- -
- 100%
- +
Детство Ведьмы прошло сыто и спокойно. Мать, Цветана, была колдуньей, приближенной к сыну Огнеяра, слабым здоровьем Мирко. Стерхи зализывали раны, жили мирно, тихо, пытались наладить утраченные добрососедские связи. Цветана не колдовала во зло, в основном промышляя знахарством, да пыталась, как и многие до нее, найти способ очистить воды Окаянного. Отца Ведьма не знала – колдуньи не выходили замуж, лишь сходились с мужчиной, когда нужно было продолжить род.
При Мирко, правящем недолго, род Стерхов не процветал, но и не ввязывался в смуты. Мирко был слабым, сошел в могилу совсем молодым, не дожил и до тридцати. Жена его, мать Лютомира, умерла родами. Когда умер отец, Лютомиру шел десятый год. Нравом будущий владетель пошел в деда – свирепый, взбалмошный, властолюбивый. Однако, в отличие от Огнеяра, внук умел держать свой норов в узде. Хитрость и скрытность уживались в нем с бешенством, являя опасную смесь. Лютомир был неглуп. После смерти отца он не занимался юношескими забавами, а посвятил себя знаниям: много читал, подолгу пропадал в Лютом лесу, упражняясь в стрельбе. Ведьма не знала, как ему удавалось запросто ходить в лес и возвращаться. Подозревала, что он выведал нужные слова у ее матери. Не в первый и не в последний раз.
Будь среди Стерхов честолюбивые люди, желающие занять место владетеля, они бы недолго продержались на нем, получив в спину стрелу или арбалетный болт. Однако таких не нашлось – самые сильные и смелые погибли на войне, остальные – зализывали раны, пытаясь выжить. Заключали редкие браки с соседями, хотя мало кто с радостью соглашался породниться с затухающим родом. Разве что сироты и совсем бедные девушки, которые иначе рисковали погибнуть с голоду. Но бедные – не бедные, а они были здоровы, кровь их не была с детства отравлена испарениями Окаянного, и дети от таких союзов приносили Стерхам пользу.
Когда Мирко умер, Цветана вместе с дочерью осталась при дворе владетеля. Ведьма росла вместе с Лютомиром, хотя никогда не пыталась сблизиться с ним. Мальчик ее пугал. И чем старше он становился – тем больше ростков страха оплетало Ведьмино сердце.
Цветана, казалось, ничего не замечала. Она была мечтательной, доброй и мягкой, вечерами часто тосковала по мужчине, который помог ей зачать – чужеземцу, после пары ночей оставившему ее навсегда. Пусть ведьмы и не выходят замуж, не всем такая судьба по душе. Но иначе нельзя: постоянный мужчина отвлекает чувства, ослабляет ведьмины силы. Цветана вечерами тосковала, а днями – лечила хворающих, коих у Стерхов всегда было в достатке, подолгу бродила по кромке отравленного озера. Дикие стерхи давно не прилетали в эти края, не становились черными и мертвыми, коснувшись проклятых вод. Теперь черные птицы оставались только на знаменах рода. Цветана набирала в склянки темную воду, забирала с собой, изучала, пытаясь разгадать секрет, как вернуть воде прозрачность и чистоту. За этим занятием Цветана преображалась: румянились щеки, голубые глаза светились любопытством, искренним увлечением. Годы шли, но она все так же старалась во благо, пусть и безрезультатно. И все таким же интересом светились ее глаза. А когда Лютомир подрос, переступил свой пятнадцатый год, он начал приходить к придворной ведьме, наблюдать за ее занятием. И глаза его так же светились интересом, только смотрел он не на склянки, травы и книги, а на колдующую Цветану.
