- -
- 100%
- +
Глава 1
Всё передо мной вращалось в какой-то дикой круговерти, будто мир потерял опору и решил расползтись на размытые линии. Мысли накатывали одна за другой – сбивчивые, ломкие, слишком громкие. Казалось, что в голове живёт целая толпа: голоса, отрывки фраз, обрывки воспоминаний, которые норовят перекусить друг друга.
Шум ветра пробирался под кожу, смешиваясь с мягким шелестом листвы, а где-то на границе слуха отзывалось далёкое городское эхо…
Внезапно чья-то теплая ладонь скользнула к моей руке. Пальцы переплелись, сжали запястье крепко, почти отчаянно – так цепляются за последний шанс, страшась, что, стоит ослабить хватку хоть на миг, и я растворюсь в этом хаосе, исчезну навсегда.
Мир грохотал, вибрировал, дрожал вместе с моим дыханием. Вся реальность будто пульсировала единой больной жилой… И вдруг – тишина.
Тишина и абсолютная, непроницаемая тьма.
Больше не существовало ничего, кроме этого безмолвного вакуума. До тех пор, пока в сознание не вонзился резкий, едкий, выедающий слизистую запах медикаментов.
Лекарства, спирт, что-то кислое, что-то приторно-сладкое – всё смешалось в один тяжёлый, многослойный аромат, таким букетом, от которого хотелось одновременно и вдохнуть глубже, и зажать нос. Казалось, что обоняние поймало все запахи мира разом.
Глаза упирались в темноту, словно кто-то их намеренно склеил. Ресницы слиплись так, будто я провела сто лет в непрерывном сне. С трудом, одним упрямым рывком, удалось приоткрыть один глаз – и тут же ослепительно-жестокий свет полоснул по нему, как острое лезвие. Я поморщилась, попыталась отвернуться, переждала несколько мучительных секунд и лишь тогда сумела открыть второй.
Мир поначалу качнулся, напоминая мутное изображение за толщей грязной воды, распадаясь на бесформенные пятна и зыбкие тени. Но постепенно, медленно и неотвратимо, реальность начала собираться по кусочкам: линии обретали жесткость, формы – узнаваемые контуры, а цвета наливались своей прежней насыщенностью.
Я бессильно откинулась на подушку, уставившись в стерильно-белый потолок. Одинокая лампочка наверху застыла, точно смиренный и бесстрастный страж моего покоя.
Вслед за зрением ожил и слух – хрупкая тишина пошла трещинами. Теперь я слышала всё: в углу мерно и раздражающе пиликал какой-то прибор; за тонкой стеной шуршали шаги, приглушенные голоса перебрасывались фразами, кто-то скрипуче чиркал ручкой по бумаге. Из-за окна доносился ритмичный вздох ветра, а где-то совсем далеко, почти на грани восприятия, рассыпался звонкий детский смех.
Каждый звук вонзался в сознание слишком остро, колол уши, будто кто-то выкрутил регулятор громкости до предела. Я поморщилась от резкой звонкости, но через пару ударов сердца шум приглушился, осел и стал обыденным, серым фоном.
Я медленно повернула голову к окну. Полупрозрачная, невесомая штора едва заметно колыхалась – ветер касался её так робко и нежно, словно пробовал ткань на вкус.
Снаружи, сквозь приоткрытое окно, просачивался упоительный аромат: запах разогретой солнцем травы, цветов и свежего воздуха. Этот дух свободы отчаянно сражался со стерильной химией палаты, пытаясь вытеснить её, победить, растворить в себе. Я сделала жадный, судорожный вдох всей грудью, будто до этого мгновения мне годами запрещали дышать.
…Стерильность?
Слово ударило в сознание тревожным набатом. Я резко обернулась в другую сторону – и наткнулась взглядом на бездушную белизну стены. Рядом – пустая, идеально застеленная кровать. Безликий шкаф. Тумба. И монотонно жужжащие медицинские аппараты, чей ритмичный писк и мигание лампочек казались издевательски спокойными.
Самая обычная больничная палата.
Но… Какого дьявола я здесь делаю?
И – важнее – кто я вообще?
Грудь сдавило мгновенно, будто невидимая удавка затянулась на шее. Страх, дикая растерянность и сосущая пустота там, где должны быть воспоминания, сплелись в один удушающий ком. Он подкатил к горлу, перекрывая кислород и не давая ни единого шанса на трезвую мысль. В попытке разогнать туман я рывком села, надеясь, что движение прояснит рассудок, но реальность ответила сокрушительным ударом.
