Тень против света

Глава 1

Мир вокруг меня утратил монолитность, распадаясь на мириады зыбких, пульсирующих линий. Всё вращалось в неистовой, слепой круговерти, будто реальность сорвалась с петель и в падении пыталась увлечь меня за собой. Мысли накатывали штормовыми волнами – бессвязные, ломкие, оглушительно громкие. Сознание превратилось в тесную комнату, набитую кричащими незнакомцами: чужие голоса, обрывки фраз и зазубренные осколки воспоминаний теснились в голове, норовя поглотить друг друга.

Сквозь этот внутренний гул пробивался рокот ветра. Его порывы ледяными иглами пробирались под кожу, смешиваясь с вязким шелестом листвы, а где-то на самой границе восприятия затихало едва уловимое эхо города. В этом хаосе звуков и движений я почти потеряла себя, но вдруг ощутила спасительный якорь.

Чья-то тёплая ладонь скользнула к моей. Она поймала мои пальцы, сжала их – крепко, до боли, с каким-то отчаянным упорством, словно человек на том конце боялся, что если ослабит хватку хоть на миг, я окончательно растворюсь в пустоте.

Мир вокруг грохотал, вибрировал и бился в такт моему рваному дыханию. Вся реальность натянулась, превратившись в одну сплошную, воспалённую жилу… И в миг наивысшего напряжения всё оборвалось. Наступила тишина.

Абсолютная, густая темнота поглотила всё. Не осталось ни звуков, ни боли – только это бездонное «ничто».

Затишье длилось вечность, пока в моё замершее небытие не ворвался резкий, почти агрессивный запах. Он не просто ощущался – он ударил, словно физический объект. Это был едкий коктейль из стерильности и химии: холодный спирт, горьковатая медь, приторно-сладкие ноты лекарств и что-то неуловимо кислое. Этот тяжёлый, многослойный аромат окутал меня плотным коконом, вызывая странное желание одновременно и вдохнуть его поглубже, чтобы убедиться в собственном существовании, и зажать нос от тошнотворного послевкусия. Казалось, моё обоняние обострилось до предела, впитывая все запахи этого нового, чужого мира разом.

Я попыталась открыть глаза, но веки ощущались свинцовыми, будто их намертво склеили за те долгие столетия, что я провела в забытьи. Собрав всю волю в кулак, я сделала одно короткое, упрямое усилие и приоткрыла левый глаз. Ослепительный, беспощадный свет тут же полоснул по зрачку, точно острое лезвие.

Я судорожно зажмурилась, отвернулась, пережидая мучительную пульсацию в висках. Лишь спустя несколько долгих секунд я рискнула повторить попытку и, наконец, разомкнула оба века.

Сначала пространство перед глазами качнулось, превращаясь в мутную картинку, увиденную сквозь толщу грязной воды. Оно распадалось на бесформенные пятна и причудливые тени. Но постепенно, медленно и неотвратимо, хаос начал обретать структуру. Сглаженные углы становились чётче, формы наполнялись смыслом, а цвета возвращали свою былую насыщенность, выстраивая вокруг меня стены моей новой реальности.

Я вновь откинулась на подушку, уставившись в безупречно белый, пугающе чистый потолок. Одинокая лампочка замерла там, наверху, словно смиренный страж, чей тусклый свет неустанно нёс свою вахту над моей кроватью.

Следом за зрением ко мне начал возвращаться и слух. Вязкая тишина, до этого плотно забивавшая уши, вдруг треснула и осыпалась мелкой пылью. Теперь я слышала всё, и каждый звук казался избыточным: в углу монотонно и раздражающе пиликал какой-то прибор; за стеной слышались приглушённые шаги и неразборчивый гул голосов; кто-то методично шуршал бумагой, проводя по ней чем-то острым. Из-за окна доносился тяжёлый, ритмичный вздох ветра, а где-то совсем далеко, на грани восприятия, прозвенел и рассыпался детский смех. Звуки врезались в сознание слишком остро, кололи барабанные перепонки, будто кто-то выкрутил регулятор громкости мира до предела. Я невольно поморщилась от этой внезапной звуковой атаки, но спустя пару ударов сердца шум поутих, приглушился и стал привычным фоном.

