Жемчуг перед свиньями

Четверг, 24 октября 1929 года

– Стой, папа, стой! – завопил Ромуальд и, вытянув руки, бросился к королю спичек двухразового использования.

Но было уже слишком поздно. Крупный промышленник Иоахим Мюзарден де Фальгонкуль, десятью годами ранее покинувший Францию и составивший себе состояние в Америке, уже перешагнул оконное ограждение в номере, взятом им поутру на восьмом этаже гостиницы «Уолдорф Астория». Ручонки мальчишки – а Ромуальду было тогда всего четыре года – не в силах были удержать известного финансиста за полы приличествовавшего ему редингтона, и знаменитый Мюзарден провалился в пустоту. Покружившись в воздухе, тело шлепнулось на тротуар: череп треснул словно переспелый плод, а раздутый живот любителя пива лопнул, кишки вывалились наружу и свернулись на асфальте наподобие связки сосисок на витрине колбасной лавки. Он упал как раз между биржевым маклером с Уолл-Стрит, который, тоже разорившись, на свой страх и риск торговал на улице леденцами, и королем восковой мастики для полов Пьерпоном Эдгаром Хайтнингбладом, который опустился до состояния последнего бродяги и спал в это время, закутавшись в газеты, у стены гостиницы.

Несколько прохожих и двое полицейских, подтянув брючины, чтобы не испачкать их в луже крови, бросились к расползшемуся телу, а наверху, у окна, где разыгралась трагедия, осиротевший малыш душераздирающе звал папу.

Полицейские с помощью тех, кто посмелее, оттащили окровавленный труп к груде других, ему подобных – останкам тех, кто покончил с собой в то утро, узнав о своем внезапном разорении. (Все утро, с шести до одиннадцати, стоял небывалый спрос на номера и апартаменты на верхних этажах гостиницы «Уолдорф»). Кто-то из полицейских вызвал карету скорой помощи – врач был явно ни к чему, но не на багажной же тележке везти в морг тела разорившихся миллиардеров.

Иоахим Мюзарден де Фальгонкуль, выходец из старинного и знатного, но разорившегося рода Лотарингии и Франш-Контэ, в 1919 году сел на корабль и отправился в Америку. Там он женился, и в 1925 году родился Ромуальд. (В том же году Иоахим овдовел. Его жена, перебрав спиртного, что, увы, и раньше частенько случалось, упала во время экскурсии в Ниагарский водопад). Он быстро сколотил себе состояние на спичках, но тут пришел этот ужасный день – черный Четверг. В первые же часы биржевого краха акции Мюзардена упали на сорок четыре пункта. Когда-то Мюзарден выпустил на мировой рынок знаменитые спички, каждой из которых можно было воспользоваться дважды, их еще, вероятно, помнят те, кому сейчас за семьдесят. С одного конца спички, и в этом нет ничего нового, была серная головка, а хитрость заключалась в том, что находчивый Мюзарден додумался поместить вторую такую головку посредине спички. Ведь, гениально, не так ли? Чиркаешь спичку как обычно, но не даешь ей долго гореть и нужно успеть ее загасить прежде, чем огонь дойдет до другой головки, той, что посредине. Несколько миллиметров обгоревшего кончика легко обламываются ногтем – и вы становитесь счастливым обладателем ставшей немного короче, но снова годной к употреблению спички. Краткое пояснение по пользованию спичками было наклеено на каждом коробке. Сначала Мюзарден продавал свои спички по цене в два раза превышавшей стоимость обычного коробка, но тут он ошибся в расчетах: люди предпочитали покупать спички, которые служат лишь единожды – как единожды поступаются честью герои Паньоля. В 1924 году Мюзардену пришла в голову счастливая мысль продавать свои двухразовые спички по цене обычных. И тогда его спички стали пользоваться бешеным спросом. В этом даже видели своего рода снобизм, а искусство загасить прежде, чем огонь успеет дойти до второй серной головки стало своего рода игрой в университетах, на заводах – во время обеденного перерыва – и в тюрьмах Америки. Симпатичное племя взрослых детей нашло в них новую для себя забаву.