Тысяча раскаленных гвоздей разом впились в череп, дробя кость. Все тело пронзило мириадами тонких ледяных игл; они входили в плоть и выходили, чтобы в следующий миг вонзиться ещё глубже.
Я рухнула обратно на подушки, ловя ртом воздух, который внезапно стал самым дефицитным товаром во вселенной. Легкие протестовали, горели, будто внутри кто-то не спеша раздувал костер из сухих углей. Каждый вдох давался с мучительным хрипом, а паника уже не просто стояла рядом – она вцепилась мне в горло, окончательно лишая воли.
И среди этого хаоса раздался голос.
– Ну что же вы так вскакиваете? – слова прозвучали удивительно спокойно, почти буднично, разрезая пелену моей паники.
Я резко, превозмогая боль, повернула голову на звук. У двери стоял мужчина. Невысокий, в безупречно белом халате, он приближался без спешки, мягким, вкрадчивым шагом, будто боялся спугнуть раненое животное. Подойдя вплотную, он положил ладонь мне на макушку.
– Дышите медленнее… спокойнее… – начал он негромко, размеренно диктуя ритм. – Ещё глубже.
Он выстраивал фразы так, словно подстраивался под мои судорожные попытки ухватить воздух: ждал вдоха, дожидался выдоха и лишь потом продолжал. И, как ни странно, эта неторопливая, баюкающая манера подействовала – кислород наконец хлынул в лёгкие. Пожар внутри начал затухать, сердцебиение выровнялось. Паника отступила на шаг, давая передышку, но истинное спокойствие так и не пришло.
Мужчина бережно помог мне приподняться и усадил, аккуратно пристроив подушку под спину. Теперь я смогла рассмотреть его лучше. Тёмные, густые волосы без единого намека на седину контрастировали с лицом, испещрённым сетью тонких, глубоких морщинок – возраст безошибочно угадывался где-то в районе пятидесяти. Его карие глаза светились мягким, обволакивающим светом; казалось, они способны слушать и понимать без лишних слов.
Он подал мне стакан воды. Я едва не вырвала его из рук и буквально влила содержимое внутрь. Один стакан… второй… третий… четвёртый. Только когда дно четвертого стакана опустело, нестерпимая сухость в горле унялась, а ощущение, будто я долго глотала раскалённый песок, наконец исчезло.
– Как вы себя чувствуете? – негромко спросил он, дождавшись, пока я вытру губы тыльной стороной ладони.
Попыталась ответить, но собственный голос прозвучал неузнаваемо: шершавый, надтреснутый, хриплый, словно я говорила впервые в жизни.
– Странно, – выдавила я, прислушиваясь к гулу в костях. – Тело ноет… голова раскалывается. И я… – я запнулась, боясь произнести вслух то, что казалось окончательным приговором. – Я ничего не помню.
Врач не шелохнулся. Ни тени удивления, ни вскинутых бровей, ни сбившегося дыхания. Даже в уголках его глаз не дрогнула ни одна морщинка. Казалось, он заранее ожидал этих слов.
– Вы в центральной больнице города Верлинг, – произнёс он ровно, будто читая медицинский отчёт. – Ваше имя Саманта Зинвер.
Это имя ударило под дых, точно невидимый кулак. На фоне этого оглушительного удара недавняя мигрень показалась лишь слабым отголоском, детской прелюдией к настоящей боли. Саманта Зинвер… Сочетание звуков отозвалось где-то в глубине подсознания – мучительно знакомое и в то же время абсолютно чуждое. Оно ощущалось на языке как нечто запретное, неправильное, будто я примерила чужую, содранную с покойника одежду.
Но я ничего не возразила. Не стала спорить, не стала отрицать. Просто коротко мотнула головой – как будто стряхивала липкие мысли и показывала врачу, что услышала, но не продвинулась ни на шаг ближе к пониманию себя.
– Как я здесь оказалась? – мой вопрос повис в стерильном воздухе.
Мужчина замер. Всего миг, доля секунды – но в этой короткой паузе было какое-то тяжёлое размышление, словно он сортировал варианты ответов и решал, какую часть правды мне можно доверить, а какую лучше придержать. Это молчание заполнило палату, становясь густым и тягучим, как древесная смола.
