Кровные узы. Дилогия «Тень Павионик»

Когда тревоги матери поутихли, она сообщила, что у Адель есть брат, но он очень болен. Она пришла в восторг и изъявила желание увидеть его, но ей тут же отказали, пообещав встречу, когда он выздоровеет, а случится это, если она будет давать свою «волшебную» кровь.

В доме не было его фотографий, а мама все время повторяла, что о нем нельзя никому говорить. Кровь брала Алекси́н нечасто, но каждый раз выглядела виноватой за то, что причиняет боль дочери, а потом давала ей сладость или стакан подслащенной воды и обещала, что они скоро увидятся с братом и что ее кровь помогает ему. Аделаи́да была рада хотя бы и этому.

Место, где она провела свои первые годы, носило красивое название – улица Рос. Вот только занимали ее не пышные деревья или цветочные клумбы, а четырехэтажные кирпичные дома, стоящие вплотную друг к другу, с множеством квартир, сдаваемых малообеспеченным, где новоселы получали вместе с платой за квартиру крыс и сырость в придачу.

Адель запомнила тесноту, в которой приходилось ютиться им с матерью, узкую винтовую лестницу, запах выпечки и постоянные голоса соседей – то в коридоре, то на улице, то за стеной, а также доброту этих людей.

Семья, состоящая из матери и дочери, была небогата. Отца девочка не знала, а мать о нем молчала. Алекси́н задерживалась допоздна в клинике, где работала медсестрой, и часто приходила настолько уставшей, что садилась в коридоре, чтобы снять ботинки, и засыпала. Аделаи́да не жаловалась. Весь день она проводила в школе с остальными детьми со двора, играла на улице под присмотром соседей.

Тяжелая ли работа или нищета привели к тому, что Алекси́н заболела? Следующие месяцы рыжеволосая соседка Лена, ухаживавшая за больной, и врач не пускали девочку в комнату к матери. Адель пыталась заглянуть хотя бы в щель, но видела только неясную фигуру в полумраке, лежащую на кровати.

В середине первого месяца осени 1990 года ночью девочку разбудила домработница и, сонную, отнесла в комнату Алекси́н. Она помнила теплые, слабые объятия мамы, ее шепот: «Милая, позаботься о своем брате. Обещаешь?» Адель кивала сквозь сон, чувствуя, как гладят по волосам, а наутро она оказалась вновь у себя.

Лена с припухшими от слез глазами кормила девочку завтраком, а та поглядывала в сторону закрытой комнаты. Стоило ей спросить: «Завтракала ли мама?» – как лицо Лены сморщилось от подступающих слез. Она прижала к нему фартук, но не издала ни звука.

Днем пришли соседи и врач и тихо переговаривались в темной прихожей. Адель начала понимать, что случилось неизбежное. О смерти ей рассказал местный священник. Адель пыталась понять детским умом все, что он говорил, и то, что она не раз слышала от мамы, сделав вывод, что теперь той намного лучше.

Она просила Лену позволить взглянуть на Алекси́н в последний раз, боялась, что не узнает ее, когда окажется по ту сторону жизни. Но Лена отговаривала, сказав, что мама не хотела, чтобы дочь видела ее такой. Лена долго искала что-то по ящикам, а затем отдала Адель единственное фото, где Алекси́н была изображена с младенцем на руках.

В день похорон у дома остановился красивый, дорогой автомобиль, в глянцевых серых боках которого отражались кирпичные дома трущоб. Неудивительно, что появление аристократа, шагнувшего на мостовую, вызвало последующие сплетни в округе. В лице его была видна породистость: худой и высокий, с зачесанными назад светло-русыми волосами, в черном костюме-тройке, запавшие щеки гладко выбриты, зеленые глаза смотрят холодно и оценивающе, а в изгибе губ читалась некоторая брезгливость и высокомерие.

Лена встретила его, открыв от удивления рот. Он распахнул дверь в комнату, где лежала усопшая, постоял на пороге, глядя на нее, а затем, почувствовав взгляд, обернулся.

Аделаи́да разглядывала его дорогой костюм и светлые, зачесанные назад волосы. Он заинтересованно и оценивающе оглядел ее внешность, необычные глаза, скромное черное платье.

– Вы приехали поздно, господин. Мама уже в другом мире, – сказала девочка спокойно.

– Да, – только и ответил он, а затем спросил: – Как твое имя?

– Аделаи́да, – отозвалась она.

Он пошевелил губами, повторяя имя, и оглянулся в темноту комнаты.

