- -
- 100%
- +
Чаша вернулась ко мне, и я с жадностью пил. Жгло внутри, но жажда становилась нестерпимой, мучила сильнее и сильнее, хотя я осушил чашу почти до дна. Вышло до безобразия неловко – допив, я выронил посуду. Хотел произнести извинения, но кто-то подал мне трубку, дымящую чёрными, улетавшими к костру кольцами, и через эти кольца я увидел лицо старшего, Джаббара, – лицо улыбалось, и морщины на нём множились, образуя глубокие щели на окаменелой коже.
На коленях старейшины появилась книга, он раскрыл её, и как только он это сделал, заиграла музыка. Если можно назвать музыкой непрерывно тянущееся дребезжание, ритмичное, монотонное… и глубже любой мелодии эти звуки достигали ума – улавливались им прежде любой мысли, оттесняя за коридор восприятия всякую мысль.
Я уже плохо понимал, где нахожусь и что делаю. И где-то с краю, на периферии сознания, возник тот забавный старичок. Полузакрыв глаза, он сидел по колено в песке, раскачиваясь корпусом взад-вперёд. Прижимая к зубам давешний «ключ», указательным пальцем ударял по торчащему меж двух пластин язычку, извлекая тот самый звук, доводящий до обморока. «Варган. Никакой это не ключ, а варган. Вот как он называется!» – вспомнил я, и то была последняя здравая мысль, пришедшая мне в голову той морозной ночью под звёздами безымянной пустыни.
Старый Джаббар уже начинал читать. Следом за ним по мою левую руку начитывал то же суровый Аббас. Затем через равный интервал подключился Ихсан, сидевший справа от меня. Нараспев повторяя за первым чтецом, два старца заунывно бубнили мне в оба уха текст, который я не мог разобрать. И это полихоральное[2] пение под ломающий нервы скрежет варгана погружало меня в забытьи туда, где не было места ни золотым пескам под холодными звёздами ночи, ни согревающему костру, ни Свидетелям тени…
Был лишь берег, устланный серой галькой, порывистый ветер пускает по воде рябь, грозные валуны у ломаной линии, где берут начало тёмные воды кристального озера. Рваные крылья, белые перья, замаранные свежей кровью, погружаются в воды и тонут в глубине. Я коченею от страха невозвратной потери. Чувствую лёд… И картина вдруг преображается, вытаскивая на свет иные льды отвесных скал, где алмазные блики играют над мертвенно-белой гладью снежной равнины, где я отпускаю Аурелие – источник света и вдохновенной любви, и тотчас рвусь за ней, гонимый одним лишь страстным желанием – быть рядом.
Но вдруг я понимаю: никакой любви нет. Ярость, гнев овладевают мной. Я оказываюсь в лесу у ночного костра, куда только что швырнул последний лотос надежды. Мои пальцы сомкнулись на её шее, я изо всех сил желаю смерти той, ради которой без оглядки покинул мир.
Через секунду-другую Аурелие, повлекшая гнев, уходит в тень. Но гнев остается – сам по себе горящий, свободный от источника. Подобно пульсу Земли: гнев – снаружи, гнев – внутри, слепой, не имеющий направления, не знающий пощады, – всюду!
И в нём пребывая, изнутри него я дышу его, своим огнём, смотрю его, своими глазами. Что вижу я теперь?.. Летящие пылинки в полоске света – дверь в тронный зал отворена. Словно монументы с зияющими трещинами на старом кладбище, скульптуры упакованы безжизненной известью времён – останки прошлого дворца, где на троне восседает новый король – оживший тлен из зловонного Отстойника в безупречном футляре прекрасного ангела Вечной Весны.
Слышу хлопóк: король раздражённо закрыл книгу, отложив в сторону. Брови на его фарфоровом лице изогнулись в дугу. Качнулись кудри смоляных волос, и корона из белого золота слетела с головы, – он едва успел подхватить её.
