Непервая любовь. Исповедь горя и радости

– Летнее.

– Почему они по одному?

Я промолчала. Мне казалось, что наличие у меня всего двух платьев позорит мою Родину. А этого я, несмотря на эмигрантский настрой, всё-таки пыталась избежать.

– Где твои джинсы? Тут никто не ходит в школу в платьях.

– У меня нет джинсов.

– Jesus, Mary and Joseph! – Dad всплеснул руками с таким возмущением, что выронил недокуренный «Кэмел».

Jesus, Mary and Joseph – в переводе значит «Иисус, Мария и Иосиф». Иосиф – тот, который муж Девы Марии. В Америке эту фразу произносят тогда же и так же, как у нас «О, Господи!». При чём тут Иосиф, я так и не поняла. Всё-таки у меня неродной английский.

– В нашей школе запрещено ходить в джинсах, – пояснила я. – Мои родители не могут себе позволить покупать детям что-либо, в чём нельзя ходить в школу.

– Чему могут научить в школе, где запрещены джинсы? – пыхнул Dad. – Коммунистические свиньи.

Я не обиделась. Иммунитет у меня тогда был отменный – хватило бы на дюжину пятнадцатилетних эмигранток без джинсов.

Набоков в одном из интервью жалуется, что ему пришлось самому переводить «Лолиту», поскольку русские словари определяли слово jeans как «широкие короткие брюки». Набокову показалось это совершенно неподходящим. Поэтому сам он в романе называет Лолитины джинсы «синими ковбойскими панталонами». Панталонами, my ass.

Вожжами вожделения Набоков загнал своего героя в деревушку в Новой Англии – ильмы, белая церковь. Когда меня заперли ровно в такой деревушке с ильмами и белой церковью именно в Новой Англии, я сразу должна была догадаться, чем пахнут эти ильмы. К тому времени я уже прочитала «Лолиту».

Отдельно отмечу, что в русском языке нет никаких ильм. Ни даже ильмов. Есть вязы. Впрочем, Набоков ещё в детстве в особняке из розового гранита на Большой Морской перед сном читал «Отче наш» по-английски.

Американской Mom поначалу было меня жальче, чем того заслуживала ситуация. Я потом поняла почему. А тогда она сказала:

– Если ты будешь ходить всю зиму в одном платье, то с тобой никто в школе не будет общаться.

– Вряд ли меня это расстроит, – хмыкнула я. – У меня пожизненный иммунитет.

– Если у тебя нет джинсов, то, надо полагать, никто не озаботился откладывать тебе на колледж, как это делают в каждой честной американской семье? – уточнил Dad.

– У нас бесплатное высшее образование.

– Всё равно свиньи, – отрезал Dad. – Я сам куплю тебе джинсы.

Он забыл добавить: «Если будешь хорошей девочкой». Тогда бы я сразу связала ильмы с вязами.

В Америке я училась по обмену. Никто не мог понять, почему это так называется: моим родителям никакого ребёнка в обмен на меня не предоставили. Позже я осознала, что это было вроде обмена веществ. Необходимого для моего личностного роста.

В нашей деревушке было ещё два школьника по обмену – швейцарец и финн, увлекавшийся математикой и композитором Сибелиусом. Они мне завидовали – меня поселили в самой зажиточной семье городка, в трёхэтажном доме посреди ильмов и сахарных клёнов, поросших сёдлами дриад – съедобными грибами, не востребованными ни людьми, ни дриадами, поскольку в Америке не едят лесные грибы, а дриады – это древнегреческие нимфы, которых не существует.

На этих нимфах я уже должна была насторожиться.

Аутичному швейцарцу в приёмной семье пришлось нянчить хозяйских детей. Финну – хозяйских свиней. Я же только мыла посуду. И то из вежливости.

Но даже это меня не насторожило.