Я медленно повернула голову к окну. Его закрывала лёгкая, почти невесомая штора. Ветер едва заметно касался ткани, шевелил её так мягко и осторожно, словно пробовал на вкус саму текстуру тюля. С улицы проникал удивительно живой аромат: густой запах примятой травы, едва уловимая сладость цветов и бесконечная свежесть утреннего воздуха. Этот поток жизни тонул в мёртвой, стерильной химии палаты, но всё равно упрямо пытался пробиться сквозь неё, победить, вытеснить этот дух неволи. Я жадно, до боли в ребрах, вдохнула полной грудью, будто меня лишали возможности дышать целую вечность.

…Стерильность? Холодное слово обожгло мысли. Я резко, до хруста в шее, повернула голову в другую сторону. Взгляд наткнулся на глухую белую стену. Возле неё – аккуратно, по-канцелярски застеленная вторая кровать. Шкаф со скучными дверцами. Тумба. И эти жужжащие, бездушные машины, равнодушно подмигивающие мне своими огоньками. Самая обычная больничная палата. Чистая. Чужая.

Но… что, чёрт возьми, я здесь делаю? И – вопрос, от которого внутри всё похолодело – кто я такая?

Грудную клетку сдавило так резко, будто невидимая удавка затянулась в одно мгновение. Страх, липкая растерянность и ледяное ощущение абсолютной пустоты внутри смешались в удушающий ком. Он медленно и уверенно подкатил к горлу, лишая возможности мыслить связно. Я рывком села в постели, отчаянно надеясь, что резкое движение встряхнёт разум и заставит его проясниться, но вместо спасения меня накрыло новым ударом. В ту же секунду тысячи раскалённых гвоздей разом вонзились в мой череп. Тело прошили длинные, тонкие иглы – они вошли глубоко, до самых костей, выскользнули и тут же вонзились снова, вгрызаясь в нервные окончания.

Я рухнула обратно на подушки, судорожно хватая ртом воздух, который вдруг стал непозволительно редким, почти дефицитным товаром. Лёгкие протестовали, горели изнутри, словно кто-то развёл в грудной клетке костёр. Каждый вдох стоил мучительных усилий, а паника, почуяв мою слабость, туже затянула петлю на горле, подбираясь вплотную к самому рассудку.

И в этом багровом хаосе боли раздался голос.

– Ну что же вы так вскакиваете? – слова прозвучали тихо, почти буднично, диссонируя с моим состоянием.

Я через силу повернула голову на звук. У двери стоял человек. Невысокий мужчина в идеально чистом белом халате. Он приближался без спешки, ступая так мягко, будто боялся спугнуть раненого зверя. Подойдя к кровати, он положил ладонь мне на макушку – жест был тёплым, уверенным и по-отечески надёжным.

– Дышите медленнее… спокойнее… – начал он размеренно, словно задавая ритм моему сердцу. – Ещё глубже. Вот так.

Он говорил короткими фразами, выдерживая паузы: сначала ждал моего вдоха, затем выдоха, и только потом продолжал. Странно, но эта его неторопливая, почти гипнотическая манера действительно помогла протолкнуть живительный кислород в мои горящие лёгкие. Пожар внутри начал затихать, дыхание выровнялось. Паника чуть отступила, оставив после себя лишь горький осадок и звенящее напряжение.

Врач помог мне приподняться и устроил поудобнее, опирая на спинку кровати. Теперь я смогла рассмотреть его как следует. Тёмные, густые волосы без единого проблеска седины контрастировали с лицом, испещрённым мелкой сеточкой морщин – возраст легко угадывался в районе пятидесяти. Его карие глаза смотрели мягко и глубоко; казалось, они умеют слушать тишину и понимать то, что не выразить словами. Он протянул мне стакан воды. Я едва не вырвала кружку из его рук и жадно приникла к краю, буквально вливая в себя влагу. Один стакан… второй… третий… Лишь после четвёртого невыносимое жжение в горле утихло, а ощущение, будто я глотала песок, наконец исчезло.

– Как вы себя чувствуете? – спросил мужчина, когда я обессиленно откинулась назад, вытирая губы тыльной стороной ладони.

Мой собственный голос показался мне чужим – надтреснутым, шершавым, точно старая пластинка.

– Странно, – выдавила я, прислушиваясь к отголоскам боли. – Тело ноет, голова… раскалывается. И я… – я запнулась, не решаясь произнести вслух то, что казалось абсолютным безумием. – Я ничего не помню. Совсем ничего.

Врач не вздрогнул. Он не охнул, не вскинул брови в изумлении. Его лицо осталось непроницаемым, даже уголки глаз не дрогнули. Возникло пугающее ощущение, что он не просто не удивлён – он заранее ждал именно этих слов.