– Вы упали с крыши, – наконец выговорил он. – С десятого этажа.
Моё лицо вытянулось так сильно, будто кожа и мышцы застыли в нелепой маске. В голове вспыхнула одна-единственная мысль: бред. Чистейший, наглухо запечатанный бред. После падения с такой высоты не выживают – там нечего спасать, лишь кровавое месиво, которое соскребают с тротуара. Горький смех застрял где-то в гортани, царапая ребра изнутри. Это была уже не ирония, а подступающая на мягких лапах истерика.
– Вы уверены? – я почти прошипела это, чувствуя, как внутри закипает яростный протест. – Вы действительно утверждаете, что я рухнула с такой высоты? – Нервный, ломаный смешок всё же сорвался с губ. – Доктор, при таких раскладах меня бы соскребали с асфальта шпателем, а не отпаивали водичкой!
– Согласно показаниям очевидцев, – ровно продолжил он, проигнорировав мою вспышку, – свидетели видели, как вы и молодой человек сорвались вниз вместе. Ваше спасение… и то, что на теле практически нет серьезных повреждений… иначе как чудом назвать невозможно.
Чудо?! Это слово впилось в сознание ржавым гвоздем. Подходящее, пугающее, слишком громкое. Оно никак не желало укладываться в голове, превращаясь в гулкий шум в ушах. Я заставила себя выдохнуть, силой заталкивая протест поглубже, и задала следующий вопрос, отчаянно цепляясь за любые крохи ясности:
– И как долго я… была в отключке?
– Ровно неделю.
Я непроизвольно выдохнула. Липкий страх, рисовавший в воображении годы, стертые из жизни, на миг отступил. Неделя – это почти милосердно. Это срок, который можно осознать.
– А парень?.. – вопрос сорвался с губ прежде, чем я успела его обдумать. Если неведомое «чудо» выбрало меня, оно не могло обойти его стороной. Ведь не могло же?
– Его состояние стабильно, – бесстрастно отозвался врач. – Он пришел в себя два дня назад.
Железный обруч, сковывавший грудную клетку, наконец лопнул. Из горла вырвался рваный, почти хриплый вздох облегчения, который я не смогла – или не захотела – сдержать.
– С его памятью… тоже проблемы? – я произнесла это едва слышно, страшась собственного голоса.
– Амнезия, – констатировал доктор, и в этом коротком слове мне почудился приговор. – Однако он утверждает, что помнит сам момент падения. Говорит, что летел вниз вместе с девушкой. Но кто она была… он не знает. Как не уверен и в том, кто он сам.
– Понятно… – это слово сорвалось с губ едва слышным шелестом. Я опустила взгляд на свои руки, наблюдая, как бледные пальцы судорожно переплетаются и впиваются в кожу – этот жест, полный неосознанной тревоги, выдавал мой страх ярче любых криков.
– Я сообщу ему, что вы очнулись, – ровным тоном продолжил врач, направляясь к выходу. – Вам стоит встретиться. Общие потрясения порой служат катализатором: они помогают памяти собрать разрозненные осколки воедино.
– Почему-то мне кажется, что это не поможет, – я выдавила тусклую, безжизненную улыбку. Она больше походила на трещину в застывшем воске, чем на проявление человеческой эмоции.
Где-то в глубине души, под слоем ледяного оцепенения, шевельнулось едкое, острое любопытство. Желание увидеть того, кто разделил со мной этот безумный полет, жгло изнутри. Но уверенность в том, что эта встреча не принесет исцеления, сидела во мне так прочно, будто она была единственным настоящим воспоминанием, с которым я родилась заново.
– Попробовать всё равно необходимо. А сейчас вам нужен покой. Я зайду позже.
Я едва заметно кивнула. Он вышел, притворив дверь так бесшумно, словно оберегал хрупкую, едва затянувшуюся тишину моей палаты.
Комната вновь сомкнулась вокруг меня. Белые стены давили своим безмолвием, холодные и стерильные, как свежевыпавший снег. Лишь легкий сквозняк продолжал лениво терзать занавеску, а где-то за окном, словно эхо из другой, нормальной жизни, заливались птицы. Детский смех, доносящийся с улицы, мерное тиканье аппаратуры, глухие удары моего собственного сердца… Всё звучало слишком мирно для момента, в котором я жила.
Но нормальным в этой реальности не было ровным счётом ничего.