В первый же день Dad сказал, что моей стипендии не хватит на оплату телефонных счетов, поэтому регулярно звонить домой мне запрещено. У моего уникального бати тоже было туго с оплатой чего бы то ни было. Его уже выгнали из решал – видимо, он так ничего и не решил. Поэтому я говорила с родными пять минут один раз в месяц. Так, кажется, положено в тюрьмах на общем режиме. Или на строгом?

– У нас в Америке не принято, чтобы дети прикрывали дверь в свою комнату, – сказал Dad, помогая мне затащить чемодан в уютную комнатку напротив их спальни.

– А вдруг я там переодеваюсь?

– А вдруг ты там вены режешь?

– С чего бы я стала резать вены? – недоумённо спросила я.

Он только пожал плечами. Он-то уже предвкушал с чего.

Чемодан Dad поставил в мой клозет. Эта маленькая ниша в стене, размером с небольшой платяной шкаф, – обязательный атрибут каждой честной американской спальни. Вроде зачаточной гардеробной. В клозетах американцы хранят те же скелеты, которые мы храним в шкафах: от грязного бельишка до грязных делишек. Зачем ломать стену, чтобы зачать гардеробную размером со шкаф, если можно просто поставить шкаф – это главная тайна Америки. Главный скелет миллионов её клозетов.

У Эминема есть такая песня:

Dad купил мне Levi’s 501 и свитер. Именно такие, которых я вожделела не хлипче, чем Гумберт своих мимолётных нимфеток. Джинсы и свитер продержались гораздо дольше, чем я сама продержалась в нимфеточьем возрасте. Строго говоря, на момент прибытия к ильмам я уже из него предусмотрительно вышла. Вечером я спросила у Mom, не знает ли она, что это за малиновые полосы у меня на коже под джинсами.

– Это стрии, – ободрила Mom. – Твои бёдра становятся шире. Ты уже совсем взрослая.

Интересно, что бы сказала моя настоящая мама? Думаю, ничего. Да я бы и не спросила.

У нас дома не было принято говорить о таких вещах. В России в спальнях прикрывают двери.

Купленные мистером О’Харой свитер и Levi’s 501 поселились в моём клозете.

Мистер О’Хара очень меня полюбил. Он полюбил гладить меня по спине, когда мы сидели с ним после ужина на диване и смотрели документальные детективы. В комнате были и другие диваны, но он полюбил сидеть рядом со мной.

Они и раньше держали школьников по обмену. До меня была немка. Всегда только девочки.

Через месяц Dad полюбил просовывать руку мне под свитер и гладить меня уже по голой спине. Очевидно, он полагал, что это право входит в стоимость свитера. Я удивилась сначала, но на другом диване сидела Mom. Она видела и не удивлялась. Я решила, что это очередные традиции честной американской семьи, и обмен моих веществ заработал с удвоенной силой.

Знала ли Mom? Думаю, она делала всё, чтобы не знать. И я делала всё, чтобы не знать, что она знает.

I’m sorry, Mama. I never meant to hurt you. I never meant to make you cry, but tonight I’m cleaning out my closet.

Подвозя меня к школьному автобусу на ярко-зелёном пикапе, украшенном ирландским трилистником, Dad выплёвывал «Кэмел» и, под прикрытием дорожного знака «Осторожно, лоси», отечески целовал меня в губы.

Что я всё изначально поняла правильно (будучи девочкой, читавшей «Лолиту», да к тому же доросшей до малиновых стрий на бёдрах), стало ясно ближе к Хэллоуину. Mom рано ушла спать, а я не заметила, как заснула в гостиной, на нашем с мистером О’Харой диване.

В окнах пьяно шатались ветки хмельного кустарника. Было от чего захмелеть. Проснулась я от того, что небритые щёки мистера Эндрю О’Хары царапали мне ляжки.

Джинсов на мне не было.

