Кассандра пила массандру

– И вот, казалось бы, барышня легко отделалась! Если подумать, кто бы разглядел ее фотку в этих помойных потоках Интернета! – сокрушалась Яна. – Но следователь откуда-то об этом узнал и намекнул Вале, что на дщерь-зоозащитницу многовато компромата, если вспомнить о ее угрозах в адрес убитого. Что дело тянет на преступный сговор…

– Курам на смех! Ну какой преступный сговор?! Они что же, хотят Осипову вменить содержание притонов и сводничество? И эксплуатацию собственной дочери в придачу. Очередные гримасы нашего правосудия. Главное – каков мотив?! И ведь как они все быстро разнюхали! Насколько я понимаю, Помелышев умер… то есть его убили на днях!

– А черт его знает, когда он умер и сколько дней прошло. Мы и узнали-то об этом только потому, что Валентина вызвали к следователю. Боже мой, теперь у нас целых два следователя! У одного мы были свидетелями, а у другого станем подозреваемыми!

– Добрый и злой. Классика жанра. И в этой схеме особенно опасно доверять доброму, – вспомнила Настасья, как Василиус убеждал ее в этом в одной из их милых бесед. – Так все же чем я могу помочь Валентину? Поручиться за моральный облик Влады? Да и в какой форме? Ты же говоришь, что пока не предъявили никаких обвинений, только запугивают.

– За ними не заржавеет! А насчет помощи – полагаю, нас всех вызовут. Всех дольщиков. Сдается мне, они хотят это убийство на кого-то из нас повесить вопреки здравому смыслу. Ты же понимаешь, что бывших прокуроров не бывает. Они за своего пасть порвут. А заодно и свои грешки на него повесят. Но многие из наших не любят Валентина. И уверены, что он себя в обиду не даст, и защитники ему не нужны. Поэтому здравомыслящим надо выработать некую единую линию показаний. Ты-то со мной согласна?! А некоторые вообще такого наговорили… будто я притворяюсь, что вся в хлопотах, а на самом деле Валю со счетов списала, сплю и вижу, как он в тюрьму сядет, а я сама стану управдомом в нашем «Марилэнде»! Да очень-то мне нужен этот геморрой!

Настасья совершенно растерялась от наплыва угрожающих перспектив. До нее, конечно, дошло, что инициатива ее, как и положено, наказуема, и лучше бы она не открывала этот ящик Пандоры – то есть вовсе не звонила бы мадам Беленсон. Она пообещала Яне содействие, но ей совсем не хотелось с ней объединяться в чем бы то ни было. Но кое в чем она права: здравомыслящим-то пора это сделать… как пролетариям в былые годы.

Как это часто бывает, когда разговор остался не завершенным четкими договоренностями, а только лишь растревожил темные пласты неизвестностей, хотелось что-то немедленно предпринять или предотвратить. И это ощущение становилось навязчивой идеей, пускай беспредметной, но страшно беспокойной. Настасья Кирилловна страсть как хотела немедленно обсудить новости с мужем, но это было возможно лишь по его возвращении. Сказать нужно много, а объяснять все эти нагромождения по телефону бессмысленно. Шуру волновать всем этим, конечно, ни к чему. При воспоминании о дочке и о ее извечной несокрушимой иронии Настасья поймала себя на циничной мысли о том, что она скорее печется не о судьбе Валентина Осипова, а о том, не застопорится ли строительство «Марилэнда» без него. Кто еще сможет держать в хорошем тонусе эту неповоротливую строительную махину?

Устыдившись своей тайной корысти и не подыскав доверительного собеседника, Настасья решила побеседовать с цветами. Фиалку, укрывшуюся в комнате от жары, захотелось вынести на лоджию – такая здесь приятная влажная прохлада… А спатифиллум тих, прекрасен и неприхотлив и в народе не зря прозван женским счастьем, но ведь есть еще и цветок под названием «мужское счастье», а без него семья неполная…

Между прочим, Шура тоже любила в детстве разную живность приволочь домой. Так в доме появились кошка Елизавета Васильевна и пес Боцман. Целая эпоха в них… и не скажешь, что ушедшая! А каково, интересно, было Владе с таким папенькой? Взял бы он бездомное животное? Настя вдруг остро посочувствовала дочке железного Валентина. Она вполне представила его в роли кондового пуританского родителя, из тех, кого надо прочно стереть из памяти, чтобы стать счастливой женщиной.