Но всего за семь минут в тот черный четверг двадцать пять тысяч акций компании Мюзардена по производству спичек, любовно прозванных «мюзи», стали на бирже невостребованными. Сам себя сделавший француз, как и его в одночасье разорившиеся друзья – магнат консервов из куриных потрохов Херстгью и король утюгов на батарейках Гноустолл – пытался торговать яблоками на улице, но больше двух часов он не выдерживал. Перспектива поселиться вместе с сыном в «гувервиле» ужасала его, а от благотворительной похлебки, за которой он вместе со своими друзьями, вчерашними миллиардерами, ходил несколько раз в день, его просто тошнило – даже рабочие заводов Форда не стали бы ее есть. И тогда Мюзарден начал подумывать – он потерял ни много ни мало 750 миллионов долларов – а не нырнуть ли ему на своем двенадцатицилиндровом – вместе с мальчуганом – в какую-нибудь пропасть в Нью-Мексико, прыгнуть на скорости 100 километров в час в какой-нибудь каньон; потом пришла мысль броситься вниз головой с небоскреба на берегу озера Мичиган. В конце концов он последовал примеру Мак Хадсела – бумажные мочалки, – ставшего за два часа бедным, как Иов, и снял номер на восьмом этаже «Уолдорфа». Сын, если захочет, может пойти вслед за ним… После меня хоть потоп…

Но мальчик остался у окна. У Ромуальда не было желания покончить с собой. В этом возрасте других забот хватает.

Ромуальда Мюзардена де Фальгонкуля отправили во Францию, и там его приняла у себя бабушка с отцовской стороны, старая дама, жившая в бедности в почти полностью развалившемся родовом замке, расположенном между городами Грей и Везуль в департаменте Верхняя Сона. И юный отпрыск стал ходить в школу вместе с деревенской детворой и вскоре забыл Америку с ее великолепием и коварством.

Четверг, 24 октября 1969 года

Прекрасным осенним днем, таким солнечным и теплым, будто все еще стояло лето, которое, казалось, так и будет тянуться до самого дня Всех Святых, по узкой извилистой дороге в департаменте Верхняя Сона неспешно катил фургончик Ромуальда Мюзардена. Было около четырех часов пополудни. На какое-то мгновение красота мест, где он провел детство, заставила Ромуальда забыть о своих заботах. Он вел машину, спокойно держа руки на руле и насвистывая «Маленькую ночную серенаду».

Огромный полуразвалившийся замок Фальгонкуль, куда сорок лет назад вернулся последний из Мюзарденов, все же еще стоял, тщетно ожидая, что его занесут в список исторических памятников. Старый дом был неподалеку. «Почему бы мне и не завернуть туда?» – подумал сын человека, в тот черный четверг покончившего с собой.

У въезда в какую-то дыру он остановился около кафе, чтобы обдумать этот вопрос за стаканчиком белого вина из Кот-Дор, соседнего департамента, куда местные жители охотно ездили запастись вином.

В кафе не было никого, если не считать навалившегося на стойку и похожего на огромного спящего крокодила хозяина, старого бурдюка с вином, в маленькой засаленной фуражке на голове с гипертрофированным черепом. Приоткрыв один глаз, он наблюдал за клиентом, фургончик которого стоял перед бистро. Ромуальду было в то время немногим более сорока. Худощавый, стройный, подвижный – он выглядел юношей: невысокого роста – он носил ботинки на толстом каблуке чтобы казаться повыше. Ходил он быстро перебирая ногами, ставя одну перед другой, словно, Бог знает почему, вынужден был ходить по строго намеченной мелом прямой – как канатоходец по канату, только быстрее. И размахивая при этом согнутыми руками с торчащими в стороны локтями словно их обладатель участвует в забеге по маршруту Париж-Страсбург. Такая походка придавала Ромуальду Мюзардену вид человека делового и занятого. Подвижное тело было словно составлено из шарниров и резко выступающих частей – лопаток, коленей, адамова яблока и т. д.,– а венчала его затаившаяся в ожидании лучшей участи голова с иссиня черными волосами, напомаженными как у Рудольфо Валентино. На бледном лице, выражавшем в одно и то же время радость и печаль, с большими голубыми глазами, обведенными темными кругами, узким лбом и маленьким орлиным носом выделялись только ярко-красные губы. Несмотря ни на что – интересное лицо, и ничего вампирического во взоре. Костюм из черной саржи, блестящий сверх всякой меры, белая рубашка сомнительной свежести, если не сказать просто грязная. От этого человека пахло потом, на подбородке, который никогда не бывал чисто выбритым, торчали седоватые волоски. Огромный галстук-бабочка, покачиваясь, цеплялся за ворот засаленой рубашки. Отложными манжетами, наверное, были обтерты столы всех бистро Парижа и его пригородов: радужные разводы, словно вышедшие из-под кисти художника-набиста[1] – разводы, полученные благодаря усердному смешиванию паршивого вина, горчицы, соуса бешамель и клубничного джема. В нем чувствовался завсегдатай самых дешевых забегаловок, таких, в которых столы никогда не вытирают – тут мы верны традициям, – а тарелки несут на себе какое-то воспоминание. В грязную бабочку была воткнута самая что ни на есть дурацкая булавка. Добавьте ко всему этому слащавый голос и высокомерный вид, говоривший о сидевшей в нем мизантропии и нескрываемом отвращении к роду человеческому.

