Все, что получает победитель

Волшебный перещелк

Сережины страхи были напрасны – Миша Айзенштат свято верен принципу «Не навреди». Его даже приглашают в качестве судмедэксперта… вроде бы. В этой теме Лера плавала, потому что никогда ею особо не интересовалась. В любом случае дядя Миша несравненно умнее в том, что касается грани между жизнью и смертью. И сегодня воскресенье, его дежурство. В будний день он был бы загружен… Хотя как только подошла к двери его кабинета, она поняла, что дежурство выдалось горячим, а главный суицидолог искрится праведным гневом, спасая этот мир от геенны огненной. Впрочем, как всегда…

– И зачем ты суешься в чужие проблемы, хотел бы я знать? – Миша сделал две затяжки, потом нетерпеливо затушил сигарету, смяв ее гармошкой.

– Тебя не вызывали сегодня ночью… на какое-нибудь место преступления… к погибшей при странных обстоятельствах женщине? – выдавила из себя Лера, после того как вкратце описала свою необычную проблему.

– Даже если бы и вызывали, я не мог бы разглашать подробности, – огрызнулся дядя Миша больше для острастки. – И вообще, что за дурь – выгораживать бывшего хахаля, который ушел от тебя к какой-то богатой тетке, да еще, возможно, ее и прикончил. Тебе не приходило в голову, что ты соучастница убийства?

– Именно поэтому я и пришла к тебе, – поникла Лера, вся обратившись в просительную ноту. – Раз я за него ручаюсь, значит, в случае его обмана готова нести ответственность.

– Нет, это уже полная ахинея! – взревел Айзенштат. – Ты понимаешь, что в нашем государстве такие «честные» игры с законом – верный путь за решетку. Тебя-то и сделают крайней! Ты же такая удобная фигура для обвинения – бывшая любовница, подговорившая парня отравить жену, которая оставила ему наследство… Я на месте какого-нибудь карьериста-следака новые погоны хапнул бы на этом деле.

Дядя Миша еще долго пускал ядовитые стрелы негодования, обличая женское виктимное поведение, которое культивирует ненавистный ему шансон. Да и вся наша культура в целом, если уж копнуть поглубже. Потом он убежал к больным, вернулся, они с Лерой пили ядреный кофе по Мишиному рецепту – и он все не мог успокоиться по части странной манеры некоторых барышень упоенно лезть в чужие дела. Лучше бы с тем же рвением писали квартальные отчеты. Лера приуныла – отчетность была ее слабым местом, и если сейчас пойдет речь о ней…

– Как звали жертву? – внезапно поинтересовался Миша.

– Марта Брахман.

– Что ты говоришь?! Неужели на свете есть вторая Марта Брахман?! Фамилия редкая. – Энергичный доктор забурлил уже в более дружелюбном ключе. – Тот, кого я считаю моим первым пациентом, тоже носил эту бархатную фамилию. Да и сейчас благополучно носит. Лева Брахман. Лев Львович. И его сестра Марта. О, только не это! Лева, Лева, чудик хренов!

– Твой пациент?! То есть он… хотел наложить на себя руки?

– Ох… строго говоря, Лева был пациентом моего незабвенного учителя, который передал его мне как учебное пособие. Я тогда напрашивался к нему в аспирантуру, а Петрович… он был доктором от Бога, но романа с наукой у него не было. Он отлынивал от бремени в виде моей скромной растрепанной персоны и придумывал отговорки. И наконец, задал мне, желторотому ординатору, задачку: «Освободишь меня от Левки Брахмана – возьму тебя!» Взять – означало ввести в ремиссию. На излечение я не надеялся – Левка в ту пору мне казался безнадежным безумцем. У него была попытка суицида из-за неразделенки. Как выражался Петрович, случай неглубокий, но геморройный. Но мне тогда во всем виделась бездна! Мы же с Левой ровесники, да и, сказать честно, я был в ту пору не меньшим невротиком, чем он. Потому и выбрал свою специализацию. Спаситель хренов над пропастью во ржи…

Лера, заикаясь, попыталась встрять о том, чтобы он не смел сомневаться в своей спасительности, но дядя Миша замахал руками – дескать, он давно не тот, цену себе знает, но какой ценой, пардон за каламбур! А Лере было не до каламбуров. Внутри словно разорвалась резиновая бомба с кипятком. Дядя Миша лечил брата Марты. Мистика тесного мира! Получается, что суицид – это у Брахманов фамильное?