Тишина тяготила сильнее любой физической муки – она заполняла собой пространство, просачивалась под кожу, вытесняя мысли и оставляя в голове один-единственный, леденящий вопрос:
Если я выжила после падения с десятого этажа… то что я такое?
Голова тяжело опустилась на подушку. Я вновь уставилась в потолок – ровный, блеклый, с одинокой лампой, чей безжизненный свет вызывал почти физическое желание заклеить его чем угодно, лишь бы не видеть этой стерильной наготы. Там, за толстыми стенами госпиталя, пульсировала своя вселенная: торопливые шаги, обрывки чужих разговоров, приглушенный гул машин – шепот настоящей, полнокровной жизни. Жизни, к которой я теперь не имела ни малейшего отношения. Мир дышал и куда-то стремился, а я лежала здесь, как пустая, выпотрошенная оболочка, из которой вытравили всё, что когда-то называлось «прошлым».
Почему я вообще оказалась на той крыше? Какая навязчивая мысль привела меня к краю? Может, я просто хотела полюбоваться закатом, почувствовать кожей вольный ветер или сделать снимок на память – ту самую память, которая предательски стерлась в пыль? А может, я поднялась туда с совсем иной, темной целью… той, от которой мороз идет по коже даже сейчас, в безопасности больничной койки.
А парень… кто он в моей истории? Случайный свидетель, решивший поиграть в героя и сорвавшийся в бездну вместе со мной? Или, напротив, мой палач, который толкнул меня, но в последний миг почувствовал на своем запястье мою мертвую хватку? Кем мы были друг другу? Любовниками, врагами, случайными прохожими в этой нелепой драме? Чёрт, воспаленный мозг подсовывал самые безумные сценарии, отчаянно пытаясь заполнить зияющую пустоту хоть чем-то, кроме тишины.
Если это действительно была попытка самоубийства… то ради чего? Какой невыносимый кошмар должен был стоять за моей спиной, чтобы я решилась на такой шаг?
Горькая, ядовитая ирония: я не справилась даже со смертью. Это было одновременно и смешно, и омерзительно.
В голове роились вопросы – тяжелые, липкие, настырные. Они жалили изнутри, но не давали ни единого ответа. Внутри по-прежнему царил глухой, непроницаемый мрак. Я пыталась нащупать хотя бы крохотный осколок воспоминания, зацепиться за знакомое лицо или звук, но они ускользали, словно намеренно прячась в тени. Моё прошлое не казалось утраченным – оно ощущалось надежно спрятанным, утянутым в такую глубокую бездну, что пробиться к нему сейчас было выше моих сил.
– Может, оно и к лучшему… – едва слышно прошептала я. Слова сорвались с губ и растворились в пустоте палаты, а в груди вновь поселилась свинцовая тяжесть.
Мой взгляд заторможенно скользнул по прикроватной тумбочке. Стерильная чистота. Ничего. Ни яркого лепестка в стакане, ни помятой открытки, ни случайной записки, даже забытого чека или пустой чашки – абсолютное, выжженное отсутствие человеческого следа. Это безмолвие кричало громче любых слов, становясь самым немым и самым беспощадным диагнозом.
Ко мне никто не приходил.
Никто не дежурил у двери, сходя с ума от неизвестности. Никто не обрывал телефоны в справочной. Никто не ждал моего возвращения в этот мир.
Быть может, у меня просто нет семьи? Нет близких? Или же… я была тем человеком, к чьей постели не приходят по доброй воле. Тем, о ком не хочется вспоминать. Тем, чье отсутствие приносит лишь облегчение.
Грудь сдавило так резко, что в горле застрял беззвучный вскрик. Сердце отозвалось коротким, жгучим уколом – точно тонкая игла вошла под ребра, подтверждая мои худшие догадки. Да. Именно так. Ты одна.
Кто же я, черт возьми?!
Этот вопрос зудел в мозгу, как назойливое насекомое, от которого невозможно отмахнуться. Я измождённо закрыла глаза, мечтая лишь об одном: вырваться из этого вязкого, удушливого болота мыслей. Просто выдохнуть. Исчезнуть. Раствориться в спасительном мраке, где нет имен и фактов.
И в этот миг, на зыбкой границе между болезненным бодрствованием и провалом в забытьё, перед глазами вспыхнул образ.