Она усмехнулась сама себе: счастливые женщины? А бывает такое? Вырастают ли они из детей, которым привили прочный запрет на удовольствия? Ангедония – наследие советского прошлого или – копай глубже! – изгнания из рая. Принцип отложенной радости. Радоваться сейчас – как минимум недальновидно. Сделай дело – гуляй смело! Если у тебя земля, то не может не быть огорода. Как так – просто поваляться на лужайке в тени самостийного дерева, а не выращенной тобой яблони?! А если про удовольствие – то «только стоя и в гамаке», мы все помним этот анекдот, дети-солдатики с пластмассовыми сабельками…

А женское счастье… так им прежде всего жертвуют ради ценностей первого ряда, он же партер, он же бельэтаж – и далее вплоть до галерки, где оно и гнездится, сердешное. Поэтому никто толком и не знает, что это такое. Со времен Ивана Грозного женщине втолковали, что вообще-то, милая, твое счастье – это жертва. Жертва ради семьи, рода, священной войны и прочих чьих-то насущных нужд. Потребовалось четыре века, чтобы после тьмы песен, воспевающих женщину жертвующую, появилась единственная, воспевающая Эммануэль. Но львиная доля до сих пор с гневом отвергает концепцию счастья как удовольствия и наслаждения жизнью. «И я в их числе», – с честной внутренней улыбкой подумала Настасья Кирилловна.

Но есть и стихийно протестующие. Прилежные дочки, ухаживающие за бездомными животными, например. Ради благого дела себя не щадящие – не смейтесь!

Да просто отпустите девочку побегать в раю! Пока она ребенок. И тогда, быть может, она не станет жертвой.

Ух, прорвало! Настасья Кирилловна наконец отложила садовые работы, подивившись своему внезапно накатившему феминизму. Если это был он…

Вечером она с нетерпением выложила мужу свой инсайдерский улов. Илья, как и всегда, иначе видел детали, собирая из них свой геометрически строгий узор с ловкостью виртуозов кубика Рубика.

– Ну что же здесь непонятного? – с привычной легкой одышкой рассуждал он, пытаясь втиснуть какие-то новые книги в книжный ряд, и без того тесный. – Нынче всюду война компроматов, даже среди продавцов комиксов. И какой-то ретивый следователь… А кстати, ты не думаешь, что Яна мутит воду и нагнетает вокруг Валентина сущий ералаш? Может, она сама замешана в этом убийстве? Или это и вовсе дезинформация, а наш прокуроришко жив-здоров…

Настасья всплеснула руками:

– Да уж пускай лучше живет, только подальше от нас! Совершенно не хочется внедряться в этот клубок змей! Ведь гипотетически, как говорит Яна, тот, кто его убил, может поселиться в нашем доме! Ну а мадам Беленсон уже пожаловалась на то, что народ ей не доверяет и безмолвствует. Но она считает, что всех нас все равно вызовут в прокуратуру, и нам надо привести показания к общему знаменателю… А что это за книги? Папины, да? Илья горестно махнул рукой:

– Вот не знаю, что с ними делать! Взял особо ценные.

«Все от книг избавляются, а он наоборот…» – со смесью досады и острой жалости подумала Настя. Жалости к потерянному поколению, рожденному в «оттепель», а прожившему в смуту.

– А про внезапную дочь Валентина – полная чушь, разумеется! – быстро сменив тему, отозвался Илья. – Надо с самим Осиповым пообщаться. Разве ты не хочешь узнать все из первых рук?

– Я хочу, чтобы «Марилэнд» наконец построили! И толком не понимаю, чем нам грозит смерть главного злодея… – вздохнула Настасья Кирилловна.

– Грозит… или обнадеживает? И как насчет того, что это может быть вовсе не убийство, а очередная помелышевская многоходовка, которых мы уже накушались по самые брыли.

– А знаешь… я, пожалуй, с ней встречусь! С Яной, с Валентином, и даже с Владой, потому что она мне интересна. Я хочу, как говорится, поближе познакомиться с первоисточниками.

– Наводишь мосты? – усмехнулся Илья. – У тебя такой заговорщический вид, словно ты задумала стать регентшей при малолетней царице. Главное – чтобы тебя не втянули в очередную подставу.

«Он сегодня странный. С какой-то чуждой насмешкой ко мне…» – подумала Настасья, когда муж вышел из комнаты. Она решила взглянуть на эти особо ценные книги, которые, конечно, не вписались на полки, а поселились стопкой на подоконнике. Одна из них, большая, с темным, видавшим виды переплетом, с засаленными расползающимися страницами, была детской Библией, изданной в начале двадцатого века. Настасья не могла представить эту книгу в доме Илюшиных родителей. Она задумчиво листала ее, пока не остановилась на черно-белой репродукции. На нее с пытливым изумлением взирал младенец Иисус. И просил ответа. «Ты прав, какое мое дело!» – смутилась Настасья. Положила книгу и… импульсивно набрала номер Васи Субботина.

Примечания