По свободной воле

Оба они не знали, с чего начать, но оба хотели сказать что-нибудь.

– Оконфузилась, слишком постаралась – начала Варвара

– Не отчаивайтесь, ведь такое со всеми бывает. Все равно, Вас вернее всего слышно, ну то, что именно вот Вы поете.

– Правда? Вы замечаете? – с улыбкой спросила Варвара.

– Ну да, замечаю. – замешкавшись, и опять начиная краснеть, попытался ответить Алексей.

Они перестали кашлять, им надлежало бы вернуться в храм. Варвара подставила ладошку к небу, подождала чуток и показала Алексею. На маленькой, розовой и почему-то сморщенной ладошке блестели несколько капель дождя.

– Кажется, дождь будет, а я не ожидала.

–Ничего, если Вы дозволите, я Вас провожу, у меня есть зонт – я его взял, почему-то.

–Спасибо, буду благодарна, хоть, может это и неприлично, но мне будет интересно с Вами прогуляться.

Они вернулись в храм, расходиться не стали, и неожиданно для самих себя расположились перед иконой Божией Матери “Неувядаемый цвет”.2

Сами они того не поняли, и грешно сказать, ничего вокруг себя не замечали. Будто пелена стояла перед их глазами, и они думали об одном и том же – о том, как вот все неловко и некрасиво выходит, и как не ко времени они закашлялись. Однако, ход мыслей их был различный.

Если Алексей, продолжая пенять на свою стеснительность и гордыню, был занят еще и ожиданием трелей и рулад в своем животе, поминая недобрым словом все бобовые на свете, то Варвара думала иное. И причиной тому был вчерашний вечер.

В четыре часа дня накануне, она, как обычно, шла от учителя музыки по скверу и, не доходя до улицы Дворянской, как обыкновенно это случалось, встретилась с Алексеем Игумновым. Высокий, особенно, по-юношески стройный в черном подряснике, Алексей, как и прежде, любезно поздоровался с ней и, как и прежде, ярко зарделся. Она ответила ему вроде как дружелюбно, но с оттенком раздражения, поскольку уж который раз ждала, что он изволит еще что-нибудь добавить к своим дежурным словам и стеснению. И, в таком неблагоприятном, с капризом, настроении, поджав пухлую нижнюю губку, удрученная очередным обманом девичьих её надежд, она добрела до Дворянской, почти натолкнувшись на отца. Батюшка Варфоломей стоял столбом и, очевидно, излавливал дочь.

Он приобнял её за плечи и насмешливо, чтобы не придавать лишнего пафоса своим словам, сказал:

– Варя, наблюдаю уж месяц, как вы с Игумновым чирикните друг другу что-то на бегу, а потом испуганно разбегаетесь. Этому юнцу отваги не хватает заговорить, а ты себе такого права сама не даешь. Дай ему повод. Он ждет этого. Юноша он хороший, думаю, даже лучший из всех в семинарии, и хорош собой и умен, и честен, и силен, и наивен. Скоро уж семинарию закончит. Ему поспешить надо, а он, глупыш, боится ко мне подойти. Если он тебе по нраву, так заговори с ним сама, ничего в этом непристойного нет. Вы оба не гордецы, не избалованы, к суровой жизни приучены. Так что если решитесь, то счастливы будете.

– Да ну тебя, батюшка! – только и сказала Варвара, и еще больше опустив голову, чтобы не показать неожиданных слез, торопливо пошла домой.

Дома все время до сна она размышляла над словами отца и вновь и вновь разыгрывала сцены знакомства с юношей. Она заприметила его уже давно, с первого раза он предстал в её воображении как сказочный инок, благородный и бесстрашный. Раз по осени в монастыре на повороте к трапезной, там, где дорога была разбита и не отремонтирована, глубоко, по ось села телега, везшая несколько бочек с соленой рыбой. Остановка телеги той сделала затор по всему монастырю. Мужик суматошно пытался вытянуть ее, погонял лошадь, но в суете быстро это сделать у него не выходило. Всего-то, впрочем, прошло минут несколько. К телеге стали подтягиваться монахи, большинство из них раздумывали, как бы и чем поддеть телегу за ось, и тут уж лошадь сдернула бы воз, как из их числа выделился Алексей, принесший доску. Рукава у него были закатаны до локтя, и белые, не видавшие света, по- мужицки широкие предплечья, с вздутыми венами, более всего бросились в глаза Варваре. Алексей один, взявшись за колесо, поднял край телеги, подтолкнул как жонглер, под него доску, опустил, выдохнул, выказав физическое напряжение, и сказал мужику – «трогай помаленьку». Телега выехала. Братья дружно рассмеялись, стали хлопать Алексея, и кто-то из них в шутку сказал: «Пересвет3, ни дать ни взять, Пересвет».

Так он почему-то и застрял в голове Варвары как Пересвет. Она уж фантазировала, и так, и эдак, представляя свой возможный разговор с Алексеем. В уме разыгрывала сценку, как вот они идут, навстречу друг другу по скверу, она подходит к нему, и, выставляя зонтик, спрашивает:

– А не находите ли Вы, что я похожа на Челубея4? И не готовы ли Вы подставить мне под удар свое сердце?

Или, вот так, как-то иначе, фантазировала Варя: она спрячется за углом Хлоповского дома, подождет, когда он выйдет на сквер, да будет гулять, а она будет следить за ним и когда он в лавку войдет, и когда выйдет, и когда будет прогуливаться, делая вид, что читает, а сам посматривать на Занозку (маленькую улицу, которая выходила к скверу параллельно Дворянской), она все будет незаметно следить. И, вот уж когда сколько-нибудь времени пройдет, выйдут ее подружки, а ее не будет. Он тогда расстроится и пойдет восвояси, а она догонит его, подкрадется сзади и неожиданно спросит:

– А отчего это у Пересвета такое плохое настроение?

Потом она зло смеялась над этими фантазиями и находила все это глупым. Однако, мысли о желанном близком знакомстве с Алексеем не исчезали, а только усиливались. И в этот вечер она честно сказала себе, что думала о юноше ежедневно, даже в дни экзаменов и даже когда болела инфлюенцией- всегда думала. Он не раз снился ей, но почему-то всегда один, в черной рясе, простоволосый и смотрящий на какой-то холм, покрытый рыжеющей травой.

Сегодня в церкви на хорале на «прииде и поселися в нас» она это ярко вспомнила и поперхнулась неожиданно и сильно настолько, что ее стал буквально разрывать кашель. Теперь, стоя у иконы рядом с Алексеем, она был занята мыслью, как их общение продолжится, и что делать, если не будет дождя. Она смогла признаться себе в том, что ей важно продолжить с ним знакомство, что он как минимум, ей интересен. Так что службу они, к стыду своему не слушали, едва дотерпели до ее окончания и в числе первых заторопились к выходу. На улице, о счастье! Лил дождь. Алексей распахнул свой большой черный зонт и прикрыл им Варвару, однако дождь был силен и кос, оттого Алексей стал мокнуть, и Варвара, видя это, прижалась к нему, ощутив его сильную руку и крепкое жилистое тело, с ходящими под подрясником мышцами.