– Погоди, так ведь есть виолончелист такой – Лев Брахман. Это, случайно, не он?

– Случайно, он. Выстраданная мной карьера, – усмехнулся Айзенштат. – Ладно, шучу… но в этой шутке доля шутки. А тебе не советую делать поспешные выводы! Брат и сестра в этой семье выдались очень разными. У них с матерью какая-то странная история, но меня в нее не посвятили. И как я потом ни пытался прощупать почву, ничего не пронюхал. Даже Левка молчит до сих пор. Нет-нет, грешным делом задумаюсь, а не лежит ли его матушка на «вечной койке» в дурдоме? А семья бережно хранит этот скелет. Но как же такая наследственность от меня ускользнула?! – Миша театрально воздел глаза к небу. – Какой же я после этого доктор? Впрочем, теперь меня эта наследственность не интересует. Я и без нее по Леве могу диссер написать. И что же получается? Я сам остался в неведении, а тебе должен выложить всю врачебную тайну? Ну да ладно, срок давности давно вышел… хотя мы с Левой остались приятелями. Когда-то я дал себе горячую клятву наблюдать его всю жизнь. О, я тогда был старательный – все записывал подробнейше и любовно. Ночами, корпел, сопел…

– Что же это был за случай?

Быть может, не такой уж и необычный. Кто в юности не сходил с ума от любви? Просто у всех разная степень резистентности к этому яду. У Левы Брахмана не было ее вовсе. Он был ранимым истеричным ботаником и жил одной лишь музыкой и своими экзальтированными музыкальными теориями. У него была мания эклектики, он мечтал объединить – например! – виолончель, якутское горловое пение и группу «АББА». Судя по современным музыкальным тенденциям, не такой уж он был безумец. Многое из того, что Лева проповедовал тридцать лет назад, превратилось в актуальные современные течения. Уже тогда было ясно, что Брахман – талантище.

И путь его будет трудным, как у всех, кто выходит из берегов отпущенной тебе речки жизни. Однако жизнь не состоит из одной лишь музыки. А грубую реальность Лева искренне не замечал. И она ему отомстила! Какая-то жестокая девица-однокурсница поспорила с товарками, что соблазнит недотепу Брахмана. Просто из спортивного интереса – доказать свою безграничную сексапильность…

Все эти деликатные детали молодой доктор Айзенштат выковыривал из Левы, словно рассыпавшийся бисер из пыльных углов. И усмехался в едва проклюнувшиеся усы: «Подумать только – поспорила она! Да ведь соблазнить Леву, горячечного девственника, который боялся девочек как геенны огненной, но втайне-то пребывал в сладких грезах чуть не о каждой, – это было раз плюнуть».

Но в чем была одновременно сила и уязвимость Левы – в его отце, в честь которого сын был назван Львом, но плавно переименован во Львенка. Папаша был крупной шишкой, потом превратился в крупного предпринимателя – откуда, собственно, капиталы Марты. Отец рассудил практично – талантливого ранимого сына надо выхаживать, но деньги ему в руки давать – смерти подобно. Зато дочурка подросла – крепкий искровец, как говаривали в революционную эпоху. Эта девочка сможет капитал не только сохранить, но и приумножить. С тех пор так и повелось: Лева-Львенок не от мира сего, и потому финансовые потоки текут мимо него. Но ведь проныры-однокурсницы этого не знали и полагали, что соблазнение невинного младенца может обернуться для них выгодной партией. А сам Лева… он пребывал в музыкальной нирване и был бесконечно далек от переделов собственности. Тут его и настигла коварная любовь. Одного-единственного эпизода плотского катарсиса хватило, чтобы у парня вырвало предохранители. Он решил, что барышня теперь – его невеста, в то время как его нареченная гоготала и обжималась по углам с духовиками. Она же пошутила, в конце концов! Поняв это, Лева Брахман решил свести счеты с жизнью.

Петрович, Мишин учитель, к которому важный папаша привез своего Львенка, увидел в анамнезе двойное дно. Вроде мальчишка – отчетливый шизотимик, а с другой стороны… к таланту нельзя подходить с обыденной мерой. Может, это будущий виолончельный Паганини? Вламываться в хрустально тонкое устройство музыкальной натуры с пыточным набором советской психиатрии, по сравнению с которым инквизиторы нервно курят в туалете… Нет, Петрович был доктором высшим промыслом, он ускользал от системы и умел хотя бы не навредить. И он рассудил, что пусть с Левой поработает его ровесник, которому органически понятны страдания пациента, пускай утрированные нестабильной психикой. Насчет того, что Петрович хотел избавиться от хлопотного пациента – и заодно от аспиранта, – тут больше зубоскальства, конечно. Петрович был подвижником. Каким потом стал и сам дядя Миша.