О, как Ведьма жалела, что не рассказала всего тому, кто приютил ее. Если бы она это сделала, возможно, он не пытался бы найти способ примириться с Лютомиром, а точил бы острый клинок, чтобы вонзить его в гнилое нутро владетеля Стерхов. Но – Ведьма не смогла. У нее не осталось ничего, кроме чувства собственного достоинства. А рассказать о том, что произошло – значило бы сильно его пошатнуть. А теперь Ведьма слышала обрывки разговоров, но не знала всего − к Стерхам едет девушка, чтобы скрепить хрупкий мир. Ведьма не знала, как обстоят дела у Стерхов сейчас, но пять лет назад в этом не было необходимости – род так и не окреп, чтобы с кем-то воевать.
Ведьма пожалела бы несчастную, и дело с концом – она не лезла в жизнь Лебедей, и до их бед и радостей ей не было никакого дела. Ей хотелось, чтобы ей дали жить, спокойно, настолько, насколько можно. Ведьма, когда уничтожила свой опал, встала одной ногой на Ту Сторону. Так и жила – ни жива, ни мертва, но хотя бы свободно. Только один человек на свете заставил бы ее действовать. Тот, кто дал ей эту свободу и кров. Поэтому когда к ней пришло видение, пришлось действовать.
Видение пришло неожиданно, и больно ударило. Ведьма готовила отвар из трав для захворавшей женщины, когда вокруг опустилась тьма. Глаза Ведьмы оставались открыты, но не видели ничего, кроме черноты, будто она внезапно ослепла. Голова закружилась, Ведьма ухватилась за край стола, опрокинула чугунок с зельем. Горячее варево ошпарило ноги. Вместе с болью алыми вспышками пришло видение. Ведьма отошла от стола, слепо шаря руками вокруг себя, вышла на середину избы и легла на пол, на спину. Широко раскрытыми глазами она смотрела на то, что разворачивалось перед ней.
Алые образы на черном фоне. Без теней, не объемные, словно рисунки кровью. Двое путников скачут через лес, мужчина и женщина. Вокруг мужчины пляшут всполохи огня, вокруг его спутницы сверкают молнии. Огонь – сила, молнии – опасность. За спутниками тянется кровавый след, алые капли усеивают дорогу. Впереди, там, куда они держат путь – огромный костер, языки пламени облизывают небо.
Картинка меняется. Ратибор – в видении Ведьма не стыдится называть его имя – мечется по постели. Рядом – красивая женщина, утирающая пот с его лба. Вокруг Ратибора грозовое облако, молнии бьют в мужчину, в голову, в грудь, в шею. Не просто опасность – смертельная опасность.
Ведьма очнулась с именем мужчины на устах.
− Рати… − она зажала себе рот ладонями.
Она боялась даже мысленно называть это имя, чтобы те, кто терзает ее душу, твари с Той Стороны, не учуяли и не пришли за ним.
Это было глупо. Как и ее влюбленность, детская, щенячья – какая угодно, но в любом случае не то чувство, которое должна испытывать взрослая женщина. Тем более Ведьма.
В такие моменты она вспоминала Цветану, витавшую по вечерам в наивных мечтаниях о чужеземце, подарившем Ведьме жизнь, смуглую кожу и раскосые глаза. Ведьма не хотела быть похожей на мать. Она слишком хорошо помнила, чем заканчиваются доброта, наивность и глупые мечты. Но сердцу не прикажешь, оно заходится стуком, тянется к мужчине, и плевать ему на то, как это глупо и бестолково.
Ведьма, пошатываясь, поднялась с пола. Оглядела ошпаренные ноги – к счастью, зелье в чугунке не успело закипеть, и ожоги были не страшные, пусть и болезненные. Морщась, нанесла целебную мазь на покрасневшие ступни и лодыжки. И принялась думать, как спасти возлюбленного.
Сейчас, пробираясь сквозь Лютый лес, Ведьма кляла себя за неосмотрительность. Чего стоило начать с разговора? Рассказать, что Лютомир сделал с матерью. Что пытался сделать с ней. Клятая гордость – вот что помешало. Из-за гордости, скорее всего, все стало только хуже. И кто знает, сколько горя и страданий еще будет впереди. Однако Ведьма пойдет до конца, чего бы это ни стоило. Ей и другим.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Златка встала до рассвета, умылась прохладной водой из деревянной кадушки, взглянула в зеркало. Тугие косы не расплелись, даже не растрепались – Белослава хорошо потрудилась. Можно было одеваться, заканчивать сборы и отправляться в путь.