– Не хочешь ли ты сказать, жрец, что на Срединных болотах восстала Тьма?
– Так и есть, ваша милость, увы! Ибо даже самый гнусный человек не сотворит такое.
– Ты сказал, Книга Света содержит ответ. Я зачитал её до дыр, но ни черта не нашёл. Ничто не объясняет случившееся, – король, поморщившись, кинул взгляд на лежавшую в стороне книгу.
– Книга Света написана языком метафор и символов. Её смысл аллегоричен. Не стоит воспринимать буквально. Тайна откроется посвящённым.
– Будь добр, просвети! – Король нетерпеливо ёрзал и теребил перстни на холёных пальцах.
– Пророк, даровавший нам сей труд, предрекает Героя, который освободит изгоев с болот и уничтожит наше драгоценное поле лотосов. Ваши прекрасные тела начнут сохнуть, год за годом приближая старость, а за ней – неминуемую смерть. При всём своём совершенстве тела ангелов не приспособлены производить потомство. Люди же плодятся на болотах, точно в крольчатнике. С гибелью источника вечной молодости будущее королевства за изгоями. И начало тому – Герой. Он пока пробует силы.
– Как?! Убивая своих?.. Кто пойдёт за ним?.. Изгои поймают его и казнят без суда, подвесив на первом же дереве! – возмутился король, вскинув руки.
– Пока что он познал только силу, не понимая смысла. Со временем он поймёт, и за ним пойдут. И нет, за ним последуют не те, кто сейчас горюет о близких. На болотах существуют и иные изгои: им не по ком плакать и нечего терять, даже жизнь.
– Ты говоришь о Тьме?
Ответом стала тишина, но король понял.
– Хорошо. Я направлю отряд карателей на Срединные болота, чтобы навели порядок, вздёрнули душегуба. Гадюшник надо уничтожить на корню. Мало нам побега нашего жертвенного полубога – и тут, как назло, новая напасть!
– Камаэль найдётся, – голос говорившего дрогнул, сорвавшись на лживых нотках (или вздрогнул я, услыхав своё имя). – Я верну его. Времени достаточно, как того запаса крови, что я приберёг как раз для таких досадных случайностей. С Героем всё не так просто. Никто не знает его в лицо – нет живых свидетелей. Головы жертв, нанизанные на колья, не особо-то разговорчивы. Карателей мало. Отрядите сыщика!
Снова раздался хлопок – удар королевского кулака пришёлся по книге.
– Быть по сему! – произнёс разгневанный король.
Его визгливый голос резанул слух. И лишь теперь я понял, что крик правителя обращен ко мне, как и взгляд его, и речь, и что я до сих пор не замечал премудрого советчика-жреца лишь потому, что всё это время советовал королю сам. Я был рассказчиком, жрецом, обещавшим вернуть сбежавшего полубога, я смотрел глазами предателя-Сагды, наблюдая изнутри. Не знаю как, но вынырнув из тени, я слился с демоном, вещавшим королю, и мне удавалось оставаться незамеченным, пока я не сообразил, что к чему.
Отделив себя сознанием от демона, я был немедля обнаружен. Тронный зал остался позади. Сагда нёсся стремглав через дворы, переулки, мрачные лабиринты катакомб, стараясь вытолкнуть меня вон. Никогда прежде я не испытывал такого азарта, такой злобы. Всей своей волей я сопротивлялся ураганной силе, понимая, что вот-вот сорвусь обратно в пустыню, к каменноликим старцам. Демон Ботис с непревзойдённым упорством отстаивал тело Сагды, не было ни единой возможности его одолеть.
И я решил использовать безудержную силу демона против него самого. Поддался… Неожиданно прекратил всякое сопротивление. Тогда со всей свирепой мощью демон обрушился на меня. Как приклеенный, он падал, пропуская сквозь себя пограничную тьму, вместе со мной в пустыню теней.