Я вскочила, убежала к себе и, вопреки запрету, захлопнула дверь. Утром мистеру О’Харе было объявлено, что мне всё понятно. И про вчерашнюю ночь, и про отеческие поцелуи в губы, и про дверь в мою спальню. Так что нечего прикрываться открытой дверью и осторожным лосем.

– Все дочки-матери между нами кончены! И даже до школьного автобуса я теперь буду ходить пешком! – отрезала я. Забыв, что уже приморозило и дальше, до марта, мороз будет только крепчать. А идти до автобуса придётся сорок минут по безлюдной дороге сквозь ильмы, будь они трижды неладны.

Dad, вероятно, полагал, что программы по обмену предусматривают обмен биологическими жидкостями. Он спокойно пожал плечами:

– Если ты не хочешь быть моей любовницей, как наша предыдущая немка, то я больше не куплю тебе джинсы. Что будет большой глупостью с твоей стороны, потому что немке я купил золотые серёжки, а потом даже был посажёным отцом на её свадьбе.

– Что тут больше морковка перед носом осла – серёжки или свадьба? – спросила я.

– Я тебя не понимаю.

– Это потому что у меня неродной английский.

В общем, я ответила, что не собираюсь когда-либо прокалывать уши. И выходить замуж. Поэтому быть его любовницей мне нет никакого резона. На том и порешили.

Обманула я его безобразнейше. Уши проколола, тусуясь с одноклассниками в молле, чуть ли не в те же выходные. И замуж всё-таки вышла. Почти в 42, уже имея троих детей. Но ведь вышла же.

Мистер и миссис О’Хара приезжали к нам в Россию, когда я была беременна третьей. За месяц до этого Dad позвонил и сказал:

– Они говорят, у меня диагностирована деменция. Я бы хотел увидеть тебя, пока я ещё помню, кто ты.

И я купила им билеты. Им, их дочке и уже взрослой внучке, которую в 1995-м я учила читать.

Нет, тут нужно почётче. Я. Купила. Им. Билеты.

Самая зажиточная семья новоанглийского городка не могла позволить себе билеты в Россию, а я – могла им это позволить. Спустя четверть века после того, как приехала к ним с двумя платьями – зимним и летним. Не могу точно сказать, за кого я была больше горда, покупая эти билеты, – за себя или за Россию.

Тиграну я всё рассказала про ильмы и сёдла дриад уже после того, как Mom и Dad уехали восвояси. Иначе бы он его убил.

Можно спросить, зачем спустя четверть века я притащила их в наш дом, возила в Сочи, показывала им наши пальмы, непохожие на их ильмы, и снарядила с собой по пакету инжира, который они никогда не видели.

Спросить можно. Ответить нельзя.

Патамуста это невозмозно, папа.

Это был мой триумф. Есть такое стихотворение Уильяма Батлера Йейтса – «Её триумф». Оно про нас с тобой, мой падишах.

Когда-то мне было 15. Мистеру О’Харе – 55. Я была его заложницей в одиноком доме, окружённом набоковскими ильмами, как крепостным забором. И он ничего мне не сделал. Просто перестал покупать джинсы. Гладить по голой спине тоже перестал. Что было вполне равноценным разменом. Баш на баш, как говорят в моей Молдовке.

К Рождеству, оценив перспективы замёрзнуть насмерть по дороге к школьному автобусу, я снова села в украшенный трилистниками пикап. Взяла из бардачка его «Кэмел» и закурила. Без спроса.

От окружавшего нас болиголова голова теперь болела не у меня.

На случай, если эта книга попадётся, как муха в паутину, профессиональному психотерапевту и он станет высасывать из неё соки причинно-следственных связей моей биографии, мне следует написать о своих многолетних переживаниях. О том, что небритые щёки на голых ляжках лишили меня возможности построить цельные отношения и в них уцелеть. Сломали мне жизнь. Или хотя бы ноготь.

Хочется что-нибудь вымучить, чтобы не мучить собирательного фрейдиста этой морковкой, подвешенной перед его ослиным носом.