Златке было боязно и неприятно. Нет, не замужества она боялась – хотя брачная ночь ее пугала, достаточно наслушалась от девушек про кровь, боль и прочие ужасы плотской любви. Златка была готова пожертвовать своим телом ради процветания рода. Ради того, чтобы не было войны. Война – это ужас, кровь и боль, гораздо худшая, чем та ночь, в которую становятся женщиной.
Боялась она другого. Сестра была убедительна – о умная, сильная и сообразительная Белослава. Златка с детства восхищалась сестрой, мечтала вырасти и стать такой же. Мудрой. Уверенной. Но сейчас мрачные, тяжелые сомнения терзали душу Златки. Впрочем, о чем сомневаться? Все решено. Златка упрямо сжала губы и принялась за последние приготовления. Увязав последнее, отправилась к терему владетелей.
Там творилась суматоха. Ратибор так и не пришел в себя, хоть больше и не буйствовал. Всю ночь метался в горячке, опоенный успокоительными отварами. По залу беспокойно сновали женщины, кто с тряпками, кто с травами и пузырьками, дверь в опочивальню сторожили двое из дружины.
К Златке вышла Белослава, рассказала, как обстоят дела, дала последние напутствия и наскоро простилась. Выглядела владетельница лихорадочно, будто и сама подхватила горячку: глаза блестели, щеки покрылись пятнами нездорового румянца.
− Цветочек, ты у меня умница. На тебя вся надежда, ничего не бойся и иди до конца. Помни: моя жизнь в твоих руках и судьба рода – тоже.
Белослава поцеловала сестру в лоб и вернулась в опочивальню.
На выходе из избы Златку уже поджидал Горисвет. К нему вернулся его обычный мрачный вид. Одет он был в ладно сшитый дорожный плащ, за спиной висела увесистая котомка, а под уздцы он держал гнедого коня и пегую молодую кобылу.
− Утро д-доброе, Златка. Готова? Верхом доводилось ездить?
− Бывало.
− Хорошо. Молния – кобыла смирная, н-неудачно ее назвали.
− Ладно. Нам нужно вернуться к моей избе, забрать вещи и сундучок с приданым, и можно трогаться.
Дошли в молчании. Златка исподтишка разглядывала спутника. Он шел по ее правую руку, и было хорошо видно его изъяны – рубцы от ожогов виднелись из-под ворота грубой рубахи, переходили на шею и нижнюю часть лица, доходя до щеки. Шрамы были глубокие и, несмотря на то что лет прошло уже немало, выглядели устрашающе.
В своей маленькой избенке Златка накинула дорожный плащ, котомку за спину, сундучок с приданым Горисвет приладил на спину лошади, закрепил.
− Д-добрый конь, − Горисвет похлопал гнедого по мощной шее, − кличут Верным, и правда, ни разу не подвел.
Повисло неловкое молчание. Горисвет явно не знал, что еще сказать, стушевался и сделался на вид еще более суровым. Златка вздохнула. Робкая надежда на то, что и без того нелегкий путь скрасят интересные разговоры, таяла.
− Ну… пора? Ты знаешь дорогу через Лютый лес?
− Да. Дорогу знаю, п-поедем по основному тракту. Оглянуться не успеешь – и уже у жениха! – Горисвет осекся, возникшая было улыбка померкла. – Ладно. И п-правда пора, дай подсоблю. – Он помог Златке оседлать Молнию.
Они тронулись в путь. Провожать их никто не вышел – народ, растерянный и подавленный странной болезнью владетеля, либо сидел по домам, либо помогал Белославе, либо чесал языками попусту. Те, кто вчера пил за удачу и здоровье путников, сегодня будто забыли про них. Словно выходка Ратибора разрушила надежду на хороший исход.