– Вы находитесь в центральной городской больнице Верлинга, – произнёс он ровным, почти механическим тоном, словно зачитывал запись из истории болезни. – Ваше имя – Саманта Зинвер.

Имя обрушилось на меня, как удар под рёбра – тяжёлый, внезапный, выбивающий дыхание. На его фоне недавняя головная боль показалась лишь слабым эхом, детской прелюдией к настоящей муке. Это имя звучало знакомо до боли – слишком знакомо, – но одновременно чуждо, неправильно, словно надетое не на ту душу. Моё – и в то же время не моё. Запретное. Неверное. Словно кто-то произнёс его вслух, нарушив невидимый запрет. Я не стала спорить. Не возразила, не оттолкнула эти слова. Лишь коротко мотнула головой – жест резкий, почти механический, будто пыталась стряхнуть с висков липкую паутину мыслей и одновременно показать врачу, что услышала. Но дальше этого движения понимание не продвинулось ни на миллиметр.

– Как я здесь оказалась? – голос вышел хриплым, едва слышным.

Врач замер. Всего на мгновение – крохотную, почти незаметную долю секунды, – но в этой паузе вместилось нечто тяжёлое, вязкое. Словно он мысленно перебирал стопку возможных ответов, взвешивал каждое слово, решая, какую долю правды мне можно отдать, а какую следует оставить в тени. Молчание стало густым, осязаемым, как остывшая смола.

– Вы упали с крыши, – сказал он наконец, спокойно, без интонаций. – С десятого этажа.

Лицо моё вытянулось, застыло в нелепой, натянутой маске. В голове вспыхнула одна-единственная, яркая, как вспышка молнии, мысль: бред. Абсолютный, непроницаемый, запечатанный наглухо бред. После падения с десяти этажей не выживают. От человека остаётся лишь размазанное пятно на асфальте, которое потом собирают по частям в чёрные пакеты. Смех – короткий, рваный, больше похожий на всхлип – застрял где-то под рёбрами, колол острыми краями, но не вырвался наружу.

– Вы уверены? – прошипела я, чувствуя, как протест вырывается наружу, как горячая волна. – Именно с такой высоты? – Нервный смешок всё-таки сорвался, сухой и резкий. – Меня бы соскребали с асфальта шпателем!

Он даже не моргнул. Продолжил тем же ровным, бесстрастным голосом, будто моя вспышка была всего лишь лёгким шумом на фоне кардиограммы.

– По словам очевидцев, вы падали вместе с молодым человеком. Оба. Ваше выживание… и то, что у вас почти нет серьёзных травм… иначе как чудом это назвать сложно.

Чудо.

Слово вонзилось в сознание, как ржавый гвоздь. Подходящее. Пугающее. Слишком громкое. Оно не желало укладываться в голове, сопротивлялось, скрежетало по нервам. Я заставила себя медленно выдохнуть, утопила это странное, колючее чувство глубже, под рёбра, и задала следующий вопрос – цепляясь за него, как за последнюю тонкую нить, способную удержать меня от падения в окончательную пустоту.

– И как долго я… была без сознания? – голос дрогнул на последнем слове, словно само произношение этой фразы требовало усилий.

– Ровно неделю, – ответил врач всё тем же ровным, почти бесцветным тоном.

Я выдохнула – медленно, с явным облегчением, будто внутри распрямилась туго натянутая струна. Неделя. Всего семь дней. Это звучало почти по-человечески. Не месяц, не годы, не вечность. Терпимо. Выносимо. Я даже позволила себе на мгновение закрыть глаза, чувствуя, как воздух мягко проходит через горло, уже не царапая.

– А парень?.. – вопрос вырвался сам собой, опередив любую осознанную мысль. Если чудо коснулось меня, то оно должно было коснуться и его. Иначе всё теряет смысл. Иначе я одна упала в эту пропасть.

Врач не заставил ждать.

– Состояние стабильное, – произнёс он спокойно, без лишних эмоций. – Он пришёл в сознание два дня назад.

Напряжение, которое всё это время сжимало грудную клетку стальным обручем, вдруг ослабло. Петля, незаметно затянувшаяся вокруг сердца, медленно разжалась. Из глубины груди вырвался тихий, почти невольный вздох – звук, который я сама едва услышала. Он был похож на первый настоящий вдох за долгое время.

– А с памятью…?.. – последние слова я почти прошептала, боясь, что ответ разобьёт и эту последнюю тонкую опору.