Я упал на лопатки, врезавшись спиной в холодный песок. На мою грудь и лицо налипала какая-то илистая субстанция, чёрная и тягучая, она жгла, не давая сделать вдох. Я с усилием поднялся, ничегошеньки не различая вокруг. Ноги затекли, я не мог распрямить колени – так и стоял на полусогнутых, а едва разлепив глаза, увидел, что липучий ил плавно стекает с меня, нависая мерзкой чёрной слизью, и ложится к ногам, образуя лужу.
Скверна сходила с меня. Почти сошла, да не вся, а лишь её половина, когда остальное медленно просачивалось сквозь поры моей кожи, отравляя ядом внутренности. Голову наполнял шум, по телу сверху донизу разливался жар, ступни отяжелели, и где-то, почти вплотную у моих свинцовых сапог, разлитый в лужу ил стремительно сгущался. В растерянности я наблюдал…
За мной тем временем наблюдала Ингрит. Я видел её стоящей у потухшего костра, и ей дела не было до оживающего сгустка скверны: она неотрывно смотрела на меня глазами, полными ужаса. Между тем сгусток отдалялся от меня и, отдаляясь, скручивался в спираль, которая с каждым новым поворотом разрасталась вширь, обретая змеевидную форму, пока и в самом деле не превратилась в огромную змею, способную без труда удавить взрослого человека.
Змей, не змея! Знакомец из царства снов, обманом заманивший меня в ущелье, чтобы отнять голос. Демон Ботис, выдернутый из тела Сагды, предстал в своём истинном обличье.
Ярость слепила меня. Я готов был броситься на него с голыми руками, ввязаться в заведомо неравную схватку, только бы излить гнев, какого доселе не ведал. А змей, извиваясь чёрным туловищем, сбивал под собою песок, разбрасывая жёлтую пыль. Песчинки застилали до слёз глаза. Я слеп снаружи и изнутри. Еле-еле я различил обруч, посверкивающий золотом на гладкой змеиной коже. От обруча тянулась цепь того же золота с широкими звеньями.
Не раздумывая над тем, кто и как опоясал демона, я ухватил цепь и потянул на себя.
Змей неистово зашипел, кружась в песчаном вихре. Из-под золотого ошейника в разные стороны расходились кровавые порезы, под ними торчали острые шипы. Они пронзали змеиное туловище при натяжении повода. Кровь врага, его отчаяние и боль подстёгивали азарт, будоражили, приумножая ярость. Не узнавая себя, я тянул сильнее повод.
Шипение Ботиса перерастало в рёв. В едином порыве его челюсти ухватили кусок цепи. Стеная, звякнули оковы. Из окровавленной пасти змея вырвался плевок. Я тотчас повалился на песок вместе с оставленным в моей руке куском рваной цепи. С клокочущим сердцем я смотрел, как змей исчезает в пустоши, в предрассветной дымке, оставляя на песке отметины: рыхлые, восходящие к горизонту бугры, которые равнял с землёй наступавший с запада ветер.
Стремительное бегство змея обессилило меня, словно с его уходом я лишился источника, из которого черпал силы. Я опустился на колени, и первое, на что упал мой взгляд, был пожелтевший от времени лист бумаги – обложка книги, лежавшей на коленях старейшины Джаббара по ту сторону тлеющих углей костра. На обложке я прочёл название: «Книга Света». Наперекор настигшему меня опустошению, моё сердце вспыхнуло.
Но отнюдь не выцветшая надпись была тому виной, а почерк, что я узнал бы во все времена из тысячи других, – почерк Веры…
Глава 6. Странник теней
Мысль о ней затмила всё сущее. Отдавшись воспоминаниям, я заново складывал себя, как если бы они одни и составляли мою суть: то, что не затронула скверна. И, словно шорох листопада издали, вкрадчиво сквозь ворох воспоминаний об утраченной любви проникал осипший голос старца:
– Через страх, гнев, страсть и боль анимы ты узрел свою тень и потому смог видеть глазами своего демона. Но истинное чудо в том, что ты умудрился забрать демона с собой, минуя двери теней, что никому не удавалось до тебя. Вместо одной тени мы свидетельствуем сразу две: твою и демона, извлечённого тобой из Пангеи. Пусть так. Свидетельствуем!
