Вселенная Дайла: «Сердце Мёртвой Матери»

«Вселенная Дайло» — это серия коротких историй в жанре тёмного фэнтези / хоррора. Каждая история — новая вселенная. Новые правила. Новая смерть. Новая жизнь.

ПРОЛОГ. Колыбельная для мёртвых

Чёрная земля. Небо цвета старой крови. Ветер несёт запах гвоздики и разложения — сладкий, тяжёлый, как предсмертный вздох.

Дайлу семь лет. Он сидит на коленях матери, прижавшись щекой к её тёплому животу. Она гладит его по волосам и поёт. Голос у неё низкий, с трещиной — как у старой виолончели, которую никто не настраивал. В комнате горят три свечи. Отец чинит сбрую у окна, щурится, иногда напевает вместе с ней.

— Мам, а почему люди умирают? — спрашивает Дайл.

Мать замолкает. Её рука замирает на его затылке. Отец поднимает голову. Тишина такая густая, что можно порезаться.

— Откуда такой вопрос? — тихо спрашивает мать.

— Дедушка умер. Я видел. Его положили в яму и засыпали землёй. Он спит там?

Отец откладывает сбрую. Подходит к ним. Садится на пол рядом с креслом матери, кладёт тяжёлую руку на колено Дайлу.

— Потому что мир голоден, сынок, — говорит отец. Голос у него низкий, рокочущий, как камни в бочке. — Он ест нас по кусочку. Сначала стариков. Потом больных. А потом…

— Довольно, — обрывает мать. — Ему семь.

— Ему пора знать. Я в семь уже забивал колья для ограды. Он не ребёнок.

— Он мой ребёнок. И я не хочу, чтобы он засыпал с этими мыслями.

Мать прижимает Дайла крепче. Он чувствует, как бьётся её сердце — слишком быстро, слишком громко. Как будто оно боится собственного ритма. Как будто знает что-то, чего не знают они.

— Никто не умирает просто так, — шепчет она ему в макушку. Губы её щекочут волосы. — Если очень любить, можно вернуть.

— Правда?

— Правда. Но цена… — она не договаривает.

Отец смотрит на неё. В его взгляде что-то мелькает — страх? гнев? отчаяние? Он открывает рот, чтобы сказать что-то, но не говорит. Отворачивается к окну. За окном — ночь. В ту ночь никто не спал. Дайл запомнил, как мать плакала, когда думала, что он уснул. Он не спал. Он слушал. И запомнил.

Тринадцать лет спустя Дайл вспомнит эти слова. И проклянёт их.

ГЛАВА 1. Чёрный лишай на губах отца

Дайлу 19 лет. Дом на окраине деревни Тисовая Падь.

Болезнь пришла с первым снегом.

Сначала у младшей сестры Миры пошли пятна по шее — чёрные, с серебристой каймой, похожие на заплесневелые лепестки. Деревенская знахарка — старая кривая бабка Орина, от которой пахло мятой и смертью — посмотрела на пятна, побледнела и перекрестилась старым жестом, о котором никто уже не помнил.

— Чёрный лишай, — сказала она. И добавила тихо, чтобы не слышала Мира: — Молитесь.

Дайл не понял тогда, почему у бабки Орины дрожали руки. Он думал: лишай — это просто сыпь. Пройдёт. Дед умер от старости, а не от сыпи.

Через три дня Мира перестала узнавать Дайла.

Она сидела на кровати, поджав колени к подбородку, и смотрела на стену. Пятна поднялись до подбородка, расползлись по щекам. Кожа вокруг них стала серой, как зола.

— Мира? — позвал он.

Никакого ответа.

— Мира, это я. Дайл. Твой брат.

Она повернула голову. Медленно, как заводная кукла. Глаза её были открыты, зрачки расширены. Она смотрела на него, но не видела. Она смотрела сквозь него, в какую-то точку за спиной, в пустоту, которая была только у неё внутри.

— Мира, пожалуйста. Скажи что-нибудь.

Она улыбнулась.

Не той улыбкой, что раньше — весёлой, с ямочками на щеках и прищуром, когда она просила покатать её на лошади. Другой улыбкой. Пустой. Той, что появляется на лицах мёртвых рыб на прилавке.

— Да, — сказала она.

Одно слово. Тихая, спокойная, как будто это был самый естественный ответ в мире.

— Что «да»?

— Да, — повторила она.

И больше ничего.

Потом заболела мать.

Дайл заметил это утром, когда она подавала завтрак. Её руки дрожали. На правом запястье чернело пятно — маленькое, с монетку, но уже с серебристой каймой.

— Мам, — сказал Дайл. — У тебя на руке.

Она посмотрела на пятно. Долго. Потом накрыла его рукавом и улыбнулась.

— Ничего. Просто ушиб.

— Это не ушиб. Я видел такие у Миры.

— Я сказала — ничего. Ешь.

Она ещё пыталась готовить, убирать, стирать. Но однажды Дайл нашёл её на кухне: она стояла посреди комнаты и смотрела на разбитый горшок. Осколки разлетелись по всему полу, похлёбка застывала лужицами. Мать не шевелилась.