Мужчина чуть помедлил – не из жалости, а словно подбирая точные слова.

– Ретроградная амнезия. Он помнит момент падения – утверждает, что падал вместе с девушкой. Но кто она… кто он сам… этого он не знает.

– Понятно… – выдохнула я. Слово прозвучало тихо, чуждо, будто принадлежало не мне.

Я опустила взгляд на собственные руки. Пальцы, не слушаясь, переплетались, цеплялись друг за друга, сжимались в замок, разжимались и снова сплетались – маленький, бессознательный танец тревоги, который я уже не пыталась скрыть. Кожа на костяшках побелела от напряжения.

– Я сообщу ему, что вы пришли в себя, – продолжил врач, не повышая голоса. – Вам стоит встретиться. Иногда такие встречи… возвращают осколки.

– Почему-то мне кажется, что это ничего не изменит, – ответила я. Улыбка, которую я попыталась изобразить, вышла тусклой, вымученной. Она не согревала лицо – скорее трескалась на нём, как тонкий лёд под ногой.

Да, где-то глубоко внутри действительно горело желание увидеть его – того, с кем я падала. Желание едкое, колючее, почти болезненное. Любопытство смешивалось с тревогой, тревога – с чем-то ещё, чему я не могла подобрать названия. Но поверх всего этого лежала тяжёлая, непоколебимая уверенность: встреча не вернёт память. Она лишь покажет, что мы оба смотрим в одну и ту же пустоту – и это знание будет ещё тяжелее, чем одиночество в ней.

– Попробовать всё равно нужно, – мягко, но настойчиво сказал доктор. – А сейчас вам лучше отдохнуть. Я зайду позже.

Я молча кивнула. Он поднялся, подошёл к двери и закрыл её за собой так тихо, почти беззвучно – словно боялся, что даже лёгкий щелчок замка может расколоть хрупкую, едва установившуюся тишину, в которой я теперь оставалась одна.

Палата снова опустела – до зябкой, почти осязаемой пустоты. Белые стены давили, словно свежий, безжалостный снег: холодные, слепящие, лишённые всякой тени и тепла. Только тонкая занавеска у окна продолжала жить своей лёгкой, равнодушной жизнью – колыхалась от дыхания сквозняка, мягко шуршала, будто шептала утешение, которого я всё равно не могла разобрать.

Где-то за стеклом продолжалась чужая, нормальная жизнь: звонкий детский смех, далёкое пение птиц, слабое потрескивание аппаратуры в углу, ровное, упрямое стуканье моего собственного сердца в груди. Всё это звучало невыносимо мирно. Слишком мирно для того, кто только что узнал, что упал с десятого этажа и остался цел.

Ничто здесь не было нормальным.

Тишина наваливалась тяжелее любой физической боли. Она заполняла каждый кубический сантиметр воздуха, просачивалась под кожу, обволакивала лёгкие, оставляя внутри единственный, раскалённый вопрос, от которого некуда было деться: Если я жива после такого падения… то кем я вообще являюсь?

Я медленно опустила голову на подушку. Тело отозвалось глухой, ноющей ломотой – будто каждая кость помнила удар о землю, которого не должно было быть. Мышцы ныли странно: не острой болью переломов, а глубокой, тянущей усталостью, словно их слишком долго держали в тисках, а потом внезапно отпустили. Кожа казалась слишком тонкой, слишком новой – я провела пальцами по предплечью и вздрогнула: под пальцами не было ни шрамов, ни синяков, только лёгкая, почти невидимая паутина мелких царапин, которые уже затягивались. Это тело не выглядело как то, что должно было разбиться вдребезги. Оно выглядело… перерождённым. И от этого становилось ещё страшнее.

Потолок над головой – ровный, бледный, без единой трещины – смотрел равнодушно. Одинокая лампочка висела там, как мёртвый глаз, и мне вдруг захотелось дотянуться и заклеить её хоть чем-нибудь – лишь бы не видеть этого безучастного света.

За стенами шумела другая вселенная: торопливые шаги медсестёр, обрывки разговоров, низкий гул лифта, далёкий рокот машин. Жизнь текла, дышала, спешила дальше. А я лежала здесь – пустая оболочка, из которой вытряхнули всё содержимое. Прошлое исчезло, и эта пустота болела сильнее, чем любая рана. Иногда я ловила себя на том, что пытаюсь вспомнить не события, а ощущения: тепло чьей-то ладони на щеке, запах кофе по утрам, звук смеха, который когда-то принадлежал мне. Но ничего не приходило. Только тоска – густая, тягучая, как старый мёд, разлитый по груди и медленно стекающий вниз. Тоска по тому, чего я уже не могла назвать своим.