В четырнадцать лет, после того как отдала Богу душу старая дама, последняя из рода Мюзарденов, воспитывавшая среди крыс, сов и пауков вернувшегося в Фальгонкуль Ромуальда, он был вынужден бросить учение. В 1940 году он покинул деревню и отправился в Париж добывать себе хлеб насущный. Сначала уборщиком на заводе, затем рабочим, а потом пошел вверх по социальной лестнице и стал служить посыльным в конторе Тартинела и Майякура, щеточных фабрикантов с улицы Тампль. Вплоть до призыва в армию (разряд 46/1). А потом он выучился на фотографа на вечерних курсах при мэрии тринадцатого округа и очень быстро нашел себе место у Баленкена и Люэ, известных торговцев почтовыми открытками. Теперь он, уложив все необходимое для съемок в свой фургончик, целыми днями колесил по дорогам, выискивая исторические, занимательные или просто красивые виды и снимая их для своих патронов. Жизнь довольно вольная, и начальство не стоит за спиной. Зарабатывал он не слишком-то много, но знал, что однажды, совсем скоро – он в течение двадцати лет лелеял эту надежду – он снова займет подобающее ему место в жизни. Потомок настоящих аристократов, он вернет себе достояние своих предков, владельцев замка Фальгонкуль. Он еще вернется в Кьефран, где в детстве его постоянно унижали малолетние негодяи, бросаясь в него камнями и то и дело подстраивая жестокие каверзы. Он, отпрыск славного, пусть и разорившегося рода, разбогатев, снова поселится в деревне, и тогда этим неучам придется научиться его уважать и, следуя древнему обычаю, снимать шляпу при виде Мюзардена и низко кланяться ему.

Но замок предков стоял в руинах, практически непригодный для жилья, и не с его доходами, на тысячу-другую превышающими минимальную заработную плату, начинать сызнова жизнь, о которой он так мечтал – жизнь дворянина в собственной усадьбе. Нужно было гдето найти первоначальный капитал. На восстановление замка, владельцем которого он все еще являлся. Водвориться на собственных землях и, став вновь настоящим Мюзарденом де Фальгонкуль, выдвинуть свою кандидатуру в депутаты или сенаторы, заполучить должность в том же духе, а потом так развернуться, что местные прохвосты от злости на стенку полезут. Хотя, даже если он и сумеет добиться своей цели, эти недоумки, живущие под сенью башен Фальгонкуля, еще не готовы к тому, чтобы были у них современные дороги, водопровод, сельскохозяйственные кооперативы и другие блага, благодаря которым деревня и вся округа приобщатся к цивилизации. Сейчас, если полученные им сведения верны, от Кьефрана был свой депутат-социалист, который пытался вытащить десяток деревенек этого захолустья из их вековечного прозябания. Надо будет как можно скорее положить всему этому конец. Эти слизняки так и будут прозябать и сидеть по уши в дерьме, и не скоро еще наступит тот день, когда он, если станет их избранником, осушит болото – а оно, не стоит этого забывать, принадлежит ему – и на его месте устроит искусственное озеро или еще что-нибудь в этом роде для привлечения туристов. Да эти олухи ничего другого кроме нищеты и не заслуживают.

Думая о том, как он отомстит всем этим тварям, а месть эта, как он чувствовал, не за горами, Ромуальд коснулся рукой того места на лбу, где когда-то была шишка и гноящаяся рана, а все оттого что накануне его отъезда в Париж на заработки эти недомерки забросали его острыми камнями, чуть не убив при этом и чуть-чуть не выбив ему глаз. Они ему за это еще заплатят. Ненависть отразилась у него на лице, и хозяин бистро обеспокоенно поглядел на него.

– Сколько с меня, дружище?

