.

Исилыоказалось достаточно.

Огонь вспыхнул и обжигающей струей ударил вверх – в предплечья, в ладони, в пальцы… Оставалось только сделать два движения – намотать на руку осклизлые ленты чужихнамерений, а после вырвать эти длинные отростки из груди существ, их породивших. Потому как не поворачивался язык назвать людьми этих двуногих тварей, привыкших безнаказанно измываться над себе подобными…

Кто-то из них вздохнул. Кто-то всхлипнул. Кто-то остановился, словно напоровшись на невидимую преграду, и начал рассеянно шарить по ней руками, будто надеясь отыскать вход.

Но это было уже неважно.

Виктор стоял и ждал. Воздуха оставалось от силы на пару минут, но он был уверен, что этого хватит.

За спиной вновь загремел замок, потревоженный ключом.

– Это самое… Че это с ними? – раздался сзади удивленный голос.

– Не знаю, – сказал Виктор. – Сам не пойму.

Из коридора потянуло сквозняком. Виктор осторожно вдохнул. Терпимо. Теперь можно и глаза открыть.

Конвоир, видимо все время стоявший за дверью, с выражением крайнего изумления на лице прошелся меж тупо смотрящих перед собой фигур. Осторожно ткнул концом дубинки того, что совсем недавно лежал на койке справа и оживленно обсуждал появление в камере «лошарика».

– Ты чего, слышь?

От толчка дубинкой из безвольного рта вместе со струйкой слюны за отворот борцовской майки медленно сполз потухший окурок сигареты. Обитатель камеры покачнулся и с размаху сел на пол, больно ударившись спиной о край железной «шконки». В спине что-то хрустнуло, но упавший даже не поморщился. Когда у человека нетнамерения чувствовать боль при падении, он ее не почувствует.

– Ну и чё это значит? – невольно дрогнувшим голосом произнес конвоир.

Виктор видел, как бестолково мечутся мысли в глазах этого человека. И его можно было понять – картина была жутковатой. Потому сейчас конвоир пытался подобрать внятное объяснение происходящему, используя набор привычных шаблонов. Тех, что подходили под егоописание мира. Нормальная реакция обычного человека, столкнувшегося с непонятным.

– Ясно, – вновь обретшим твердость голосом произнес конвоир. – Под дурачков косим. Причем всей хатой[7]. Видать, по карцеру соскучились. Ну-ну.

Объяснение было найдено. Мир вновь стал простым и понятным.

– Ладно, начальство разберется, – бросил конвоир. – Ну, чего встал?

Это уже относилось к Виктору.

– Руки за спину и на выход…

Потом был «боксик» – крохотная камера метр на метр с деревянной лавкой и дверью, упирающейся в колени. Часа через два незнакомый конвоир отвел Виктора в другую камеру.

Это была «одиночка». Такая же железная «шконка», небольшой стол, стул по другую сторону стола с вмурованными в пол ножками, отгороженный цементным бортиком унитаз, раковина. И окно, через которое сквозь щели в частых металлических полосах сочилась струйка попахивающего бензиновым выхлопом столичного воздуха.

Что ж, и на этом спасибо.

Виктор сел на шконку.

И только сейчас понял, как он устал.

Сил не было вообще. Ни в мистическим смысле, ни в обычном, человеческом. Поэтому, подумав, Виктор забрался на нары с ногами и, усевшись на них в позе лотоса, закрыл глаза.

Ведь, если ты действительно хочешь обрести утраченный Путь, тебе не нужно искать для этого особое место. Подойдет любое, даже место на жесткой тюремной «шконке», сваренной из железных полос.

– И давно он так сидит?

– Да уж порядком.

– Точнее.

– Два месяца и восемь дней.

– И вы ничего не предпринимали?

– Сообщили вашим. Пришел приказ: если живой – не трогать, пусть сидит. Ну мы проверили. Дыхание в норме, хоть и слабое, пульс нитевидный – еле нащупали. На раздражители не реагирует. Как до сих пор жив – непонятно. Не ест, не пьет…

– Самадхи[8].

– Что?

– Однонаправленная медитация.

– Простите, не понял?

– Неважно.

Майор оторвался от монитора и встал с кресла.

– Проводите меня к нему.

Начальник оперативной части СИЗО с подполковничьими звездами на погонах замялся.

– Но… это опасно.

Майор усмехнулся.

– Как же, слышал, как он вашу пресс-хату[9] прессанул. Кстати, они живы?

– Живы, – буркнул подполковник. – Только лучше бы он их поубивал.