– Мишк, пойми, у этого юного Ростроповича психотип комбинированный. Шизоидность поверхностная, осложненно-смягченная, а, по сути, он холеричный астеник. И терапия должна обязательно это учитывать. У него в нейронах должен произойти перещелк тумблера. После чего он поймет, что планета переполнена мириадами других сисястых дур. Твоя задача – этот перещелк ему устроить. Андестенд? Действуй осторожно, но напористо.

Ничего не получалось. Очень долго. Но Миша не сдавался. Он нянькался со своим первым пациентом честно и самозабвенно. Именно с ним он понял свое призвание – тогда еще специализация «суицидолог» была в диковинку. Леву давно выписали из психбольницы, а он продолжал пребывать в черной меланхолии, и не за горами был рецидив, и никакого волшебного перещелка. Миша начал сомневаться и в Петровиче, и тем более в своей незрелой компетенции, хотя он уже докопался до самых глубин Левиной натуры. Уже тогда он понял темную роль Марты. С самого детства она загоняла младшего братца в незавидную роль истеричного ботаника. Дар, талант – это ведь открытая рана: братьям-сестрам вечно кажется, что за эту привилегию любят больше… и они с упоением гнобят одаренных. «Зона» начинается в семье.

Айзенштат терпеливо разматывал этот клубок, пытаясь разбудить в Леве естественную сопротивляемость, подпитываемую здоровым уровнем тестостерона. Но психотерапия давала крайне неустойчивый результат. Ни на каких «сисястых дур» Брахман смотреть не желал. Надежда вышибить клин клином иссякала. И тут доктор вместе с пациентом попал в историю.

– Я, молодой ретивый дурак, решил водить Леву на вечерние прогулки в парк культуры. С целью знакомств, разумеется. Как говорится, не догоним – хоть согреемся. Уговорил его отрастить бороду – чтобы хоть какие-то зачатки брутальности проклюнулись. Бороденка у него полезла рыжая, и я придумал ему прозвище – Шкипер. Для нетребовательных барышень сойдет, думаю… Но напоролись мы однажды не на барышень, а на шпану приблатненную. И так как с нас было взять нечего, а бойцы из нас тоже не выдающиеся, мягко говоря, – Миша закашлялся от смеха и дыма, – я и брякнул, что мы музыканты и можем им «Мурку» сбацать. Они и взяли нас с собой на блатхату. Идем, как на заклание, и я с ужасом думаю: ну вот что Лева Брахман может знать из блатного репертуара?! Короче говоря, два Шарапова идут в логово Горбатого! А Левка, однако, спокоен. Приходим – там раздолбанное пианино. И вдруг наш хлюпик развернулся во всей своей красе! Чего он им только не играл… Мне-то, конечно, тоже пришлось ему подпевать, но я никак не ожидал, что наш Брахманчик так заправски лабает. И голосище ведь прорезался…

– Это и был долгожданный перещелк? – не выдержала Лера.

– Перещелк случился, когда вся эта шестерня заснула вповалку, а Леву за его заслуги ретиво поимела какая-то пронырливая юная маруха. Я тихо сидел в углу и молился всем святым. Потом добрая девка выпустила нас – в утреннюю росу, и мы, счастливые, оттого что живые, потрусили до дому… И вот с тех пор у Левушки и впрямь началась новая жизнь. Вот и скажи после этого, кто его вылечил – я или его величество Случай?! Хотя Петрович, тертый калач, вкусивший самых непредсказуемых поворотов в лечении своих пациентов, всегда учил, что хороший случай надо заслужить.

– Что же было с Левой дальше? – Леру, конечно, восхитил водоворот судьбы, но ей-то хотелось побольше узнать о Марте.

– Дальше? Хочешь, чтобы я тебе объяснил про наследство семьи Брахман. Хорошо… если поможешь мне сделать отчет!

Лера послушно закивала. Она уже была готова на все, лишь бы удовлетворить любопытство. Результаты совместной работы дяди Миши и провидения были впечатляющими. Львенок Брахман не просто преодолел «ужас пола» – он стал настоящим ходоком. В результате он был женат три раза, и у него… шестеро детей! Кто еще так мощно менял «минус» на «плюс»! И все бы прекрасно, если бы не зловредная сестрица Марта, которая при виде такого бодрого размножения почуяла опасность для своего благосостояния. Папа-магнат, хоть и назначил ее главной по золотым тарелочкам, но все же не собирался оставлять сына и его многочисленных потомков бесприданными. И в семье начал набухать многолетний нарыв скрытого конфликта, в курсе которого оказался и доктор Айзенштат, ведь он наблюдал Леву всю жизнь и стал свидетелем его взлетов и падений – и не только свидетелем, конечно.