Ромуальд был вежлив с пройдохой. Он всегда был любезен со скотами. Фальгонкуль совсем рядом. Километров десять-пятнадцать. Трактирщик, небось, родом из тамошних крестьян.

Ромуальд небрежно бросил пятифранковую монету на стойку, покрытую винными пятнами – это в порядке вещей, – а вдобавок еще и коричневатыми разводами от глины и навоза. Сельские пьянчуги в вельветовых куртках, должно быть, возили по стойке локтями, нудно и злобно перепевая привычный вздор о постоянно растущих ценах на зерно и молодняк – мол, это их разорит.

«Уж если мне удастся стать вашим депутатом, не надейтесь, сволочи, что цены снизятся» – подумал про себя Ромуальд.

– Что у вас новенького, любезнейший? – спросил странствующий фотограф. – Есть здесь что-нибудь приметное для съемки?

– То есть…

Он объяснил сонливому крокодилу, кем он работает, чем на жизнь зарабатывает, рассказал про открытки и все такое прочее.

– Памятников здесь никаких нет, – отвечал простофиля, – разве что намогильные у нас на кладбище. Но если вы проедете до Мон-Су-Водрей, что за лесом Шо…

Ромуальд принял высокомерный вид.

– Памятник Жюлю Греви? Нет, друг мой, не пойдет, его уже снимали.

Но никто и никогда этот памятник не фотографировал. В архивах торгового дома «Баленкен и Люэ» не было ни единого снимка памятника Греви, того самого, зять которого торговал из-под полы наградами, но не имело никакого смысла сообщать этому грязному плуту, что он, Ромуальд Мюзарден, никогда, совершенно никогда не станет фотографировать эту республиканскую сволочь. Ромуальд был монархистом до мозга костей. Став кандидатом в депутаты, он немножечко сплутует и для своих обращений найдет что-нибудь в социалистическом духе, чтобы понравиться людям этих отсталых, но и, вот ведь что забавно, приобщенных к современности мест. Телевидение забило здесь людям голову целой уймой всяческих передовых идей, и к несчастью идет это быстрее чем с неграми через книги. В наши дни деревенские много чего знают.

– Есть еще замок Обуантро в двух лье отсюда. С часовней времен Ренессанса и красивым прудом.

Ромуальд подумал, что у него еще есть время, до того как отправиться в Кьефран, поснимать местную достопримечательность. При мысли, что он снова окажется в родной деревне, в которой не бывал со времени своего отъезда весной сорокового года, его охватило волнение. Остановка в замке Обуантро даст ему возможность снять напряжение.

Испросив на то разрешение у графа, Ромуальд установил свой штатив в парке, разбитом во французском стиле и запечатлел замок и пруд. После этого владелец замка угостил его стаканчиком мадеры в огромной библиотеке. Мелкопоместный дворянин, хотя и вполне демократичный – высокий одеревенелый старик, бледный и с седой бородой, одетый в поношенный охотничий костюм – с любопытством и живой искрой в глазах рассматривал Ромуальда. Поначалу разговор шел как бы ни о чем, но потом Ромуальд попросил графа соблаговолить раскошелиться на благородное дело. В двух словах он объяснил владельцу замка, что является членом и казначеем организации «Движение монархистов за цивилизацию» и показал свой членский билет, в правом верхнем углу которого на фоне карты Франции была изображена сидящая девушка в национальном костюме и с лилией в руке.

– Мсье граф, мы крайне нуждаемся в средствах.

– Вы и впрямь верите, мой юный Друг, что чего-нибудь добьетесь? Здесь же почти не осталось монархистов… Но конечно же, Боже мой, вот, возьмите хоть это.

Он открыл шкатулку и протянул Ромуальду 500 франков.

«Сказать ему или нет?» – не раскрывая рта, соображал фотограф целых три минуты, показавшихся ему нескончаемыми. Мозг его лихорадочно работал. Пока Ромуальд раздумывал, хозяин дома вежливо ждал, когда же он соизволит убраться прочь. Бледное лицо старика сделалось еще суровее от появившейся на нем печати надменности и брезгливости, и по тому, как он барабанил пальцами по подлинному столику времен Директории, чувствовалось охватившее его нетерпение.

Уже тридцать лет Ромуальд носа не казал в эти края. Может, граф был знаком с его отцом?

– Я Ромуальд Мюзарен де Фальгонкуль, – пролепетал заштатный фотограф.