– Для кого лучше?

– Для них. Они по сто одиннадцатой[10] шли. А сейчас все на дурке. И, похоже, до конца жизни. Бродят из угла в угол, слюни пускают, бормочут что-то… По мне, так лучше на зоне, но в своем уме.

– Если б что-то случилось с Савельевым, преимущества зоны кое-кто проверял бы на собственном опыте, – жестко сказал майор. – Идемте.

Подполковник пожал плечами. Бывают в жизни случаи, когда старшие по званию подчиняются младшим. Причем беспрекословно…

Майор перешагнул порог камеры. Подполковник сунулся было следом.

– Оставьте нас, – не терпящим возражений тоном сказал майор. – А также отключите видеокамеры и прослушку. И не вздумайте не подчиниться. Вы знаете – у меня есть чем проверить. Когда закончу, вызову вас по мобильнику. Выполняйте.

Подавив желание ответить «есть выполнять!», полковник вышел за дверь. И уже в коридоре удивился сам себе – подобное желание рапортовать и вытягиваться в струнку у него возникало последний раз в Академии МВД эдак с четверть века назад, и то после серьезного «косяка». Эх, кабы был этот майор да из другого ведомства…

Сплюнув себе под ноги, подполковник направился в пультовую выполнять приказ, втайне желая, чтобы сейчас попался ему кто-нибудь из подчиненных. Что называется, под «горячую руку»…

Майор неторопливо прошелся по камере, постоял, глядя на неподвижную фигуру, застывшую на «шконке» в позе лотоса, покачался с пятки на носок.

– Ну здравствуй, Виктор.

Фигура безмолвствовала.

Майор неторопливо прошел к центру камеры и, втиснув тело между столом и спинкой стула, расположился с относительным комфортом, положив на изрезанную бритвенными лезвиями столешницу крупные кулаки, расплющенные штангами и многолетними набивками о твердые предметы.

– Кстати, о самадхи, – сказал майор. – Оно, конечно, штука неплохая. Для тех, кому больше в этом мире делать нечего. Вот Пандита Хамбо-лама Даши-Доржо Этигелов Двенадцатый, как уселся восемьдесят лет назад – так и сидит до сих пор. И закапывали его, и откапывали – а ему все по барабану. А ну как вернуться надумает? Дарума[11] вон всего девять лет в самадхи пребывал. А вернулся – глядь, руки-ноги-то и атрофировались. Ты же еще и полгода не отсидел… Хммм… Каламбурчик получается, – сказал майор, окинув взглядом стены камеры.

Тело, сидящее на железных нарах, продолжало оставаться неподвижным.

Майор прищурился.

– Хорошо. Попробуем по-другому.

Его лежащие на столе ладони сложились вместе. Пальцы переплелись в замысловатую фигуру.

Воздух камеры вдруг словно сгустился, стал плотным и вязким. И в этом воздухе отчетливо стали слышны звуки, несущиеся от лица майора, хотя губы его не шевелились.

– Оннн… Бай… Шшши… Ра…

…Его обнимала Пустота.

И он сам был Пустотой.

Но все-таки между ними существовала какая-то незримая, едва уловимая граница, мешающая Ему слиться с Ней и стать единым целым.

Это невозможно объяснить словами.

Это надо почувствовать.

И он чувствовал эту границу…

И это было плохо.

Тот, кто намерен стать единым целым с Пустотой, не должен чувствовать ничего.

И значило это только одно – он все еще продолжал оставаться человеком…

…И сейчас другой синоби Стихии Земли готовился нанести ему удар, концентрируя сознание в дзюмон[12] «рин»…

Когда ты сам почти стал Пустотой, тебе не надо концентрироваться, произнося магические формулы. Достаточно просто немного изменить окружающее пространство…

Удар был страшным. Майору показалось, что сам воздух камеры вдруг стал твердым, словно ледяная глыба. И эта глыба сдвинулась и, стремительно набирая скорость, понеслась ему навстречу…

Его спас не мышечный корсет и не долгие годы тренировок, в процессе которых тело привыкало реагировать на сокрушающие удары. Просто в последний момент, почувствовав неладное, он успел мысленно вырастить перед собой щит из накопленной для удара энергии…

Железная спинка стула подалась назад, словно была вылеплена из пластилина. Колени ударились о металлический край стола, неровная штукатурка стены больно долбанула по затылку. Удар вышиб из легких весь кислород. Майор почувствовал, как на нижнюю губу из носа брызнула кровь.

И – все.