Последнее слово Джаббара прозвучало торжественно и громко, окончательно возвратив меня к реальности бескрайних песков и занимавшейся зари, где больше не дымил пепел, где проснулись люди. И я стоял, окружённый всеми этими людьми, и все они, накануне не замечавшие меня вовсе, теперь смотрели на меня во все глаза – как жители Пангеи на ту химеру, – наблюдали и будто ждали чего-то.
– Свидетельствуем твою тень! – в один голос повторяли они за Джаббаром и другими старейшинами.
Круг разомкнулся – двое несли прямоугольное зеркало в полный рост.
– Свидетельствуй и ты! – обратился ко мне Джаббар, когда слуги поставили зеркало передо мной.
И зеркальная гладь открыла мне причину ужаса в глазах Ингрит – иначе и быть не могло при столь резкой и радикальной трансформации.
Я смотрел и не узнавал себя в отражении. И что хуже – я не видел ни малейшей возможности с ним примириться. Из зеркала с недовольной миной нагло пялился на меня человек совершенно посторонний: в атласных чёрных шёлковых одеждах, опоясанный красным ремнём, в широких кожаных браслетах на обе руки, он будто знакомился со мной, недоверчиво вглядываясь мне в лицо в попытке отыскать небесно-голубое в тёмной синеве глаз под смоляными ресницами, плавность черт в резких линиях подбородка и скул – лишь одна светлая прядь выбивалась из-под чёрных волос, как те дотлевавшие угли, напоминая обо мне былом. Незнакомец…
– Я свидетельствую свою тень, – произнёс я губами незнакомца, поняв наконец, что это значит.
– Вчера ты был никем, невидимкой. Сегодня ты доступен взору! И сейчас все мы свидетельствуем твоё существование! – произнёс Джаббар, сложив ладони лодочкой.
Мир, в котором я очутился, доверившись знаку лотоса, самолично оставленному на стене, населяли тени, способные воспринимать лишь себе подобных, отгороженные от Вселенной калеки.
Но почему я с самого начала был открыт для Ингрит и старейшин?.. На незаданный вопрос тем не менее последовал ответ:
– Я одна из немногих видящих, Камаэль, – сказала Ингрит, выйдя из толпы, – как и старейшины, Свидетели тени.
– Доподлинно свидетельствовать тень может лишь тот, кто лично удостоверил то, что её отбрасывает, не так ли? – произнёс недружелюбный Аббас, состроив хитрую ухмылку на чёрством лице.
Я не знал, что ответить, да Аббас и не ждал. Отведя взгляд, он скалился, погружённый в свои думы, по-видимому, в предвкушении интриги. От всего этого меня от души воротило. Мне нечего было терять, кроме собственной тени. И я задал прямой вопрос, обратившись к главе старейшин:
– Я когда-нибудь стану прежним?
Пока Джаббар собирался с мыслями, я уже прочитал ответ в сочувственном взгляде Ингрит. Но от старца всё же пришёл запоздалый отклик.
– Впитав скверну, ты превратился в собственную тень. Наш мир создан тенями и из теней состоит. Каждая из них, как и ты теперь, – часть его и безусловная ценность. Возврата нет.
– В Пангею?
– Нет, к себе самому.
– Я могу вернуться в Пангею тенью?
– О ком ты говоришь? Ты и есть тень.
– Но я же смог пройти и забрать Сагду… То есть демона!