Чья-то рука. Большая, мужская, обжигающе теплая. Она была протянута ко мне – так близко, что в воздухе почти ощущалось её движение. Стоило лишь слегка повести ладонью, сделать крошечное усилие, и наши пальцы бы встретились…
Но я не взяла её. Я намеренно отвернулась, выбирая холод вместо этого тепла.
А затем навалился сон – тяжелый и темный, как сырая земля.
Глава 2
Сон держал меня в своих липких, цепких объятиях, пока внутри не шевельнулось странное, инстинктивное чувство – ощущение, будто кто-то стоит совсем рядом и слишком пристально сверлит меня взглядом. Я дёрнулась, мгновенно распахивая глаза… и, к несчастью или к счастью, мои предчувствия оказались верны.
В нескольких шагах от моей койки, словно фантом, застыл парень.
Чёрные, растрёпанные волосы падали на лоб хаотичными прядями, будто он только что нервно провёл по ним рукой. Серые, внимательные глаза изучали меня – не нагло, но цепко, пытаясь, казалось, сравнить живое изображение с каким-то смутным образом в памяти. Лицо – удивительно красивое, светлое, открытое. От всей его фигуры исходило ощущение мягкой, но непоколебимой силы и какой-то внутренней стойкости. Он почти светился… что в моём подавленном состоянии слегка раздражало.
Но какого дьявола он вообще здесь стоит? Чужой, незнакомый человек в моей стерильной палате – определенно не то зрелище, которое хочется наблюдать первым делом после пробуждения.
– Кажется, подглядывать за спящими девушками не очень-то вежливо, – проговорила я хрипло, поднимаясь на локтях, чтобы рассмотреть его получше. – Даже если ты, извини, очень приятный тип.
Он был высоким, широкоплечим. Телосложение – хоть сейчас на обложку спортивного журнала. А вот одежда выдавала его статус: стандартная хлопковая больничная пижама. Значит, он такой же пациент. Такой же выбитый из колеи судьбой, как и я сама.
Парень слегка смутился, отступив на полшага, но замешательство тут же сменилось обезоруживающей, искренней улыбкой. Она была настолько доброй и тёплой, что я на секунду забыла, как вообще дышать.
Он словно был соткан из света, яркий, незабываемый. Хотелось спросить, не звезда ли он экрана или сцены. Если да – я явно была его фанаткой. А если и не была, то с этих пор, стала.
– Прости, – произнес он, вскидывая ладони в примирительном, почти защитном жесте. – Не хотел тебя напугать. Просто… сказали, что ты пришла в себя. Я подумал, стоит зайти.
Ах, вот оно что! Значит, передо мной тот самый спутник моего безумного полета. Глядя на него сейчас, я почувствовала, как версия о том, что он меня столкнул, рассыпается в прах. Он не был похож на убийцу. Скорее уж на того, кто без раздумий бросится в бездну, пытаясь удержать другого… за что в итоге и поплатился.
– Хотел увидеть меня в надежде хоть что-то вспомнить? – я невесело усмехнулась, перехватывая инициативу. – Ну и как успехи? Озарение накрыло?
Я окончательно села на кровати, не скрывая своего жгучего любопытства. Я изучала его лицо, каждую черточку, каждую тень под глазами, пытаясь пробить монолитную стену амнезии. Но, кроме назойливой мысли о том, что он чертовски, до боли красив, в сознании не всплывало ровным счетом ничего.
– Даже не знаю, – признался он, слегка пожав плечами, но та самая теплая улыбка никуда не исчезла. – Конкретных фактов – ноль. Но твои глаза… они кажутся мне до знакомыми. Словно я заглядывал в них тысячи раз. Такие сложно забыть.
– Мои глаза? – я иронично приподняла бровь. – И что же с ними не так?
– Они… – он на мгновение запнулся, и его взгляд стал серьезным, почти благоговейным. – Они потрясающие. – Он тут же нахмурился, будто сам опешил от собственной прямолинейности. – Погоди… ты что, не помнишь, как выглядишь?
Я медленно мотнула головой. Пустота. Зеркало в этот момент стало моей самой заветной мечтой.
– Я даже имя своё узнала от врача… А ты? Ты сразу вспомнил своё отражение?
Парень молча кивнул. Счастливчик. Хотя бы в этом судьба была к нему милосерднее.
Его взгляд по-прежнему был прикован к моему лицу, словно он пытался выудить из тьмы между нами обрывок общего прошлого. А я невольно думала: что, если мы действительно были частью одной жизни? Быть может, очень важной частью?