Почему я полезла на ту крышу? Может, просто захотела посмотреть на город сверху – почувствовать ветер в волосах, вдохнуть холодный ночной воздух, сделать красивое селфи на фоне огней… А может, я поднялась туда совсем с другой целью. С той, от которой даже сейчас внутри всё сжимается в ледяной ком. И мысль об этом рождает новый страх – не страх смерти, а страх узнать, что я сама захотела её. Что правда, спрятанная где-то глубоко, окажется страшнее любой амнезии.

А тот парень… Кто он был мне? Случайный прохожий, бросившийся спасать? Тот, кто столкнул меня, а я утащила его за собой? Или мы знали друг друга – любили, ненавидели, кричали друг на друга до слёз? Мозг подсовывал любые картины – самые дикие, самые нежные, самые жестокие, – лишь бы заполнить пустоту. Но каждая из них заканчивалась одним и тем же: падением. И каждый раз, когда я пыталась представить его лицо, страх перед правдой становился острее. Что, если он вспомнит первым? Что, если он скажет то, чего я боюсь больше всего – что я сама выбрала этот край?

Если это было самоубийство… то почему? Из-за чего? Какой кошмар должен был стоять за спиной, чтобы я решилась? И самая едкая, самая беспощадная ирония – даже это у меня не получилось. Даже умереть я не сумела до конца.

Смех рвался из груди – короткий, рваный, больше похожий на всхлип. Смешно. Отвратительно. Беспомощно.

Вопросы роились – тяжёлые, липкие, настырные. Ни один не находил ответа. Внутри стояла глухая тишина – не та, что успокаивает, а та, что душит. Я тянулась в темноту памяти, но всё ускользало. Память не была потеряна. Она была спрятана. Утянута за тяжёлые двери, к которым у меня не было ни ключа, ни смелости подойти. И от этого становилось ещё страшнее. Потому что где-то там, за этими дверями, ждала правда. И я не знала – хочу ли я её услышать. Или лучше навсегда остаться в этой пустоте, где хотя бы нет боли от того, кем я была раньше.

– Может, оно и к лучшему… – прошептала я, и голос дрогнул, будто слова сами испугались собственной тяжести.

Грудь снова налилась свинцом – медленно, неотвратимо, как будто кто-то невидимый подливал туда холодный металл по капле. Дышать стало труднее, словно воздух вокруг сгустился и отказывался входить в лёгкие без боя.

Взгляд невольно скользнул к прикроватной тумбочке. Пусто. Абсолютно, безжалостно пусто.

Ни единого цветка, даже самого скромного, купленного в ближайшем ларьке. Ни открытки с торопливо написанным «Выздоравливай». Ни смятой бумажки с номером телефона. Ни забытого кем-то стаканчика с недопитым кофе. Даже пылинка не осела иначе, чем везде. Полное, демонстративное отсутствие любого человеческого следа.

Это молчание кричало громче любых слов.

Ко мне никто не приходил. Никто не сидел у постели ночами, держа за руку. Никто не приносил домашнюю еду, не ругался с врачами, не плакал в коридоре. Никто не ждал моего пробуждения. Никто не искал меня. Никто не спрашивал: «А где Саманта?»

Может, у меня просто нет родных. Может, нет друзей. А может… я была из тех людей, к которым не приходят. Из тех, кого не ждут домой. Из тех, о ком забывают через день после исчезновения. Из тех, чьё отсутствие никто не замечает.

Грудь сжало так резко и сильно, что я едва не вскрикнула вслух. Сердце дало короткий, болезненный укол – острый, как напоминание: да, именно так. Всё верно. Ты угадала.

Кто же я, чёрт возьми?!

Этот вопрос зудел в висках, как назойливый комар, которого невозможно прихлопнуть. Он возвращался снова и снова, впивался в мысли, не давая ни секунды покоя. Я зажмурилась изо всех сил, пытаясь вырваться из этого вязкого, тягучего болота. Просто выдохнуть. Просто провалиться в темноту. Просто перестать быть собой хотя бы на мгновение.