– Тем ты ценнен вдвойне, тёмный ангел! Ты будешь превосходно служить! Все служат. Послужишь и ты. Странником… Ты будешь открывать новые двери и добывать из мира Пангеи всё, что скажу. С твоей помощью мы наполним наше существование новыми тенями, преобразуем пустыню в цветущий оазис!
Тёмный ангел на посылках у трёх стариков? За этим я возродился из небытия? Немногим лучше, чем питать кровью цветочное поле умертвиев. И я уж точно не грезил об оазисе – меня вполне устраивала пустыня. Я уже представлял, как при первом же поручении затворю за собой дверь, запечатаю стальным замком, а ключ потеряю безвозвратно.
Но не могло всё так просто сойтись – не сейчас, не здесь. Словно подслушав мои мысли, всеведущий Джаббар произнёс:
– Да будет тебе известно, тёмный ангел, Странник всегда возвращается домой.
В недоумении я воззрился на старца, не понимая, в чём подвох. А смотреть меж тем следовало под ноги. Мимоходом, ускользая от взглядов, изящная и неуловимая, к моему сапогу подкралась маленькая змейка: диковинного золотистого окраса, она сливалась с песком. Змейка изогнулась в прыжке и в одно касание оплела колено, не дав опомниться. Проскользнула за пояс, нырнула под рубашку и спустя секунду обвилась вокруг шеи. И вдруг замерла…
Я почувствовал лёгкое жжение, наверное, от укуса. Но не он беспокоил меня. Зеркало, отражавшее незнакомца, всё ещё стояло передо мной, и глядя в него, мне стало ясно, отчего змея завершила путь: впрочем, никакой змеи в зеркале не было – вместо неё шею незнакомца украшал золотой браслет, такой же, как у всех здешних слуг.
С новой силой внутри меня закипал гнев: носить на шее змею, пускай и из чистого золота, – сомнительное удовольствие. Попытался снять – не удалось нащупать застёжку, и в зеркале я никак не мог её разглядеть. Отмахнувшись, я отвернулся от зеркала. Я был до крайности раздражён.
Без слов я удалялся от догоревшего костра и Свидетелей тени. Но каждый удар сердца бил тревогу, смущая мою решимость, трезвоня о том, что не выйдет так просто расстаться с тенями, успевшими порядком надоесть.
И вышло именно так. В первый момент я подумал, что кто-то подкрался сзади и схватил меня за горло – так резко мне перекрыли воздух. Обернулся – рядом никого, а тем временем шею давило сильнее и сильнее. Золотой хомут рывками стягивал горло. Я силился бежать, и тогда изощрённые на издёвку тени довершили дело. Острые шипы пронзили шею. С отчаянным криком я рухнул наземь. Сознание меркло.
И где-то на границе забвения я различил слова, с ехидством брошенные склонившимся надо мной Аббасом:
– Странник всегда возвращается домой…
* * *Время от времени я приходил в сознание: видел, как волочился за мной кровавый след, пока неутомимый старейшина тянул моё чуть живое тело на неосязаемой привязи (в мире, где мосты сами по себе висели над пропастью, ошейник с невидимым поводом – в порядке вещей). Слышал, как лязгнул засов, заскрежетала крышка подземного люка, как шуршал осыпавшийся с неё в яму песок, туда же следом бросили меня, захлопнув капкан. «Вот, выходит, какие продукты они хранят под землёй», – печально улыбнулся я, запоздало сожалея о недомыслии.
Песчаный панцирь отгородил меня от дневного света, и звуки тоже не проникали в подземелье. Беззвучие лишь изредка нарушало шуршание песка при малейшем движении тела, казавшееся таким запредельно шумным в одинокой тиши, что порой закладывало уши. Но куда больше одинокого плена тяготила моя новая суть. Как будто всё время внутри кипели пекельные котлы, вызывая навязчивые помыслы и желания.
Я страстно желал повидаться с Ингрит. Прояснить: почему она заманила меня в ловушку, привела к Свидетелям тени, зная, что меня ждёт ошейник раба?