— Мам? Ты в порядке?

Она медленно повернулась. Улыбнулась. Той же улыбкой.

— Да, — сказала она.

Дайл отшатнулся. Он хотел закричать, но горло сжалось. Он выбежал во двор, упал на колени в снег, его вырвало. Он сидел в снегу и смотрел на свои руки. На пальцах не было пятен. Пока не было.

Отец продержался дольше всех.

Он не спал по ночам. Запирался в сарае и что-то строгал — доски, палки, бессмысленные обрубки. Дайл слышал, как нож скребёт по дереву, слышал тяжёлые вздохи, иногда — смех. Но не тот смех, что раньше, когда они сидели у камина и отец травил байки о войне. Другой смех. Сухой. Пустой.

На пятый день Дайл не выдержал. Он вошёл в сарай.

Внутри пахло сырым деревом и чем-то сладковатым — тем самым запахом, который Дайл потом будет узнавать за версту. Запах Чёрного лишая.

Отец сидел на полу. Перед ним на верстаке лежала кукла — грубо вырезанная, с длинным туловищем и короткими ногами. Без лица.

— Пап, — сказал Дайл. — Нам нужно уходить. Сжечь дом. Болезнь в воздухе. Мы не можем здесь оставаться.

Отец поднял голову. Губы его были чёрными, потрескавшимися, как старая земля в засуху. Глаза смотрели, но не видели.

— Папа, ты меня слышишь?

Отец протянул куклу.

— Держи, — сказал он.

Дайл взял. Дерево было тёплым. Почти живым, как будто внутри что-то билось. Пульсировало.

— Что это?

— Лицо сделаешь сам, — сказал отец. — У меня не получилось.

Он улыбнулся. Той улыбкой.

Дайл выбежал из сарая. Кукла жгла руки, но он не мог её выбросить. Не мог. Она пахла отцом. И матерью. И Мирой. Она пахла домом.

Этой же ночью Дайл проснулся от тишины.

Он привык к звукам дома — скрип половиц, дыхание матери, Мирины стоны, когда ей снились плохие сны. Теперь не было ничего. Только его собственное дыхание и стук сердца.

Он встал. Босиком прошёл по холодным доскам в комнату матери.

Она лежала с открытыми глазами. Улыбалась потолку. Зрачки закатились, видны были только белки. Чёрные пятна покрывали лицо, руки, шею, уходили под одеяло.

— Мама?

— Да, — сказала она.

Дайл попятился. Задел плечом косяк. Побежал к Мире.

Мира сидела на кровати, привалившись к стене. Глаза открыты. Улыбка. Чёрные губы.

— Мира?

— Да.

Отец стоял в дверях их комнаты, привалившись к косяку. В руке он всё ещё сжимал нож — тот самый, которым вырезал куклу. Из пальцев капала кровь. Он не чувствовал.

— Да, — сказал отец.

Все трое одновременно. Одним ртом. Одним голосом. Мёртвым. Пустым.

— Нет, — прошептал Дайл. — Нет, пожалуйста. Скажите что-нибудь. Что угодно.

Они сказали. Громче. Дружнее.

— Да.

Кукла в его руке дёрнулась. Дайл выбежал в ночь.

Снег падал хлопьями, крупными и мокрыми. Дайл бежал, не разбирая дороги, падал, вставал, снова бежал. Потом остановился. Обернулся.

Дом стоял чёрным на фоне серого неба. Но небо было не серым от туч — оно было серым от дыма. Дым шёл из трубы. Хотя огня никто не зажигал.

Он не вернулся. Позже, спустя много лет, Дайл узнал правду: Чёрный лишай не убивает мгновенно. Он съедает сознание по кусочкам — сначала память, потом волю, потом личность. А тело остаётся. Живое. Дышащее. Улыбающееся.

Семья Дайла была жива. Дайл не знал тогда: кукла, которую дал отец, была не просто игрушкой. В ней жила частица того, что осталось от них. Плёнка воспоминаний. Последний крик.

ГЛАВА 2. Три года пепла

Три года спустя. Город Висельных Огней.

Дайл стал тенью. Он работал на бойнях — сдирал шкуры с коров, пока кровь не застывала под ногтями и не отмывалась только заскорузлой щёткой. Он чистил нужники богатых кварталов — те, где пахло духами и рвотой одновременно. Он воровал объедки у торговых палаток и спал под мостом вместе с крысами.

Кукла всё это время лежала в мешке за пазухой, прижатая к сердцу. Иногда — раз в месяц, раз в неделю — Дайлу казалось, что она чуть теплее человеческой кожи. Тогда он доставал её, смотрел на пустое лицо и не мог вспомнить, как выглядели мать, отец, Мира. Их черты стирались, как старая краска под дождём.

Оставалась только улыбка. Пустая. Страшная.

В городе говорили о Чёрном лишае. Болезнь расползалась, как масло по воде — медленно, неумолимо, красивыми чёрными разводами. Уже три деревни стёрты с карты. Уже храмы полны улыбающихся пустых людей, которых держат за запертыми дверями, потому что убить их никто не решается — они же живы. Они дышат. Они улыбаются.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.