– Выходит, Серж не врал мне. Марта могла его использовать как прикрытие для того, чтобы не делиться с братом. Якобы у Сержа больная мать… и прочая ложь, – задумчиво пробормотала Лера. – Слушай, дядя Миша, а ты не мог так хорошо вылечить непредсказуемого Леву, что его тяга к самоубийству с годами преобразовалась в тягу к убийству? И он убил свою сестру Марту – тем более мотив налицо.

Миша мефистофельски расхохотался.

– Да ты просто ученица Фрейда. Не зря твой театрик «Психея» до сих пор дюжит… Видишь ли, дорогая моя Сабина Шпильрейн – надеюсь, ты знаешь, кто это такая! – твое предположение имело бы право на рассмотрение, если бы это убийство случилось много лет назад. Сублимация, конечно, не происходит быстро. Но и на тридцать лет не затягивается. Вот если бы Лева замочил сестрицу в молодые годы, я бы в это поверил. И это был бы и мой грех как профессионала, между прочим! Тогда у него действительно был мотив, если на то пошло. Он был никому неизвестен, пробиваться было тяжело. Лева довольствовался случайными заработками типа игры по провинциальным домам культуры, в гостиничных холлах и на свадьбах… А семья у него тогда уже появилась. Родился сын. Да, кстати, тут необходимо признать, что именно этот ребенок как раз умудрился попасть в фавор к своей железной тетке Марте. Первенец Левы. Остальные пять – как по заказу, дочки! И именно сын унаследовал музыкальные способности отца. Сыграло ли это обстоятельство свою роль в расположении Марты… не знаю. Кажется, Левка со мной делился, что его семья признавала только его первую жену, а когда он от нее ушел, Марта и родители остались на ее стороне. Так бывает. И в этом-то, наверное, дело… А теперь, когда Лев Львович набрал обороты и даже стал известен, ему совсем ни к чему убивать сестрицу. Он, конечно, не разбогател, но и нищим его не назовешь. Более того, из наших, теперь довольно редких встреч я понял, что с годами он ее понял… и даже стал жалеть! Ведь в его понимании – она несчастная бездетная и даже фригидная женщина. Я пропускал эти характеристики мимо ушей. Ведь мне было важно не то, какова Марта на самом деле, а то, как меняется к ней отношение моего пациента… Который давно превратился в моего друга.

– А он тебе что-нибудь рассказывал о замужестве Марты? О Сергее? – спросила Лера с надеждой.

– Не особо. Он рассказывал только о том, что сестра не получает удовлетворения от интимной жизни и потому меняет мужчин как перчатки. Я не вдавался в подробности. Мне было важно, что Лева теперь смотрит на ситуацию принципиально иначе. Ушел внутренний конфликт, обида… это важно. Вряд ли он действительно был в курсе сексуальных проблем своей сестры. Но ему было легче присвоить ей этот статус. Лучше жалеть, чем ненавидеть. И не только в психиатрической парадигме.

– Мишенька, а если я тебя попрошу позвонить Леве… Может быть, он что-то знает? – Лера задействовала самые жалобные ноты, но она, увы, знала ответ.

– Нет. Я и так слишком много тебе рассказал. Я не буду влезать в эту историю. И тебе настоятельно советую этого не делать. Своему этому Сергею скажи, прямо или косвенно, чтобы он сам разбирался с этой проблемой. Он женился на этой женщине. Что бы он тебе сейчас ни плел, брак – это серьезно. Да, это в большинстве случаев трагедия, но это трагедия на всю жизнь.

Мужская доля

Конечно, он не был пунктуальным. И не было между ними той нити, которая делает ожидание невыносимым. Но когда Шурик даже не предупредил о том, что их встреча отменяется, Дина поняла, что произошло нечто необратимое. На звонки он не отвечал, оставалось только ждать. С некоторых пор она приучила себя к спокойствию в подобных обстоятельствах. Иначе разбилась бы на мелкое драже осколков, как крепкий советский стакан, если с силой швырнуть его о стену. Если не можешь ничего изменить – прими удобную позу и включи энергосберегающий режим. И все же одна предательская мыслишка проделала брешь в ее равновесии. Хорошо, что Шурик ей не сын. Иначе как было бы сейчас… страшно по-настоящему!