На городском погосте они стояли вчетвером: ребенок, священник, тихо шмыгающая носом Лена и молчаливый господин, которого все местные окрестили отцом девочки.

Адель плохо запомнила происходящее. Ей казалось, что мама все еще лежит там, в своей комнате, а сюда они пришли без надобности.

Влажная рука горничной, успокаивающий, распевный голос священника и странное выражение лица светловолосого господина – вот и все, что осталось в памяти Адель с того дня.

После похорон все вдруг заспешили. Лена, всегда баловавшая ее объятиями, в этот раз, едва сдерживая рыдания, не посмела проявить ласку к девочке, столкнувшись с взглядом мужчины. Тот молча взял Адель за руку и повел к автомобилю.

Когда Аделаи́да попала в семью Павио́ник на правах дочери, ей только исполнилось десять лет.

Эдуард Павио́ник отцовских чувств к ней не проявлял. Единственный раз она видела глубокие эмоции на его лице – там, на кладбище. В остальном он оказался равнодушным и даже жестоким к окружению.

Его жена, Елизавета Павио́ник из семьи Хавья́р, высокая, слишком худая, но при этом красивая женщина, укладывавшая короткие светлые волосы волной, с первых дней в доме волчицей смотрела на падчерицу. Она так часто поджимала губы при виде нее, что Адель решила, это и есть причина того, что они у нее такие тонкие.

Елизавета страдала резкими перепадами настроения. Она нередко пропадала на званых вечерах, а иногда запиралась в поместье, и тогда ей на глаза было лучше не попадаться.

Аделаи́да до сих пор помнила, как увидела ее впервые в гостиной. В воздухе стоял сильный запах сигаретного дыма, так что девочка с трудом подавила желание расчихаться. Женщина сидела, вальяжно откинувшись на диване, прикрыв глаза, посасывала мундштук длинной трубки. Блестели длинные змеи бус на ее груди и бисер на платье, а в глаза бросался яркий макияж, скрывающий, как оказалось впоследствии, болезненную бледность и красные круги под глазами. Когда кроваво-красные губы женщины приоткрылись, Адель ощутила испуг и скованность:

– Так ты все-таки нашел ребенка этой потаскухи. А где же она сама? – произнесла Елизавета ехидно. – Я знаю, что ты мечтаешь избавиться от меня, но знай, что только я – твоя законная жена, и у нее прав здесь не больше, чем у кухарки!

– То, что делает глава семьи, тебя не должно касаться, – процедил Эдуард. – Как мы и договаривались, она здесь ради донорства крови. Не устраивай истерик.

Женщина отступила, с сигареты на ковер упал пепел.

– И прими, наконец, таблетки, – устало добавил он.

– Конечно, Эдуард, я позабочусь о ней, – услышала Адель насмешливый голос мачехи.

Елизавета небрежно махнула рукой, подзывая девочку. И той показалось, что она подходит к голодному тигру.

Мачеха вынула мундштук с сигаретой изо рта и взяла Адель за подбородок, длинные крашеные ногти впились в кожу. Девочка взглянула в ее темные карие глаза.

– Хм. Вроде бы похожа, – Елизавета глянула для сравнения на лицо мужа. – Что с глазами? Выглядит жутко.

На лице женщины проступила брезгливость, и Аделаи́да потупила взгляд.

Впервые мачеха показала отношение к ней на следующее утро в столовой, когда Адель, пожелав ей доброго утра, не получила ответа, затем за завтраком услышала: «Как можно есть в ее присутствии?» – произнесенное сквозь зубы. Адель решила, что ослышалась, но затем последовал ряд резких замечаний о том, что она сидит и держит ложку как простолюдинка. Отец же, не отрывая взгляда от газеты, сказал жене заняться тогда воспитанием девочки.

Адель растерялась до такой степени, что у нее навернулись слезы. Она отложила приборы и больше не притронулась к еде.

Когда было совсем худо, девочка доставала фото мамы и придумывала воображаемый диалог между ними, рассказывая, что хорошего случилось за день. Жаловаться она себе запрещала, но однажды нарушила это негласное правило, потому что мачеха в тот день впервые заставила ее оголить руки и вытянуть вперед, а затем ударила несколько раз розгами.

Адель не издала ни звука, пребывая в потрясении от происходящего. Руки все еще горели, когда она вернулась в свою комнату. Достав фотографию, она начала просить маму забрать ее с собой. В этот момент в комнату вошла мачеха в сопровождении горничной.