Стоял июль, ранее утро пока дарило прохладу, но все указывало на то, что день будет жарким. «Впрочем, в лесу-то зной нам не страшен», − размышляла Златка, «Другое дело, что там может оказаться что-то похуже». Бывать в Лютом лесу ей не доводилось. В лес, населенный волколаками, болотницами, кикиморами – кто знает, кем еще? – лишний раз не совались. Охотники добывали зверье на окраинах, стараясь избегать глуши, да редкие торговцы и путешественники сновали по тракту. Торговцы часто просили помощи у дружины − сопровождения, за умеренную плату, так что для Горисвета лес не был тайной за семью печатями, как для Златки.
Лошади шли быстрым шагом, седоки молчали, думая о своем. Вот уже осталась позади родовая община, начались посевные поля. Путники выехали на тракт, и вдали показался лес.
Лютый лес даже издалека внушал смутную тревогу. Лесной массив, густой, окутанный синеватым сиянием. Заезжие торговцы рассказывали Лебедям про другие места, те, где в лес можно было ходить безбоязненно. В тех краях леса начинались с опушки, и дремучая пуща начиналась лишь в самой глубине, куда человек и не сунется. Лютый лес был не таким. Здесь деревья стояли плотной стеной, а меж ними буйно разросся подлесок. Колючие кустарники, длинные гибкие ветви, занавеси из плюща, трухлявые пни и коварные кочки – нагромождение зелени, через которую нельзя было пробраться. Если сам лес того не захочет, конечно. Златка поежилась, втянула голову в плечи. Горисвет заметил, улыбнулся, пытаясь подбодрить.
− Не бойся, Златка, в лесу не так страшно, как малюют. Если не съезжать с т-тракта – все пройдет гладко, доедем быстро. А съезжать н-нам и не придется, тракт прямиком к Стерхам выведет.
− А если волколаки вылезут?
− Волколаки живут в дебрях, в своих п-поселениях. После войны им с людьми ссориться охоты нет.
− А у Стерхов ты бывал?
− До общины не доезжал. Т-торговцев, бывало, провожали до их края леса. Но дальше не ехали – озеро там, Окаянное…
− Ядовитое?
− Так говорят, − Горисвет искоса взглянул на Златку, − но сам не видал. Может, все не так п-плохо. Народ же там живет, Лютомир, опять же. Г-говорят, здоров, как бык.
− Хорошо, если так, − Златка отвела глаза, покраснев.
Подъехали к кромке леса. Тракт врезался в лесной массив, как плуг – в пашню. Прямой путь, без ответвлений. По краям дороги лес вставал стеной, дикий, непроходимый. Земля дышала испарениями, они курились вдоль тракта, замутняя подлесок.
− Как же охотники ходят сюда? Кроме тракта и дороги нет…
− Ходят только знающие, да по к-краешку. Что бы ни случилось – не съезжай с тракта, Златка. Лютый лес – не просто деревья и кусты. Здесь издревле живет к-колдовство, такое, что навредить может. Лютый лес не жалует людей.
Путники въехали под густые кроны. Сразу стало прохладнее, солнечный свет с трудом проникал сквозь листву – лес нависал над трактом, почти образуя арку. Синеватый дымок, чудной, будто живой, потянулся от подлеска к людям. Лошади фыркали, поводя ушами, тревожась, но шли покорно. Горисвет ехал вперед уверенно, без страха, и Златка немного успокоилась.
Прошло минут десять, и Златка заметила, что тракт не такой прямой, как показалось вначале – тут и там от него уходили вглубь леса узкие тропы, да только странно как-то: вот вьется тропинка, а стоит проехать, оглянуться – а ее и след простыл, снова сплошной лес стоит да туман стелется. Златка сама не заметила, как стала придерживать лошадь, чтобы разглядеть это чудо получше.