Значит, просто за человека страшно быть не может? За того, с которым не состоишь в безусловных биологических или социальных узах, который тебе не муж и не родня, а просто бывший милый друг, и ты от него базисно не зависишь – эмоциональная надстройка не в счет… Мы холодны и далеки друг другу. Именно «далеки друг другу», ошибки согласования тут нет.

А со своим ребенком Дина только что разговаривала. С ним все отлично – переплюнем через левое, но так и есть. Только живет он далеко, за океаном. И скоро у него появится собственное дитя. Дина намеренно не хотела знать пол будущего малыша. Но это… тоже было частью ее жесткого аутотренинга. Чтобы не дать себе раскиснуть и заскучать, и завыть от одиночества. Нельзя! Только если она будет цветущей, энергичной современной бабушкой, ее позовут туда… Не сейчас. – Об этом она и не мечтала. Когда-нибудь. Там, где живет сын, нужно светиться тонусом. Ни о чем не просить и все принимать, словно не очень-то хотелось.

Дина провела бессонную ночь – она и в спокойные дни со сном не дружила. В неотвратимости рассвета ее броня сильно ослабла, и она уже молилась «только бы он был жив». Она простила ему все – и сама себя презирала за то, что прощала так пошло, в момент смертельной паники… В голову лез эпизод из копилки Шуриковых обид на женщин. Как-то, лет десять назад, когда он был совсем бездомным, – а его бездомность имела сравнительную и превосходную степени! – он снял двухкомнатную квартиру и, чтобы разделить бремя оплаты, пригласил компаньонку. Она тоже нуждалась на тот момент в пристанище и благодарно приняла предложение. Тем более квартирка была симпатичная и недорогая. Юго-запад, высокий этаж, вид на главное здание университета, шикарные закаты… Шурик был там счастлив, как он уверял, – ведь ему для счастья шикарного заката достаточно. И минимальных удобств, конечно, – но без излишеств.

Счастье же оказалось недолгим. Компаньонка, познакомившись с хозяином квартиры – молодым дауншифтером лет тридцати, – воспылала к нему вполне понятной страстью. Дауншифтер не устоял, хоть и девушка была не бог весть какой Афродитой. Но в таких делах важнее не красота, а уверенность и наглость, закамуфлированные овечьей шкуркой. И вот уже квартировладелец просит Шурика съехать, потому как собирается поселиться здесь с новой подругой и, возможно, будущей женой. А компаньонка, скромно потупив взор, на голубом глазу поясняет, что у квартировладельца очень удачно умерла бабушка, – и теперь можно сдавать ее квартиру. Надо же молодым на что-то жить!

И действительно, соглашался Шурик, как все удачно сложилось у приезжей барышни! Она его совершенно искренне благодарила и извинялась за причиненные неудобства. Упрекнуть не в чем.

Дина пила кофе пополам со слезами, которые не вытирала, словно салфетка была уликой ее слабости, и думала: как же это похоже на Шурика – вот так вляпаться! В нем причудливо сочетались наивность и расчетливость. Корысть и великодушие. И никогда не знаешь, какая часть его натуры сработает в данный момент. Дина не спрашивала, но была уверена в том, что Шурик сам надеялся на роман с вероломной компаньонкой, и именно этим объяснялась острота обиды. Однако он будет это отрицать, и правды не узнаешь. А быть может, Дина не права, и зря она искала черную кошку там, где ее нет. Быть может, все потому, что у нее был давний разлад с мужской частью своего «Я». Эту версию она услышала в очень странном месте, как выразилась бы Алиса в Стране чудес, – в театре психодрамы, куда ее привел Шурик. Театром заправляла его подруга, и она, конечно, не могла быть рядовым офис-менеджером, с десяти до семи вкалывающим на работе. Действо показалось Дине муторным и непонятным. Разбирали чей-то глубинный конфликт, замешенный на семейных травмах детства, но она уже знала, что групповая терапия не для нее, и не слишком вникала. Но вот слова той самой подруги, простые и понятные, о том, что отношения с мужчинами у любой женщины зависят от того, насколько она принимает в себе «мужскую долю» своей личности… Пускай маленькую, но драгоценную, потому что она – от отца. А вот как раз против своего отца Дина бунтовала все детство и юность. И видимо, продолжала бунтовать против его терпкой доли в себе…