Так я говорил себе, лукавя, отказываясь признавать то, что просто искал повод увидеть её. И лукавство пред собой самим приводило меня в бешенство, отчего я сразу вспоминал предателя Сагду. Но его сей же миг затмевали развевавшиеся на горячем ветру бишты и мерзкие лица старцев, в особенности самодовольное лицо Аббаса.
Как ни парадоксально, но став тёмной тенью, я будто бы прозрел, готовый ясным взором свидетельствовать всю их истинную подлость, как они свидетельствовали тень. И ещё я свидетельствовал огненные локоны Ингрит, её точёный стан, искрящиеся жизнью глаза. Так, присутствуя в яме в компании одних воспоминаний, я дивился прежней своей слепоте.
Позже пришёл страх. Я осознал невероятное желание жить, пускай той мрачной тенью, тёмным ангелом, как называли меня они, и я безумно испугался этого желания. Что, как не желание жить, порождает смертный страх – страх потери? Дальше настало время неутолимого голода. Мне спускали в яму какие-то подачки, но мне не хватало. Я бы отдал последнее – будь у меня хоть что-то – за кусок мяса: сырого, свежего и непременно с кровью…
В общем, пленённый песками пустыни и собственными страстями, я неуклонно скатывался в безумие, и оно бы не преминуло наступить, если бы не случай.
Я сидел, обхватив руками голову, в своей темнице, вспоминая, что и такое бывало уже со мной: как Вера с моей милой Кьярой ворвались в застенок и я был чудесным образом спасён. И теперь я мечтал, что Вера придёт и спасёт, зная, что на новом витке спирали мне не встретить ни её, ни ту былую нежную любовь, связующую нас.
И вновь навязчиво перед глазами всплывал образ Ингрит, и я тотчас отвергал её и свои порочные чувства, сожалея о себе прежнем.
Стремительная волна, поднявшаяся, казалось, из самих недр земли, разорвала замкнутую цепь бесплодных раздумий. Стены песчаной камеры вздрогнули, отслоив обломки извести и раскрошив пыль. Качание и тряска сопровождались подземным скрежетом. Песчаный грунт сделался рыхлым. Я вот-вот готов был провалиться в разверзшуюся дыру.
Но сей же час из отверстия высунулась голова, не позволив тому случиться. Голова гладкая и чешуйчатая целилась в меня парой красно-оранжевых глаз.
Я отпрянул, позабыв о том, что в песчаной ловушке отступать совершенно некуда. А змей уже не медлил показаться во всей красе. Демон Ботис (или его тень: я вконец запутался, не понимая, кто он есть) еле помещался в моём скромном узилище. Возвышаясь надо мной, он утверждал своё превосходство.
– Зачем ты явился сюда, Ботис? Злорадствовать? – только и смог выпалить я.
Стыдясь непроходящего страха, я теснился к шершавой стене.
Змей изогнулся в несколько колец, так, что его голова стала вровень с моей, и вкрадчиво, верный своей всегдашней манере растягивать слова, прошипел:
– Я пришёл поболтать о том о сём… Объясниться… Да-да… А ещё спросить с тебя…
Глава 7. О том о сём…
В целом миролюбивый настрой демона ослабил напряжение, но, наученный опытом, я дал себе зарок: не верить ни единому его слову, что бы он ни говорил. Будучи воплощением лжи и лицемерия, Ботис всегда сумеет оправдаться.
С чего он и не замедлил начать – с оправдания.
– Да, Камаэль, раз от разу выполняя роль жреца, я приносил тебя в жертву, и кровь твоя – суть анимы живого бога – питала лотосы Пангеи, сохраняя вечную весну ангельских тел. Такова моя работа. Прости! На жреческой службе нет места жалости. Но это лишь внешняя сторона. Я не растратил воспоминания о былом, и в моём сердце теплилась надежда.