− Златка! Не задерживайся да по сторонам много не г-гляди! Говорю же – лес шутки шутит! – голос Горисвета долетал будто издали, и Златка с удивлением заметила, что сильно отстала. Пришпорила Молнию, догоняя.
− По этим тропинкам ходят охотники?
− Они свое дело знают и обереги носят, на п-правильный путь заговоренные. А тебя лес с т-толку собьет – оглянуться не успеешь! Держись рядом.
Златка опустила голову, стараясь не смотреть по сторонам. Разглядывала серую гриву Молнии, пока не поняла, что начинает клевать носом. Лесные испарения туманили голову, заставляли голову клониться на грудь.
− Это что еще за новости! – удивленный возглас Горисвета вернул ее в реальность.
Златка подняла глаза и обомлела: на земле впереди, на ветвях деревьев по сторонам тракта, сидело множество черных воронов. Горисвет придержал коня, ухватился рукой за ножны на поясе.
Вороны сидели недвижимо, буравя путников черными бусинами глаз. Крупные, чуть ли не с кошку. Таких птиц Златка в жизни не видывала.
− П-придержи Молнию, стойте смирно, − Горисвет, не оборачиваясь, протянул в их сторону раскрытую ладонь в предупреждающем жесте. Проехал немного вперед. Вороны не шевелились, застыв на месте: можно было бы подумать, что это – чучела, если бы они изредка не моргали.
− Что за отродья? – Горисвет медленно вытянул меч из ножен. − А ну, к-кыш! Кыш!
И тут все произошло быстро, словно он произнес заклинание. Вороны разом взвились в воздух, неистово хлопая крыльями. Ринулись на путников, истошно каркая. Златка закричала, Верный рвался на дыбы, но Горисвет удержал его, дергая уздечку. Взмахнул мечом, лезвие, которое должно было разрубить ближайшего ворона пополам, прошло сквозь него. Ни крови, ни кишок – ворон обернулся черным дымом, растаял в воздухе.
− Златка, это морок! Не б-бойся! − Горисвет, размахивая мечом, поразил еще две цели, остальные птицы мельтешили перед ним, закрывая обзор, но не причиняя вреда. – Златка! − Горисвет обернулся и успел увидеть круп Молнии, исчезающий в дебрях. Перепуганная Златка направила лошадь по одной из исчезающих тропинок.
− Холера! – Горисвет развернул коня и ринулся следом, почти вслепую прорываясь через пелену призрачных крыльев. Он размахивал мечом, как придется, и чувствовал себя сущим дураком.
Но успел вовремя. Стоило ему свернуть с тракта и проехать шагов двадцать, как, обернувшись, дорогу он уже не увидел. Лес сомкнулся, скрыв начало тропы. Вороны исчезли, словно их и не было.
− Тьфу ты, п-пропасть…
Он пришпорил Верного, надеясь как можно скорее догнать Златку. Узкая тропинка вилась вглубь леса, неустанно сворачивая. По обеим сторонам высились стволы деревьев, вековые и молодняк, покрытые мхом, паутиной, густой подлесок исходил испарениями, синеватый туман здесь был более плотным, как дым. Горисвет гнал коня вперед, молясь всем богам, чтобы не опоздать.
Деревья расступились, являя взгляду берег заболоченного лесного озерца. У самой воды, спешившись, стояла Златка, держа Молнию под уздцы и зачарованно глядя вперед. Над гладкой поверхностью воды стелился туман, как и в подлеске. Было тихо: ни всплеска, ни звона насекомых, ни крика птицы. Будто нарисованная картинка, а не явь. Обманка, силок. Горисвет спешился, медленно направился к Златке, оставив Верного позади. Окликать Златку не хотелось – казалось неправильным нарушать эту тишину, покой. Лучше просто двигаться вперед, к манящим водам… Горисвет приблизился к краю, встал рядом с девушкой. И тут увидел, на что она смотрит.