Окружающее пространство вновь стало прежним, обычным, словно ничего не произошло. Только напротив майора в позе лотоса сидел молодой парень и смотрел на него пустыми, ничего не выражающими глазами.

– Н-неслабо, – прокряхтел майор, слезая с искореженного стула. – Ну еще раз здравствуй, Виктор…

Потом он закашлялся, выплюнув из легких на пол кусок розовой мокроты.

– Здра-вствуй, ка-питан, – еле слышно прошептал Виктор. Было видно, что слова даются ему с трудом. – Зачем?

– Иначе тебя было не разбудить. Так что с возвращеньицем, – откашлявшись, произнес майор, с некоторой опаской прогоняя через легкие спертый камерный воздух.

Вроде ничего, обошлось. Чуть бы посильнее – и, перефразируя классика, «майор, никогда б ты не стал подполковником».

– Зачем? – повторил Виктор. – У ме-ня сейчас нет двух-сот долларов.

– О! – хмыкнул майор. – Похоже, к нам вернулось еще и чувство юмора. Значит, поговорим.

С сомнением посмотрев на кучу металлолома, в которую превратился выдранный из бетонного пола стул, майор подошел к столу и присел на его край.

– Ан-дрей Макаренко, ес-ли не ошибаюсь?..

– Он самый, – кивнул майор…

Отвыкшее от движения тело слушаться не желало. Для того чтобы вновь заставить в прежнем ритме бежать по венам загустевшую кровь, требовалось некоторое время.

– Мне… нужно… минут пятнадцать.

– Понимаю, – кивнул майор. – Только снова в самадхи не выпадай. А мне пока стул принесут.

Он машинально потер грудь. Виктор еле заметно усмехнулся и закрыл глаза…

Оперативника майор вызвал по мобильнику, вкратце объяснив ситуацию и не вдаваясь в подробности относительно причин ее возникновения. Тот появился через несколько минут в сопровождении двух «хозбыков»[13], сноровисто выдравших из пола остатки стула и водрузивших на его место новый. На немой вопрос опера Макаренко покачал головой:

– Свободны. Понадобитесь – вызову.

Оперативник не посмел ослушаться.

Виктор открыл глаза практически сразу после того, как захлопнулась дверь за опером и «хозбыками».

– Зачем? – повторил он вопрос.

– Надо, Виктор, – ответил Макаренко, вновь усаживаясь за стол. – Жизнь, как ты помнишь, спиралью заворачивается. И вот, как видишь, мы с тобой опять пересекаемся на новом витке.

На майоре была надета обычная военная форма, которую носили все сотрудники СИЗО.

По покрою.

Но не по цвету.

Цвет майорского кителя был намного темнее – он был практически черным.

А еще имелось некоторое отличие в петлицах. Нет, щит и меч были стандартными, только поверх них имелась накладная металлическая буква «К».

Майор перехватил взгляд Виктора.

– Заметил? – усмехнулся он.

– Заметил, – сказал Виктор. – Кто вы?

– Комитет по предотвращению критических ситуаций. Или проще – группа «К».

– Никогда о таком не слышал.

– И не услышишь, – кивнул Макаренко. – Комитет – а тогда он назывался комиссариатом – был образован практически вместе с НКВД сразу после революции. Основной задачей этой структуры была внешняя стратегическая разведка, а также предупреждение действий других стран, направленных на подрыв советской власти в России. Позднее к функциям группы «К» прибавился негласный контроль над всеми структурами НКВД, а также антидиверсионная деятельность стратегического масштаба.

– Как я понимаю, кроме названия, в группе «К» ничего не поменялось.

– Точно, – сказал Макаренко.

– И что же такой сверхсекретной структуре нужно от меня?

– Для начала послушай вот это.

Майор достал из внутреннего кармана кителя маленький серебристый диктофон, поставил его на стол динамиком к Виктору и нажал на кнопку.

Сначала из динамика раздался треск, похожий на пулеметную очередь. Потом сквозь шум чей-то еле слышный голос прокричал:

– Нам не прорваться!.. Здесь кругом эсэсовцы!.. Передайте родным – мы их любим!.. Ребята, прощайте… Слава России!..

Последние слова потонули в нарастающем треске выстрелов.

Макаренко протянул руку и нажал на кнопку диктофона.

В камере повисла гнетущая тишина.

– Запись времен Отечественной войны? – после паузы спросил Виктор.

– Эта запись сообщения, переданного через низкоорбитальную систему «Иридиум». Сделана два дня назад.

– Кажется, там было что-то про эсэсовцев, – заметил Виктор. – Я не ошибся?