Что ей понадобилось снова, Адель не успела узнать, так как та увидела фотографию. Последующее было как страшный сон. Снимок оказался в цепких пальцах Елизаветы, она швырнула его в огонь камина, залепив пощечину падчерице. Но та едва ли почувствовала удар, бросившись с жалобным криком «Мама!» в огонь. Волосы зашипели от жара, пламя вцепилось в кожу. Горничная закричала, вторя ребенку, подхватив упирающуюся и кричащую девочку. На крик прибежал еще кто-то из прислуги.

Аделаи́да смотрела сквозь марево слез на пепел, оставшийся от фотографии. Она вдруг вспомнила день на кладбище и только теперь поняла, что мамы рядом нет и уже не будет никогда, и зарыдала в голос.

Тот вечер Адель провела, согнувшись перед камином, роняя слезы на листы бумаги и, держа карандаш в перебинтованной руке, пыталась рисовать маму. Она боялась, что забудет ее образ окончательно.

Обгоревшие волосы ей остригли, оставив челку, как сказала мачеха: «Чтобы прикрыть эти жуткие глаза». Ладони пришлось долгое время смазывать густой мазью и стягивать бинтами. Они очень болели и доставляли дискомфорт в повседневности. Таким было первое знакомство с ненавистью мачехи.

По своей детской природе Адель не замечала недостатков и всех прощала, стараясь угодить даже няне, за что снискала расположение большинства прислуги. Однако попытки найти общий язык с отцом и мачехой проваливались.

Мачеха придиралась ко всему, что делала девочка, пуская в ход розги в отсутствие мужа. Но и присутствие отца не приносило ребенку радости: Эдуард требовал безупречного послушания и успехов в учебе, о которых спрашивал куда чаще, чем о здоровье дочери. Впервые в жизни Адель столкнулась с холодной стеной равнодушия, с одной стороны, и откровенной ненавистью – с другой. Она терпеливо сносила это, хотя в первые дни всерьез подумывала о побеге. Жаловаться отцу на мачеху она не решалась.

Со временем Аделаи́да поняла причину ревности Елизаветы: Эдуард, несмотря на внешнюю холодность, относился к дочери с едва уловимой нежностью. Он строго спрашивал уроки, но и иногда поощрял ее. Так, она получила бесценный подарок – тяжелый фотоаппарат с тридцатипятимиллиметровой пленкой. Адель берегла его как зеницу ока: заворачивала в полотенце и постоянно проверяла, на месте ли драгоценный аппарат. Ей нравился мягкий щелчок затвора и тихий стрекот барабана, когда перематывала пленку.

В один из первых дней пребывания Адель в новой семье ее навестил врач – полноватый мужчина с короткой бородкой без усов, в очках, напоминавший добродушного волшебника. Он часто навещал мачеху, страдавшую от мигреней и «истерических припадков», как выражалась кухарка.

К Аделаи́де врач отнесся по-отечески, мягко объяснив, что нужна ее кровь. Восторг девочки обескуражил мужчину.

Мысли о брате не покидали ее все время. Будь она старше, то непременно спросила бы отца, когда начнут помогать брату ее кровью. Она боялась, что Эдуарду не сообщили об этом. Но вот этот день настал.

Она заговорщицки приложила палец к губам, намекая врачу, что умеет хранить секреты и до сих пор никому не рассказала о брате. Это был повод остаться в странной семье еще немного, до того как брат выздоровеет и они смогут сбежать.

Однажды, Адель услышала, как вдова Фусала́ку (ее няня), всплеснув руками, заметила: «Бедное дитя! Кровь-то понемногу берут, да который уж раз? Совсем ее высосет этот вампир досуха!»

Врач тоже был обеспокоен состоянием своей юной пациентки и советовал девочке разнообразнее и больше питаться, пить больше воды и гулять на свежем воздухе. Собирался ли Эдуард проследить за выполнением этих требований для дочери, Аделаи́да так и не узнала. Она сама решила стать здоровой и полезной ради брата, и с тех пор съедала без остатка даже противные вареный лук и морковь. На улице она носилась с таким же энтузиазмом, «собирая свежий воздух», как говорила прислуге, которая не могла понять ее гиперактивности и желания помочь им в самой грязной работе в своем светлом выходном платье.

Только вот спать было все так же затруднительно – тут одного старания оказалось мало. Адель часто снился коридор: он во сне удлинялся и становился бесконечным, и она падала в него; то заканчивался он жуткой пастью чудовища. Что-то темное сочилось из-за двери, текло по шелку обоев и полу к ее комнате. Напрасно Адель пряталась под кровать или в шкаф. Чудовище настигало ее.