– Кто вы? – вздрогнул владелец замка.

– Сын барона Мюзардена…

– Что за чушь вы мне тут несете? – с раздражением и презрением в голосе произнес граф.

– Не соизволите ли взглянуть на мое удостоверение личности?

Поместный дворянин посмотрел на стоптанные башмаки Ромуальда, купленные в супермаркете за четыре тысячи монет: башмаки горемыки, паршивца, не знающего Бога, не имеющего ни дома, ни семьи.

– Выход у вас за спиной, приятель.

– Умоляю вас, поверьте мне…

– Охотно вам верю, досточтимый мсье. Но ваш отец, мсье, самоубийца, а в моем доме строго придерживаются католической веры. Сделайте милость, уйдите. Боже мой, до чего вы докатились! Какая была гордая и благородная семья… И зачем вашему отцу было ехать в Америку? Что, он не мог жить здесь, среди своих, жениться на местной девушке?

– А вы не знаете, э… замок моих предков все еще цел? – и не думая тронуться с места спросил Ромуальд.

– А вы сами не знаете? Ну, это уж слишком! Разумеется, Фальгонкуль стоит, как и прежде, это точно. Только вот развалился. А вы что, никогда там не бывали?

– Жил там, в детстве. Я снова здесь впервые за тридцать лет.

– Держу пари, что вы живете и работаете в Париже, стали там пролетарием. Так, ведь?

– От вас, граф, ничего не утаишь. Но я все же пытаюсь этому сопротивляться и борюсь за короля Франции.

– Так значит, ваш нотариус не извещал вас о состоянии ваших дел?

– Нет. По правде говоря, у меня и нет нотариуса. Я ж простой бедняк.

– Гм. Вы пешком? Или, может, вы на велосипеде?

– Да нет, у меня машина. Как у каждого рабочего нынче.

– Как же, как же, я как-то об этом забыл. А то я бы велел Топену, моему слуге, запрячь Тамбура в двуколку и довезти вас до Кьефрана. Так, прогулки ради. А деревня, знаете ли, представляет собой печальное зрелище. Запустение. Муниципалитет там из кожи вон лезет, чтобы привлечь туристов, да только знаете.

Ромуальд ушел. Графская болтовня его больше не интересовала Он впрыгнул в свой фургончик и направился в Кьефран.

По дороге он, мало помалу, начал с волнением узнавать места своего детства. Лес Кайет, куда он ходил собирать ежевику и сбивать орехи вместе со своими приятелями, маленькими негодяями, сыновьями фермеров и рабочих, которые работали в Грей. Лес Юрт, где в тринадцать лет он впервые в жизни обеими руками мял женский зад, то была Марта Офрани из табачной лавки, наипервейшая сучка, носившая исключительно фиолетовые чулки и лишившая девственности трех кюре этой округи. Потом появился пруд Берж, по-прежнему, как и тридцать лет назад, переполненный нечистотами, в котором плавало несколько рахитичных уток и который подступал к стене фермы Криспенов, форменных сволочей, для сыновей которых он был просто козлом отпущения. Как только он станет депутатом от этого края вандалов, эту ферму сотрут с лица земли в первую очередь. Он велит проложить там дорогу.

Деревня была близко, и его сердце заколотилось еще сильней. Он увидел возвышавшуюся вдали колокольню, за лесом Грет, в котором вперемежку росли орешник, бук и дикая груша и который принадлежал ему.

Волоча ноги, по шосе шагало несколько деревенских, отмолотивших свое поле, с лиловыми от чрезмерного потребления вина лицами. Телевизору еще не удалось отвратить их от бутылки. Хитрые, нескромные взгляды в сторону тащившегося с черепашьей скоростью фургончика. Но негодяи его не узнали. Они ушли прочь, злословя в свои жесткие усы. Ромуальд продолжал ехать вперед. К своему великому удивлению – не шутка ли это, – он прочел на щите, установленном у обочины перед въездом в деревню: «Кьефран и его богатый рыбой пруд… его скалы… старый колодец XVII-го века… (это колодец Эвариета Аншеляра, куда в 1912 году бросилась из-за неразделенной любви Маринетта и куда в августе 1918-го бросили двух взятых в плен немцев)… знаменитый каменный дуб, посаженный в 1789 году…»

«Во дают!» – подумал Ромуальд и тут же нажал на тормоза. Машина застыла посреди дороги. Он снова перечитал надпись на щите:

«Кьефран и его величественный феодальный замок…»

«Боже милостивый! Да это же мой замок! Так дело не пойдет! Надо будет заставить их убрать этот щит! Завлекать туристов в этот рассадник грязных взей моим замком, моими развалинами! Вот сволочи!»