– Не ошибся, – вздохнул Макаренко. – И для того, чтобы ты что-то понял, мне надо рассказать тебе одну историю. Не возражаешь?

Виктор сделал попытку пожать плечами.

Она почти удалась. Организм постепенно восстанавливался после двухмесячного отсутствия движения. Но для полного возврата к прежнему состоянию требовалось еще некоторое время.

– Не возражаю, – сказал Виктор. – С некоторых пор мне некуда торопиться.

– Тогда для начала я напомню кое-что из школьного курса истории, – сказал майор, убирая диктофон. – В семнадцатом году прошлого века в России произошла социалистическая революция. Вследствие которой новообразованная республика РСФСР третьего марта тысяча девятьсот восемнадцатого года, подписав в Бресте мирный договор, прекратила участие в Первой мировой войне и была вынуждена пойти на значительные уступки перед Германией, Австро-Венгрией и Османской империей. Правительству новой России просто ничего не оставалось делать – английские, французские и американские войска Антанты уже готовили высадку в Мурманске, японцы грозили Владивостоку, набирало силу Белое движение.

Однако в ноябре того же года в Германии также произошла пролетарская революция, позволившая Советской России разорвать Брестский мир и вернуть себе большую часть утраченных территорий. После чего РСФСР успешно избавилась от своих внешних и внутренних врагов и победоносно завершила Гражданскую войну.

Чего нельзя сказать о Германии.

В следующем, тысяча девятьсот девятнадцатом году она была вынуждена подписать унизительный для нее Версальский мирный договор с победившей Антантой и рядом других стран, участвовавших в Первой мировой войне. Согласно этому договору Германии разрешалось иметь крайне малочисленную сухопутную армию, пригодную лишь для полицейских акций, но никак не для обороны страны.

Между тем новая Россия продолжала превращаться в мощное государство, расширяя территории за счет присоединяемых республик и наращивая военно-промышленный потенциал. Что, естественно, не могло понравиться государствам Антанты, еще не до конца оправившимся от шока поражения, нанесенного войскам интервентов в Гражданской войне.

Кстати, надо отметить, что тон в борьбе против Советской России задавала Англия, видя в ней «угрозу цивилизации». Но, обжегшись однажды, империалисты не спешили повторять своих ошибок. На этот раз они решили действовать чужими руками.

В Германии неожиданно начинает набирать силу небольшая политическая партия, впоследствии получившая печально известное название НСДАП, то бишь Национал-социалистическая рабочая партия Германии.

Первым солидным финансовым источником партии стал генерал-лейтенант Франц Ксавье Риттер фон Эпп, принимавший непосредственное участие в кровавой расправе с Баварской Советской Республикой и одновременно являвшийся завербованным агентом английской разведки. А главой партии становится молодой член НСДАП, до тысяча девятьсот девятнадцатого года никакими особенными способностями не отличавшийся, но внезапно поразивший всех незаурядными ораторскими способностями. Звали его Адольф Гитлер…

Макаренко достал из нагрудного кармана серебристую авторучку и принялся задумчиво вертеть ее между пальцами.

Виктор продолжал сидеть неподвижно, сочетая необходимое с неизбежным, – тело постепенно возвращалось к жизни, а информация, выдаваемая майором, поневоле фиксировалась мозгом. Любопытная, конечно, информация, но вот нужная ли? Посмотрим…

– Это факты, что называется, исторические, – продолжал Макаренко. – А теперь немного информации, широким кругам преимущественно неизвестной.

В тысяча девятьсот тринадцатом году из дома отца национал-социализма Йорга Ланца фон Либенфельса пропал раритет – хрустальный череп, по слухам обладавший мистическими способностями. В частности, он вызывал галлюцинации, в процессе которых человек, находящийся поблизости от него, мог наблюдать видения далекого прошлого нашей планеты. Также, по утверждению фон Либенфельса, которое он высказывал в одном из своих писем, череп несоизмеримо поднимал интеллект его владельца, превращая того в великого стратега и полководца. Возможно, это действительно так. Неслучайно же в тысяча девятьсот сорок пятом году в Нью-Йорке было создано Международное общество кристаллических черепов, которых в настоящее время на нашей планете найдено около пятидесяти. А во время Второй мировой войны агенты общества «Аненербе», входящего в структуру СС, активно искали эти черепа по всему свету. Известен случай неудачного ограбления в сорок третьем году бразильского музея, в коллекции которого имелся такой череп. Задержанные эсэсовцы показали на допросе, что прибыли на секретном судне Абвера[14]

Примечания