Но нет. Я была уже взрослой. У меня давно сформировался вышеупомянутый иммунитет. В анамнезе также числились медляки с нигерийцем на чердаке и поцелуи с патлатым под жёлтым снегом. Стрии, наконец.

Пять из моих троюродных сестёр сбежали замуж в четырнадцать. У одной в семнадцать было трое детей. Другая стала бабушкой в тридцать один.

Я не считала его педофилом. Скорее просто неудачником. Неуклюжим и коротколапым, как баобаб.

«Баобаб пальчатый, то есть напоминающий кисть руки, что связано с пальчатой формой листьев растения», – сообщает нам «Википедия».

Этими пальчиками он не смог дотянуться даже до седла дриады, заточённого в принадлежащем ему лесу.

Всё это я долго объясняла Тиграну, сбивчиво и невнятно. Когда я сбивалась, он нетерпеливо продолжал объяснять за меня, потому что каким-то образом понял то, что я сама не могла понять.

А когда ты понимала себя лучше, чем я?

Dad вырос в многодетной семье. В многодетной семье извращенцев. Его родители держали их с братьями и сёстрами в подвале и регулярно насиловали. Оба. Поэтому он всю жизнь был на таблетках.

Его младший брат впоследствии стал католическим священником. Разумеется, педофилом. Не знаю, на таблетках ли он.

Людей с наклонностями Гумберта Гумберта гораздо больше, чем кажется тем, у кого этих наклонностей нет.

Водитель единственного автобуса, на котором можно было выбраться из нашего окаймлённого синей Кубанью спальника, настойчиво приглашал меня на свидание, когда мне было десять.

И это я даже не начала вспоминать. Don’t open my mouth[3], как у них там говорят.

Я намеренно не называю имён тех, кто ещё жив. Я ведь тут не свожу счёты. Я исповедуюсь.

А, вот, вспомнила ещё! Уж не обессудьте.

Виталий Бакалдин, заслуженный поэт-лауреат Кубани, вёл литературный кружок в ленинской комнате Дворца пионеров. Учил нас писать не ручкой, а сердцем и избегать глагольных рифм.

Посещение кружка было обязательным. Иначе поэт гарантировал проблемы в школе и при поступлении в вуз.

Восседая за крепким советским столом, он клеймил развал пионерии, а под столом пытался залезть в трусы ближайшей школьнице, не успевшей стать пионеркой. Особенно приглянувшихся приглашал домой, на индивидуальные занятия. Не уточняя – чем.

Однажды позвал и меня. Дверь открыла ухоженная супруга с подносом пирожков. Удивительно, как часто ухоженные супруги с подносами пирожков обеспечивают алиби своим обожаемым извращенцам.

Супруга сопроводила меня в гостиную. Нимало не удивившись тому, что супруг развалился в кресле в одних трусах. И действительно – лето же, Краснодар, жарко.

Он бессмертный, что ли?

– Садись на колени, – сказал поэт-лауреат и расставил ноги так, чтобы у меня не было шансов не увидеть содержимое его широких семейных трусов. По неопытности я заметила два синеватых пирожка. Резко отвернулась и взвизгнула:

– Батя не разрешает мне сидеть на коленях! Даже у него!

– А кто у нас батя? – насторожился поэт-лауреат.

Будучи дочерью своего уникального бати, я печёнкой почувствовала его, лауреата, страх. Перестала взвизгивать. Отошла к окну. Уставилась на поэта батиным вызывающим взглядом.

Приняла вызов.

– Батя у нас пенсионер, – неестественно прохрипела я, как Леонов в «Джентльменах удачи».

– А-а-а, ну это, пхх, пфф, – с облегчением выдохнул поэт и придвинул свои пирожки ближе ко мне. Но вдруг снова нахмурился. – Военный пенсионер, что ли? Молода ты для бати-пенсионера.

Примечания