Посреди озерца, по пояс в воде, стояла девушка. Длинные русые волосы, нагая грудь. Мокрые пряди липли к щекам, полностью закрывали лицо с одной стороны, так, что был виден только левый глаз – огромный, иссиня-черный, в обрамлении густых ресниц. Капли воды стекали по шее, по груди, задерживались на сосках и беззвучно падали в воду. Пухлые губы, синюшного цвета, но все равно неумолимо притягательные, изогнулись в манящей улыбке. Девушка протягивала руки навстречу путникам, приглашая к объятиям.
− Она так прекрасна… − Горисвет вздрогнул, услышав сбоку шепот Златки, − и так одинока… Поможем ей, Горисвет…
Златка сделала пару шагов вперед, сапожки почти коснулись воды. Нетерпеливо дернула поводья, и Молния смирно пошла следом. Лошадь тоже казалась зачарованной – не моргая, уставилась вперед, выпуклые темные глаза выражали тупую покорность.
Горисвет и сам чувствовал себя одурманенным. Неестественная тишина давила, зеркальная гладь озера отражала небо, кроны деревьев… Златку и Молнию… Но не отражала прекрасную девушку, которая неведомым образом оказалась гораздо ближе к берегу. И так же – по пояс в воде, хотя озеро на середине всяко было гораздо глубже.
− Что за…
В этот момент передние копыта Молнии оказались в воде. И оцепенение спало, разом со всего вокруг. Девушка ощерилась, вцепилась в поводья и потянула лошадь на глубину. Златку потащило следом, Горисвет едва успел схватить ее за капюшон дорожного плаща и изо всех сил дернуть назад. Златка упала на спину, выпустив поводья.
Незнакомка из озера менялась на глазах. Кожа посерела, рот сделался жабьим, растянулся от уха до уха, зубы вытянулись тонкими иглами. Раздался плеск, и на поверхность вспыли еще четыре чудища – перепончатые лапы с загнутыми когтями, гниющие морды. Волосы первого существа съехали, открыв правую половину лица – вместо глаза зияла дыра, наполненная влажным месивом из личинок и лягушачьей икры. Твари вцепились в Молнию, утягивая лошадь в воду, раздирая ее кривыми когтями. Молния истошно ржала и билась, взбивая кровавую пену. Первое существо отпустило поводья и вгрызлось в лошадиную шею. Другие вспороли брюхо, вытягивали сизые кишки. Сундучок со Златкиным приданым глухо булькнул, свалившись в воду. Туда же полетел и остальной скарб.
Златка сидела на земле, прижав кулачки ко рту, глаза лезли из орбит. Горисвет схватил ее под мышки, поставил на ноги, потянул за собой.
− Быстрее, ходу!
Горисвет помог Златке оседлать Верного, сам сел спереди. Помчались рысью прочь – по единственной тропинке, которую открыл им лес. Златка обхватила Горисвета за пояс, уткнулась лицом в спину. Плеск озера остался далеко позади, и Горисвет пустил Верного шагом.
− Нужно остановиться на п-привал.
− Нам ведь нужно вернуться на тракт? – Златка говорила сдавленно, так и не оторвавшись от спины Горисвета.
− Нужно. Только мы заблудились, Златка. Я же не п-просто так говорил, что с тракта съезжать нельзя. Теперь лес может водить нас кругами столько, сколько ему вздумается.
Сзади послышались всхлипывания. Горисвет остановил коня, спешился, спустил Златку на землю. Она плакала, терла глаза кулаками, как ребенок.
− Я такая глупая… Из-за меня все!
− Ну, ну, будет. Ты испугалась, бывает. У всех б-бывает, − горько сказал Горисвет, − найдем место для привала, и я расскажу тебе историю. Только не п-плачь. А тут и я сплоховал, не сообразил сразу, что да как. Но то – мавки были, они любого очаруют, с т-толку собьют.
− Мавки?
− Да, л-лесные отродья. Говорят, это утопленницы, к-которые ушли из общины в л-лес, с горя. Или ненароком заблудились, к-как мы. И лес прибрал их к себе.
Пошли своим ходом, ведя Верного за собой.