– Знаешь, во мне живет мучительное чувство, что мы уже пересекались. Но раз уж память решила сыграть с нами в прятки… – он сделал шаг вперед и протянул мне руку. – Давай начнем с чистого листа. Я – Идо Бутэрн.
Имя звонким эхом отозвалось где-то на задворках сознания. Оно словно сорвалось с пыльной, глубоко запрятанной полки. Особенно фамилия. «Бутэрн»… Бутер. Кличка выскочила в мыслях сама собой, мгновенно и естественно. Я улыбнулась..
Я вложила свою ладонь в его руку.
– Я… Анита Зинвер.
Имя сорвалось с губ прежде, чем я успела его обдумать. Это было не то имя, что холодным тоном назвал врач, но внутри всё отозвалось мощным, вибрирующим эхом: «Да!». Я была уверена до дрожи в кончиках пальцев – это именно Оно. Меня зовут Анита, не Саманта.
– Рад знакомству… ещё раз, Анита, – произнес он. Его ладонь была на удивление теплой, живой, транслирующей спокойную уверенность.
– Взаимно, Идо.
Моя улыбка расцвела сама собой – впервые за этот бесконечный, кошмарный день она была по-настоящему искренней.
Кем он был в той, исчезнувшей жизни? Верным другом? Тем самым близким человеком, что всегда находился за плечом? Или же тем, кому я в порыве безумия отказалась протянуть руку в своем последнем видении перед сном? Я не знала ответов. Но отчетливо, на уровне инстинктов понимала: он не враг. Идо был тем самым светлым силуэтом, прорезавшим мою беспросветную тьму. И мне до боли, до зуда в костях нужно было вспомнить его. Узнать всё заново. Не позволить ему снова исчезнуть в тумане.
– Кстати… в голове настырно крутится кличка «Бутер», – я лукаво прищурилась, наблюдая за его реакцией. – Похоже, это именно я так безжалостно коверкала твою фамилию?
– Даже не сомневаюсь, – усмехнулся он, и в его глазах промелькнула искра чего-то очень личного.
Лишь после этого он осторожно, будто нехотя, отпустил мою руку. Тепло улетучилось мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем, погружая меня обратно в озноб одиночества.
– Тебе нужно набраться сил, – сказал он, отступая к выходу. – Отдыхай. Я загляну позже. До встречи, Анита.
– До встречи…
Он коротко махнул рукой и скрылся за дверью. Она закрылась мягко, почти бесшумно, оставив меня наедине с гулким молчанием.
Я ещё долго сверлила взглядом белое дверное полотно, втайне надеясь, что через пару секунд ручка снова дёрнется, дверь распахнётся, и он вернётся – спросить какую-нибудь глупость, ещё раз улыбнуться или просто постоять рядом, заполняя собой эту вакуумную пустоту. Неважно зачем. Главное – чтобы он был здесь.
Но дверь оставалась неподвижной, а тишина вновь хозяйничала в палате, становясь всё тяжелее.
Какое-то время я просто сидела, бессмысленно уставившись в голую стену. Но спустя несколько минут в голове прояснилось: хватит быть безвольным овощем. Тело затекало, мышцы ныли от бездействия, а мысли забивали череп липкой, удушливой ватой. Нужно было хоть немного размяться, почувствовать, что я всё ещё принадлежу себе.
– Ну, Анита, встаём… – шепнула я себе с долей вызова, но тут же осознала, как жестоко переоценила собственные силы.
Стоило только оторваться от матраса, как колени предательски подогнулись. Я ощутила себя не человеком, а бесформенным мешком с костями, который кто-то тщетно пытается поставить вертикально. Мир опасно накренился, пол качнулся навстречу моему лицу, но в последний миг я успела мёртвой хваткой вцепиться в спинку кровати. Железо отозвалось сухим лязгом. Я замерла, тяжело и рвано дыша, чувствуя, что это непослушное, ватное тело принадлежит кому-то другому.
Пришлось замереть на несколько минут, пережидая, пока ноги наконец усвоят простую задачу: держать меня, а не подводить. Когда риск очередного обморока отступил, я сделала первый шаг. Неловкий, шаткий, точно я была годовалым ребенком, впервые осваивающим пространство. Но шаг был сделан. Ещё один. И ещё. Короткими, мучительными рывками я добралась до окна и буквально рухнула грудью на подоконник.