И вдруг – на самой границе между явью и сном – вспыхнул образ. Чья-то рука. Тёплая. Живая. Протянутая ко мне так близко, что между нашими пальцами оставалось всего несколько сантиметров воздуха. Ладонь была открыта, чуть дрожала. Стоило лишь чуть повернуть свою руку… протянуть… коснуться… Но я не сделала этого. Я отвернулась. Резко, почти зло. Словно прикосновение могло обжечь. Словно оно могло вернуть мне то, чего я боялась больше всего.

А потом пришёл сон – тяжёлый, чёрный, без сновидений. Он накрыл меня, как мокрое одеяло, и утянул вниз, туда, где не было ни вопросов, ни рук, ни пустых тумбочек, ни самой меня. Только темнота. И тишина, которая наконец перестала кричать.

Глава 2

Сон цепко держал меня в своих липких, вязких пальцах – тяжёлый, душный, без сновидений, только чёрная, густая пустота.

Но вдруг внутри шевельнулось что-то чужое: ощущение чужого взгляда, пристального, почти осязаемого, словно кто-то стоял совсем рядом и не отводил глаз.

Я дёрнулась, рывком открыла глаза – и сердце ухнуло куда-то вниз.

К несчастью или к счастью, интуиция не подвела.

В нескольких шагах от кровати стоял парень.

Чёрные волосы, растрёпанные, падали на лоб неровными прядями – будто он только что нервно провёл по ним рукой, пытаясь собраться с мыслями. Серые глаза смотрели внимательно, цепко, но без наглости: они словно сканировали меня, сравнивали с каким-то смутным образом в голове, искали совпадения. Лицо – светлое, открытое, красивое той редкой, ненавязчивой красотой, которая не кричит о себе, а тихо занимает всё пространство вокруг. От него исходило ощущение мягкой, но несгибаемой внутренней силы – будто он привык держать удар, но при этом не потерял способности улыбаться миру.

И это слегка раздражало.

Потому что в такой момент, в такой палате, в такой жизни слишком яркий человек казался почти оскорблением.

Он стоял здесь. В моей палате. Чужой.

Первый человек, которого я увидела после пробуждения, – и это был не врач, не медсестра, а именно он.

– Кажется, подглядывать за спящими девушками – не самая вежливая привычка, – произнесла я, приподнимаясь на локтях. Голос вышел хриплым, но я постаралась вложить в него толику привычной иронии. – Даже если ты, прости, очень… приятный тип.

Он слегка вздрогнул, отступил на полшага – почти незаметно, но я уловила. Замешательство мелькнуло на лице, но тут же сменилось улыбкой. Обезоруживающей. Тёплой. Такой искренней, что на мгновение я забыла, как дышать.

Улыбка была будто соткана из света – мягкого, золотистого, того, что пробивается сквозь тучи после долгого дождя. От неё хотелось одновременно отвернуться и смотреть вечно.

Рост высокий, плечи широкие, фигура – атлетическая, подтянутая, как у человека, который привык к движению, к нагрузкам, к жизни на пределе. Но одежда… простая хлопковая больничная пижама, слишком большая на нём, с короткими рукавами, открывающими сильные предплечья. Значит, пациент. Такой же, как я – выбитый из привычного мира, сломанный, но пока не сломленный окончательно.

– Прости, – сказал он тихо, поднимая руки в примирительном жесте. Голос низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой – будто тоже только-только пришёл в себя после долгого молчания. – Не хотел напугать. Просто… сказали, что ты очнулась. Я подумал – стоит зайти.

А. Значит, это он.

Тот самый парень.

С которым мы вместе падали с крыши.

В этот момент версия, что он меня толкнул, показалась вдруг нелепой, почти детской. Скорее уж наоборот: он выглядел как человек, который скорее бросится под машину, чем даст кому-то упасть. И, видимо, именно поэтому и поплатился – улетел вместе со мной.

– Хотел увидеть меня в надежде хоть что-то вспомнить? – усмехнулась я, садясь полностью. Простыня соскользнула с плеч, но я даже не подумала её поправить – слишком занята была тем, чтобы рассмотреть его в ответ. Искать зацепки. Детали. Любую мелочь, которая могла бы пробить эту глухую стену в голове.

Но ничего.

Кроме одной-единственной мысли: он чертовски красив.

И это раздражало ещё сильнее.

Он стоял, чуть наклонив голову, и смотрел на меня так, будто тоже ждал от меня вспышки узнавания. В серых глазах мелькнуло что-то – смесь надежды и разочарования, почти незаметная, но я уловила.