Вышли на широкую поляну. С одной стороны высился клен – огромный, не обхватишь, с красными, не по сезону, листьями. Златка перестала плакать и изумленно уставилась на дерево.
− Горисвет, что это? Красиво как…
− Красиво, да только п-под этим кленом ночевать я бы не стал. – Горисвет кивком указал на подножие дерева.
Златка присмотрелась и ахнула: землю усыпали мелкие косточки. Путники пошли мимо, и клен зашелестел листьями, хотя ветра не было. Златка подняла голову, разглядывая крону… Красные листья на поверку оказались плоскими существами со злобными глазками и мелкими острыми зубками. Сердитые буркала следили за людьми, тельца вытягивались, желая ухватить. Златку передернуло, и она ускорила шаг.
Шли долго, сначала пешком, потом верхом на Верном. Тропинка петляла, изгибалась, порой замыкаясь в круг. Лес не выпускал добычу из цепких ветвей-лап.
Начинало смеркаться – лучи солнца, и без того с трудом проникающие сквозь густые кроны, совсем потускнели, истончились. Лесной полумрак грозил переродиться в настоящую темень.
На привал остановились на небольшой полянке. Деревья вокруг выглядели обычными, безопасными. Набрали хвороста, Горисвет разжег костер. Достал из котомки бурдюк с водой и сушеное мясо, протянул Златке.
− Надеюсь, долго б-бродить не придется. Снеди мало.
Златка опять начала всхлипывать.
− Если бы я не испугалась и не свернула с дороги…
− Ну, хватит. − Горисвет пересел к девушке, неловко обнял одной рукой. Златка уткнулась ему в грудь, заплакала пуще прежнего.
− Слушай, − Горисвет старался не глядеть на девушку и не обращать внимание, как быстро застучало его сердце. Не привык он, чтобы прижималось к нему женское тело. В общине были девки, которые дарили внимание любому, кто заплатит. Но ведь это – другое, не в счет. – Ты ведь знаешь мою историю, все знают. Про п-пожар.
Златка замерла, прислушиваясь. Рыдания утихли.
− Так вот, я т-тогда мог брата-то спасти. Родителей бы не вытянул, не п-по силам, а брата – мог. Да испугался с-страшно, п-пекло вокруг, огонь, брат п-под стол залез, кричит, а на столе с-скатерть уж занялась. Родители в дыму мечутся, ничего с-спросонок не соображают. Я сунулся к столу, да шею огонь лизнул, з-загорелась рубаха. Я и б-бросил брата, к окну метнулся. Так и с-сгорели все. – Горисвет помолчал. – С тех пор з-зарекся – ничего не б-бояться, что бы не случилось. В дружину специально п-пошел. Но то – я. Испуг-то он т-такой, на каждого может напасть, не убережешься. Не п-плачь, Златка, как-нибудь выкарабкаемся.
Златка слушала, уткнувшись ему в грудь. Всхлипы утихли. Так и сидели, пока на Лютый лес наползала ночь.
***
Ведьма проснулась под деревом, в шалаше из густых еловых ветвей, склонившихся к земле. Она заползла в него, обессиленная, и заснула мертвым сном. Морок забрал много сил, и это при том, что вороны были лишь иллюзией, которая толком не могла навредить. Никуда не годное колдовство. Однако частично они помогли – путники не вернулись в общину, как она рассчитывала, но заплутали в лесу. И теперь их шансы выбраться и продолжить путь – один к одному: либо выберутся, либо нет.
Ведьма не могла рисковать. Она будет следить за ними.
Проснулась она от кошмара, который давненько ее не тревожил. Ей снилась мать.
Цветана с дочерью жили в отдельной избе, но много времени проводили в высоком тереме владетелей Стерхов. Его башня была предназначена для приближенных к владетелям ведьм и оборудована всем необходимым. Когда древние Стерхи изучали некромантию, они спускались в подвалы, поближе к земле. Но в остальных случаях творили чары наверху.