– Давай трогай, эй ты, хрен! – заорал ему крепкий и плотный мужик, восседавший высоко над землей на тракторе, остановившемся позади фургончика.

Ромуальд тронулся с места, но ехал не спеша, а трактор шел следом вплотную за его драндулетом. За поворотом дороги, над зубчатой стеной плешивых елей он увидел два гордо вознесшихся донжона, соединенных галереей, надменный руины замка Фальгонкуль.

Ромуальд знал, что если взять сразу влево по дорожке, ведущей к Поммет вдоль болота – двести метров стоячей воды, в которой гнило несколько ольшин и от которого шло такое зловоние, что даже мальчишки не решались забираться сюда играть из-за чудовищно мерзкого запаха – так вот, если идти этим коротким путем, то можно быстро дойти до ворот дедовского замка. Но Ромуальд не хотел поднимать тревогу. Он знал, что из-за занавесок домишек, мимо которых он проезжал, и которых становилось все больше и больше по обеим сторонам дороги, за еле ползущим грузовичком наблюдают деревенские жители. Если направиться прямиком к благородным руинам, это вызовет вопросы. Он не хотел, чтобы его узнали. Во всяком случае, не сразу. Он покатил дальше к центру деревни, по-прежнему бросая меланхолические взгляды на замок, который вырисовывался вдали на фоне светлосерого неба, возвышаясь над верхушками деревьев. Сильное волнение вновь охватило его. Подумать только, ведь он не был на этой улице с сорокового года! Сколько воды, сколько крови утекло с тех пор! Он проходил военную службу неподалеку, в Оксон, но ни разу не сделал попытку заехать в родные места, настолько они были ему ненавистны. И даже потом, став фотографом, он всегда избегал района Грей – Везуль. Но на этот раз он решился. Он вернулся на родину! Какая-то таинственная сила заставила его вернуться сюда. Его не оставляло смутное ощущение, что вернулся он недаром.

Стоявшие на порогах домов мужички смотрели, как он проезжает мимо, без тени робости пытаясь разглядеть его – в деревне робких мало. Вскоре Ромуальд увидел своего первого врага: Арсена Мальвейера. Он узнал его по горбу и стеклянному глазу. Они были ровесники. Эта сволочь стала полевым жандармом. Арсен с любопытством косился на него целым глазом, хотя и этот глаз уже еле-еле видел из-за принятия алкоголя, который он нещадно глушил с восьми лет, и который тек в его венах, щедро влитый туда его предками – винокурами. Жандарм стоял, прислонившись к перилам моста через Одюизу. Он скручивал сигарету, нагло с ненавистью вглядываясь в Ромуальда. Как это и положено хорошему жандарму, он пытался разглядеть номерной знак фургончика. Ромуальд знал, что если в ближайшие двое суток в деревне своруют яблоки или кур, то номер его машины будет тут же передан в жандармское управление. Какому неосторожному или просто чокнутому туристу могла прийти в голову нелепая мысль забрести в эту мрачную деревню?

Фургончик выехал на церковную площадь. В этот час она была пуста. Все мужчины еще в поле, а женщины заняты стиркой или любовью в постели с кюре, с кем-нибудь из жандармов или с удалившимся на покой старикашкой. Гостиница «Модерн» по-прежнему стояла здесь, напротив церкви. Единственный кабачок в деревне, где по воскресеньям после мессы неизменно собирались страждущие. Эту гостиницу, хлипкое строение, на крышу которого не рискнула бы сесть даже ворона из боязни сломать себе лапу – по-прежнему держит семья Мюшатр, Недоверчивые и недоброжелательные, эти люди переселились сюда из Бресса в конце прошлого века. Ромуальд все еще ощущал на правой лодыжке прикосновение раскаленного железа, которым братья Мюшатр прижгли ему ногу в тридцать пятом году. Подлые твари, без Бога, без родины. Подумать только, ему придется провести ночь в этой ужасной гостинице.

И все же он объехал всю деревню, высматривая, не открыл ли кто случаем – бывают же смельчаки! – другую гостиницу в этом треклятом уголке. Другой не оказалось. «Что же, поехали в отель „Модерн“!»