– На что? – спросил я, пытаясь угадать: лжёт он с тайным умыслом или попросту издевается.
– Я ждал, что ты полетишь!
Вероятно, моя смерть всё же имелась в планах демона, только способ он выбрал для этого весьма экстравагантный: рассмешить меня до смерти. И вправду, я едва не захлебнулся в истерическом хохоте над произнесённой им чушью. Одному небу известно, скольких усилий мне стоило прекратить смех.
А Ботис невозмутимо продолжал доканывать меня нелепостями:
– Да-да, каждый раз я надеялся, что ты взлетишь, раскроешь крылья и поднимешься ввысь с верхушки уродливого идола прямиком в небеса… и меня заберёшь с собой, как бывало.
– Зачем? – смеялся я. – Куда мне лететь?
Змей задрал голову и кончиком хвоста показал на крышку люка.
– За облака! Наверх, к Вере!
Волна безудержного смеха тотчас схлынула, словно сломалась, натолкнувшись на риф.
– Тебе, как никому другому, известно, что я давно не Иллюстратор. Я не способен ни летать, ни рисовать миры, – сказал я, понурив голову.
– Неужели ты думаешь, что я возвратился в Пангею лишь затем, чтобы служить жрецом у ходячих умертвиев?
«Что ты скажешь дальше?»
Я вопрошал змея взглядом, и он продолжал:
– Видишь ли, все миры Единого лотоса взаимосвязаны. Яд из Отстойника отравляет лотос изнутри, И Верхний мир снова коченеет, заграждая ледяным куполом истинный свет от всех миров и того, что ты когда-то написал для меня. Ты, наверное, успел заметить, как всё повторяется. Иллюстратор замыкает круг, и мир вращается по новой. Только это уже не колесо, а спираль, и этот виток хуже прежнего.
– Напрасно ты покинул свой дом. Ничего не изменить, – устало откликнулся я.
– Я покинул дом ради тебя. Ты слыхал предание о Герое?
– Слышал… Когда слушал тебя твоими же ушами. Ты вещал кукольному королю, что герой явится с болот и уничтожит драгоценное поле лотосов, и тогда придёт конец неиссякаемой молодости ангельских тел.
– Я знаю больше! – воскликнул змей, сделав многозначительную паузу.
Не сказать, что он сильно заинтриговал меня, но сделалось любопытно. Словно опасаясь, что сакральное просочится сквозь стены, Ботис прошипел на полтона ниже:
– Герой не только уничтожит рассадник лотосов Пангеи. Он разрубит Узел творения, коим связаны все на свете души. Узел удерживает аниму, заставляя рождаться вновь и вновь и жизненной силой питать сердце Единого лотоса, который один узурпировал право на благодатный свет. Узел разорвётся, и души станут свободны: каждая из них сможет воспарить ввысь, к свету, минуя оковы лотоса.
– Это написано в Книге Света?
Змей скривился в подобии улыбки.
– Книга Света – святая ложь Иллюстратора. Её читают тени, чтобы быть. Пророчество об Узле творения записано в Книге Тьмы – самой правдивой из всех книг!
– Одного не пойму, Ботис: при чём тут я?
– Я видел, на что ты способен. Уверен: Герой – это ты!
Сквозь узенький просвет вверху ветер пустыни крошил песчаную пыль, и та оседала на моих плечах, как оседала и раньше. Но теперь она ложилась тяжестью. Верно, всё повторялось сызнова. Сагда, с которым меня свела судьба в тюремной башне, видел во мне того, кто с помощью Кисти способен вернуть к жизни его умершего сына. Так же теперь демон, предатель и лгун полагался на мои силы, и как тогда я не был готов взвалить на себя этот груз, так не был готов и сейчас.
– Если Герой – я, о ком ты так настойчиво вещал в тронном зале?
Змей выдохнул устало, раздувая в стороны налетевшую пыль.